Текст книги "Мир всем"

Автор книги: Ирина Богданова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Дома я кое-как перекусила и сразу рухнула на кровать, жалобно скрипнувшую под моим весом. Если лечь на бок, то сквозь тонкий матрац в тело впивались острые пружины. Мне не удалось раздобыть лучший матрац, но и этот казался мне пуховой периной принцессы на горошине.

Наверное, я задремала, потому что в сознание словно ниоткуда проник дробный стук в дверь. Я отмахнулась от него, как от назойливой мухи, но стук не прекращался, мало того, к нему прибавился высокий женский голос:

– Антонина, откройте пожалуйста, это я, Рая.

Какая такая Рая? Что ей надо? До меня не сразу дошло что Раей звали захватчицу моей прежней комнаты.

Безотчётным движением я пригладила волосы и села на кровати:

– Входи, не заперто.

Рая прижимала к груди свёрток и без перехода протянула его мне:

– Это вам. Я, честное слово, не носила. Мама от меня прятала, а я сегодня бельё перебирала и нашла.

Её щеки пунцово зарозовели. Она сделала шаг вперёд и положила мне на колени моё тёмно-синее шерстяное платье с широкой белой полосой отделки ворота. Я надевала его в театр или кино.

– Спасибо. Ты проходи, Рая, садись, – я обежала взглядом полупустую комнату без единого стула, и предложила, – вон, хоть на подоконник, он широкий.

– Там ещё коробочка. – Пристроившись на подоконнике, Рая сложила руки на коленях и выжидающе наблюдала, как я открываю жестяную коробку из-под монпансье.

Бусы! Бабушкины бусы! Как я могла про них забыть? Вспыхнув от радости, я достала багряную нитку кораллов с тусклой золотой бусиной посредине. В детстве я любила вертеться перед зеркалом, прикладывая бусы к себе и так, и этак, и бабуся не выдержала:

– Забери, Тонечка, себе. Я всё равно не ношу. – Она вздохнула. – Когда-то, ещё в гимназии, их подарил мне твой дедушка. Храни теперь ты. Мы жили очень бедно, и в гимназию меня зачислили на казённый кошт как отличницу. А семья дедушки была состоятельная. Ох, как они противились нашему браку! Думали выбрать невестку побогаче. А потом началась революция и деньги перестали иметь значение. Вот только бусы на память и остались.

Тогда мой ум занимал красивый мальчик из старшего класса (на поверку от оказался напыщенным и глупым) и поступление в педагогический техникум. Я положила бабусин подарок в коробочку, засунула в шкаф и достала лишь один раз – надеть на выпускной бал.

Улыбаясь, я приложила бусы к себе, и они с прохладной мягкостью скользнули по шее, словно меня погладила бабушка.

– Вы не обижайтесь на маму, Антонина Сергеевна, – жалобно сказала Рая. – Мама хорошая, просто очень несчастная из-за войны. – Я хотела возразить, что война всем принесла много горя, но Рая меня опередила и торопливо пояснила: – Нас папа бросил. Нашёл себе на войне какую-то медсестру. Даже в письме не сообщил. – Рая понурила голову и стала внимательно рассматривать свои ногти. – Нам написала она, его новая женщина, чтоб отца не ждали, потому что он любит только её.

Сквозь монотонный голос Раи наружу прорвалась затаённая боль. Я подошла к подоконнику и села рядом с ней.

– Я тоже знала девушек, которые разбивали чужие семьи. Их называли походнополевыми жёнами, сокращённо ППЖ. Войска – это люди, понимаешь, много людей, сотни тысяч, миллионы. Там смерть, там боль, и каждый день может стать последним в жизни, поэтому сознание меняется. Есть стойкие, а есть слабые духом. Не все могут выдержать разлуку. Дом далеко, а однополчане близко, вот некоторые и поддаются искушению.

– И всё равно, нельзя становиться предателем, – упрямо сказала Рая. – Лучше бы его убили.

Я охнула:

– Как можно, Рая! Ты что, его совсем не любила?

– Любила. – Она резко качнулась вперёд и обхватила ладонями колени. – Я его очень сильно любила. Он работал слесарем на электроламповом заводе и иногда приносил домой обрывки проволоки. Такой мягкой, тоненькой. Вечерами мы с ним сидели за столом и крутили из проволоки человечков и фигурки животных. Только у меня получалось плохо, а он смог сплести целый игрушечный огород с лошадками, кроликами и даже с петухом.

Я обратила внимание, что Рая называет отца только «он» и ни разу не сказала «папа».

– А я своего папу вообще не знала. Он умер ещё до моего рождения, совсем молодым. – Я положила руку Рае на плечо. – И не представляю, как иметь папу. Знаешь, я бы согласилась, чтобы папа нас оставил, если бы хоть раз, хоть один вечерок пришёл ко мне на несколько часов и скрутил фигурку из проволоки. Я бы её хранила. Мы не в состоянии изменить события и не в ответе за поступки других людей, но мы можем простить.

Собираясь с мыслями, я посмотрела в окно на летящие облака и сказала то, что тщательно хранила в тайне:

– У меня тоже был один очень дорогой человек. Лучшей разведчик в полку, весёлый, образованный, искренний. Мечтала, что закончится война, мы поженимся, поедем к нему в Новосибирск, я пойду работать в школу, а он вернётся в родной институт преподавать. Он обещал, что всегда будет рядом. Обещал.

– А потом? – Рая осторожно прикоснулась к моей руке. – Что случилось дальше? Он погиб?

Мои губы непроизвольно сложились в усмешку:

– Жив, здоров и в меру упитан. А дальше выяснилось, что у него в каждом полку по невесте. И все любимые. Представляешь? Само собой, ваша беда в тысячу раз тяжелее, но понять я могу.

– И ты его простила? – Голос Раи прозвучал тихо, как шелест книжных страниц.

– Простила. Но не сразу, конечно.

Я опустила подробности, как пару недель рыдала навзрыд, со злой яростью обрушивая проклятия то на голову бывшего жениха, то оплакивая свою забубённую головушку. Но надо было работать, регулировать движение, открывать войскам дорогу на Берлин. Артиллерия с обеих сторон фронта била безостановочно, перемалывая мои страдания в бесполезную труху. И однажды, вытаскивая из машины убитого шофёра, совсем молоденького мальчика, я вдруг поняла, что по сравнению со смертью мои душевные метания – полная ерунда, потому что страдания, даже самые горькие – частичка настоящей, полной жизни, с радостями и печалями, в отличие от тех, у кого уже не будет ничего.

– Простить, простить, – несколько раз повторила Рая, а потом сунула руку в карман и протянула мне открытую ладонь, на которой лежал скомканный проволочный человечек.

Рая

На фронтовиков Рая смотрела как на героев, а когда в их комнату вошла усталая девушка с чемоданом в руках, она была готова встать навытяжку и отдать ей честь. Но девушка со злостью кинула чемодан на стол и заявила, что они с мамой заняли её комнату. Сняв с головы пилотку, девушка отёрла ладонью потный лоб. По мятой гимнастёрке и запылённым сапогам понималось, что добиралась она издалека, может быть даже из самого Берлина, где расписалась на развалинах Рейхстага. Но самым позорным было то, что Рая сидела в чужом платье, после появления хозяйки, считай, украденным. Презрительный взгляд девушки горящей головешкой прожигал её насквозь, и Рая не знала, то ли ей прямо сейчас снять платье, то ли убежать. Съёжившись, она осталась сидеть на месте с отчаянно колотившимся сердцем. А потом мама учинила приезжей скандал. Если бы не тётя Аня, которая мигом пресекла ссору, Рая, наверное, разрыдалась бы.

– Явилась не запылилась! – выкрикнула мама в дверь, закрывшуюся за девушкой, когда та ушла. – Мы не виноваты, что тебя не убили!

Мама обладала взрывным характером с тяжёлой рукой, и Рая всегда старалась ей не перечить, но то, что произнесла она сейчас, звучало ужасно.

– Мама, – тихим голосом попыталась урезонить её Рая, – что ты такое говоришь?

– А что? – Мама припечатала стол ладонью. – Мы вселились на законных основаниях и своё никому не отдадим!

Рая встала и стала снимать платье через голову. От расстройства она забыла расстегнуть пуговку и путалась в рукавах.

– Оставь! – Мама дёрнула платье за воротничок. – Нам вместе с вещами комнату дали!

– Мама!

Рая всё равно стянула платье, оставшись посреди комнаты в трусиках и маечке. Ситцевая юбка нашлась в нижнем ящике комода, а кофту она натянула старую, со штопкой на рукавах. Так получилось, что свои вещи остались в разбомблённом доме, когда верхний этаж обвалился на шкаф с вещами. Пыхтя и обдирая в кровь руки, им с мамой кое-что удалось спасти, но большая часть нехитрого скарба погребена под грудой кирпичей без надежды на избавление. Рае хотелось догнать девушку и рассказать, что она никогда не взяла бы чужую вещь без разрешения, но соседка тётя Аня увела её к себе, а постучать и объясниться Рая стеснялась.

Антонина

Мой день рождения в октябре, и бабуся ласково называла меня осенней девочкой. Может быть поэтому я особенно чувствую осень, танцующую в хороводе воздушных паутинок и шорохах разноцветной листвы. Есть что-то успокаивающее в осеннем ветре. Он приносит с собой напоминание о первом снеге, похожем на кружевную шаль, и о хрустале тонкого льда на тёмных водах рек. Осенний ветер, в отличие от своего весеннего собрата, не будоражит кровь, а сбивает в стаи перелётных птиц, и они кружат над городом, оплакивая ушедшее лето с запахом земляники и скошенных трав.

Кроме того, осень – это первое сентября с весёлым гомоном детских голосов, с новенькими портфелями, с чисто намытыми окнами школы, похожими на волшебные зеркала, с радостным волнением новых встреч, словно полёт в неизведанное. Первое сентября уже сегодня, первое послевоенное Первое сентября! Я ждала его пять лет войны, бесконечно долгих и страшных.

Ещё с вечера я повесила на плечики тщательно отглаженное платье и приготовила портфель с чернильницей-непроливайкой, пеналом, носовым платком и карманным зеркальцем. Позже портфель станет хранить стопки школьных тетрадей, раздуется от важности и станет походить на футбольный мяч. В предвкушении знакомства с ученицами я долго крутилась с боку на бок, то впадая в дрёму, то борясь с желанием вскочить и немедленно бежать на урок.

А после полуночи хлынул ливень. Приподняв голову с подушки, я прислушалась к стуку капель по подоконнику и дальше сквозь сон постоянно гадала: закончится дождь к утру, сорвёт нам праздничную линейку или нет?

Под утро я забылась в полудрёме и вскочила от звонка будильника. Чтобы не проспать, я поставила его в ведро, поэтому грохот, наверное, слышал весь дом. Первым делом я кинулась к окну и облегчённо вздохнула при виде ясного неба с розовой полосой восхода над крышей соседнего дома. Первое сентября! Здравствуй, осень!

Раскинув по сторонам руки, я сделала в сторону окна глубокий реверанс и засмеялась сама над собой, представляя, как потешно выгляжу со стороны в сатиновой майке и синих спортивных трусиках – пижамой я пока не обзавелась. Халата у меня тоже не имелось, и мыться в ванную пришлось идти при полном параде, в платье, принесённом накануне Раей, и туфлях. Обувь я купила на барахолке – немного поношенную, но крепкую. Туфли с картонной подошвой я засунула в шкаф, и смотреть на них мне было противно.

Я перекинула через плечо полотенце и вышла в коридор, думая о том, что в ванной комнате есть небольшое зеркало и надо ухитриться соорудить приличную причёску, чтобы она не рассыпалась до конца рабочего дня.

Из комнаты Алексеевых доносилось звяканье посуды, и, судя по лёгкому запаху керосина, кто-то только что заправил керосинку. Радио на стене в кухне бодро провозгласило:

«Доброе утро, товарищи! Начинаем утреннюю гимнастику. Встаньте прямо, ноги на ширине плеч!»

Я улыбнулась: с утренней зарядкой вместо утренней сводки Совинформбюро мирная жизнь прочно входила в дома, и хотелось верить, что отныне и навсегда.

«Ходьба на месте. Раз, два, три, четыре…»

– О, кажется, вы наша новая соседка, – мягко произнёс за спиной приятный мужской голос. Вздрогнув, я резко обернулась. Он протянул руку и повернул рычажок выключателя. Тускло вспыхнула лампочка на витом голом шнуре, свисавшем с потолка.

На меня смотрел высокий мужчина лет тридцати. У него были светло-каштановые с рыжиной волосы и зелёные глаза болотного оттенка. С его плеча тоже свисал конец вафельного полотенца, но не подшитого, а отрезанного от куска материи, что выдавало отсутствие женской заботы.

– А вы… – я наморщила лоб, припоминая его имя, – …а вы Олег Игнатьевич, который вечно на работе.

– Точно! – В его взгляде промелькнуло лукавство. – Зато я знаю, что вас зовут Антонина. У нас в коммуналке тайны долго не задерживаются.

– Антонина Сергеевна, – поправила я его.

Он быстро согласился:

– Конечно, конечно. Вы не обижайтесь, просто мне назвали лишь имя. Лучше давайте я угадаю вашу профессию. – Он картинно приставил палец ко лбу и через мгновение просиял улыбкой. – Вы – учительница!

– Почему вы так решили?

Олег Игнатьевич слегка пожал плечами:

– Ну, это просто. Сегодня первое сентября, и на вас красивое платье.

Любой женщине льстит слышать про красивое платье, тем более, что синий цвет действительно шел мне к лицу, но из упрямства я возразила:

– Оно у меня единственное, как говорят: и в бой, и в пир, и в божий мир.

– И всё-таки вы учительница. Ведь правда?

– Правда. Теперь я снова учительница.

Мои слова его удивили:

– Снова? А прежде кем были? Стоп, я понял! Вы воевали. А я, увы, тыловая крыса, – он горько усмехнулся, – оббил все пороги в военкомате, и везде отказ. Впрочем, я вас заболтал. Прошу, – он сделал широкий жест в сторону ванной. – Если вам будет нужна помощь или возникнет желание пообщаться, то без церемоний заглядывайте в любое время. Соседи должны жить дружно!

В старой квартире о ванне не приходилось и мечтать – все мылись на кухне, в единственной раковине, а здесь была ванна! Самая настоящая, чугунная, на толстых гнутых ножках в форме львиных лап. Вплотную к ванне прилегала дровяная колонка с жестяным кубом для воды. Если не жалко дров, то пара поленьев – и из куба польётся горячая вода. Жильцы купались в ванной строго по графику, и моя очередь подходила послезавтра. Я уже предвкушала блаженство от неспешного мытья, после которого не грех напиться чаю с сушками и почитать хорошую книгу, желательно о любви.

Всю дорогу до школы я шла в приподнятом настроении, в коралловых бабусиных бусах на тёмно-синем фоне платья. Мне казалось, что все прохожие, глядя на меня, понимают одно: вот идёт учительница. Да не просто учительница, а Первая учительница!

Звание первой учительницы – это как орден, как маленький кусочек знамени, который ученики пронесут через всю жизнь. Они встретят на своём пути ещё многих учителей, замечательных педагогов и наставников, но первая учительница одна-единственная, и мне надо очень постараться, чтоб не обмануть ожидания своих учеников и родителей.

* * *

Они сидели, сложив руки на парты, и серьёзно молчали, мои девочки. Двадцать семь человек – первые послевоенные первоклашки, дети, выжившие в войне. Вчера я успела перечитать их анкеты.

Оле, которая испуганно смотрит на меня круглыми глазами, уже исполнилось девять лет. Оля вместе с мамой была в концлагере в Польше, поэтому пропустила два учебных года. Ничего, нагоним. Я ободряюще улыбнулась Оле, и она испуганно сжалась под моим взглядом, как зверёк, который научен прятаться поглубже в нору. Лара на первой парте смотрит на меня сквозь круглые очки с толстыми стёклами. Я знаю, что она умеет хорошо читать и считать, но заикается после того, как её засыпало в воронке после взрыва бомбы. Позади Лары сидят две болтушки-веселушки Катя и Маша. Они живут в одной квартире и, пока не привыкли к школе, жмутся друг к другу и крутят головами, словно любопытные сороки.

Наташе – девочке с толстыми короткими косичками – в ноябре исполнится восемь лет. Она пропустила один учебный год, потому что была в эвакуации у бабушки в Заполярье и ближайшая школа стояла в десяти километрах от их деревни.

В отличие от щекастых довоенных детей нынешние ученицы худенькие и малорослые, с бледной кожей городских детей на скудном рационе. Когда я смотрю на них, то самым главным приходит на ум желание наколдовать огромную кастрюлю наваристого борща или макарон с котлетами и накормить их до отвала.

Война перемешала детские жизни и судьбы в огромном общем котле, не разбирая, кому сколько лет, и класс вполне можно назвать сборным. О школьной форме пока мечтать не приходится, большинство одеты кто во что горазд, но всё-таки несколько девочек пришли в форме. Их коричневые платьица и белые передники празднично выделяются на общем фоне разномастной одежды, начисто постиранной и заштопанной. Но самое главное – у нас есть учебники. По одному на каждую парту, но есть! Библиотекарь Анна Павловна принесла их в класс, как величайшее сокровище.

Я взяла в руки букварь и показала ученицам. Неказистый, с рисунком школьников на бледно-коричневой картонной обложке, он был для нас сейчас самой лучшей книгой на свете, ключиком, открывающим двери во вселенную разума.

– Девочки, внимательно посмотрите на эту книгу и хорошенько её запомните. Она называется букварь. Как вы думаете, что означает такое название?

Мне в ответ полетели тревожные взгляды и тихое шушуканье. Я ждала, что кто-нибудь обязательно вспомнит про буквы и мы разовьём тему до нужного мне формата. И когда вверх взметнулась тонкая ручка на последней парте, очень обрадовалась.

– Вижу, кто-то уже угадал. Встань, пожалуйста, и назови себя, чтоб мы побыстрее запомнили друг друга.

У высокой девочки на худеньком лице выделялись огромные озёра серых глаз. Она дерзко вскинула острый подбородок.

– Я Валя Максимова. – Она перевела взгляд на букварь в моей руке и выпалила: – А будет на завтрак каша с хлебушком?

– Конечно, будет, не беспокойтесь! Сразу поле урока мы пойдём в столовую, а пока давайте подумаем про букварь. – Глядя на Валю, я попросила: – Валя, расскажи о своей семье. С кем ты живёшь?

Валя набычилась:

– Ни с кем.

– Как ни с кем? Так не бывает.

– Бывает.

Валя без разрешения опустилась на своё место и стиснула руки так, словно прилепила их одну к другой.

Я поставила себе зарубку в памяти: начать обходить семьи учеников именно с Валиной семьи. Что-то там не так.

Горячие бесплатные завтраки давали после второго урока. Истощённые дети войны постоянно хотели есть. Я без труда подмечала, как девочки радостно переглядываются в ожидании звонка со второго урока и их внимание начинает распадаться, подобно клочьям намокшей газеты.

Незатейливый завтрак – хлеб, каша с маслом и чай – для многих ребятишек оказывался спасением от голода и холода.

* * *

Постепенно я перезнакомилась со всеми обитателями моего нового места жительства. Всего в квартире числилось девять душ, что по меркам ленинградских коммуналок считалось малочисленностью. До войны я бывала в квартирах, где прописано больше двадцати человек. Помню, однажды на улице Гоголя мы с однокурсницей сдавали зачёт на дому преподавателю по педагогике. Зачёт мы сдали, но выходя обратно заблудились в катакомбах каких-то коридоров и коридорчиков. Дважды упирались в тупики, заваленные старым хламом, а в довершение ко всему мне на голову свалилась швабра, почему-то подвешенная под самый потолок. Пришлось стучать в ближайшую дверь и просить проводить нас к выходу.

Хотя эвакуированные ленинградцы могли вернуться к местам прописки только по вызову родных или предприятия, на вокзалы ежедневно прибывали переполненные людьми составы. Городу требовалась рабочая сила, поэтому по деревням ходили вербовщики на стройки, заводы и фабрики и приглашали желающих поехать трудиться по оргнабору на самые тяжёлые участки. Приезжие получали не постоянную, а временную, лимитную прописку, и чтобы стать ленинградцем, полагалось отпахать на производстве не менее десяти лет. В нашей квартире когорту лимитчиков представляла семья Крутовых – весёлая, шумная и добродушная. Через стенку до меня доносились то бурная возня мальчишек, то окрики их родителей, то дружный смех, частенько переходивший в песню, которую любила выводить хозяйка дома Маша. Как-то раз ночью я проснулась от страшного крика:

– Заряжай! Огонь! Ещё снаряд! Ещё!

Где я? Немцы прорвались? Едва не свалившись с койки, я вскочила на ноги и не сразу сообразила, что это кричит во сне отец Крутовых – невысокий увалень Витя, со шрамом наискосок по шее.

Ему в ответ раздались нежные увещевания Маши, неразборчиво бормочущей слова утешения. Наутро Виктор ничего не помнил. Он умывался в кухне, а Маша подавала ему полотенце, мягко пеняя:

– Перебудил всю квартиру вояка мой. Война закончилась, а он всё воюет и воюет, видать, не всех фашистов добили, затаились сволочи по углам и ждут своего часа, чтобы вылезти на свет божий.

Родители Крутовы трудились на фабрике, а сыновья ходили в соседнюю школу: старший Вася в пятый класс, а младший Энмарк во второй.

Все называли его Энка, и первое время я не могла взять в толк, каким образом у русо– пятого мальчугана с носом-картошкой и россыпью веснушек на щеках появилось заковыристое немецкое имечко.

– Да дура была, вот и назвали, – словоохотливо пояснила Маша, любовно отвесив сыну лёгкой подзатыльник. – У нас перед войной на фабрике словно поветрие какое– то прошло, называть детей по-новому. Вот и я поддалась, – она махнула рукой, – Энмарк – это значит Энгельс и Маркс. В войну, конечно, я за свою глупость полной лопатой неприятностей огребала. Редко кто не спрашивал, мол, не немцы ли вы? А какие мы немцы? Мы с мужем из Вологды на своих двоих по комсомольскому призыву притопали чернорабочими на погрузку-разгрузку. Может, и стоило бы переназвать Энку по-нашему, да вроде бы уже привыкли. Энка и Энка. У нас вон в третьем цеху подсобницу Революцией кличут, и никто не смеётся.

В первый раз я увидела Энку утром второго или третьего сентября, когда вышла из туалета. Он стоял напротив двери и смотрел на меня круглыми кошачьими глазами, и вся его конопатая рожица отображала крайнее изумление:

– А разве учителя ходят в туалет?

Откуда-то он знал, что я учительница, хотя за хлопотами я едва успела переброситься с соседями парой фраз и уж точно не сообщала о своём месте работы.

– Ты меня в школе видел? – догадалась я.

– Ага. Я в мужской во втором «А» учусь. А вы у малявок?

Я поправила полотенце, перекинутое через руку:

– Не у малявок, а у первоклассников. Ты в прошлом году таким же был. А учителя самые обычные люди, которые как все остальные едят, пьют и спят, а не только тетрадки проверяют да оценки ставят.

По-моему, Энка мне не поверил.

Прямо напротив моей комнаты жили муж и жена Алексеевы. Когда бы я ни выходила в коридор, за дверью Алексеевых немедленно раздавались осторожные шаги и шорох, словно кто-то приникал к замочной скважине. Долго гадать, кто там, не приходилось, потому что сам Алексеев возвращался с работы около пяти часов вечера. За сорок лет своей жизни он успел нажить внушительный животик, туго выпиравший из полотняного френча с двумя отложными карманами на груди. Облик Алексеева дополнял пухлый портфель коричневой кожи, формами повторявший живот хозяина.

Как объяснила мне Галя, глава семьи Леонид был большим человеком – товароведом на стройбазе. Галя знала про всех и всё и охотно делилась сведениями при каждом удобном случае.

– А стройбаза это что? – сама себя спросила Галя и сама себе ответила: – Стройбаза это дефицит. Я вон хотела подоконники покрасить, так пришлось к соседу на поклон бегать. Ни краски, ни кисточек, ни досок каких, про обои я даже не упоминаю – ничего нет! Весь жилой фонд после блокады едва не в руинах, всем стройматериалы надо. А где их взять?

Я подумала, что мне тоже не мешало бы покрасить подоконники и какой-нибудь фанеркой залепить кусок выломанного паркета, но клянчить к соседу точно не пойду. Пусть будет как будет, мне приходилось жить в гораздо худших условиях. Правда, довелось ночевать и во дворцах с витражами в каминном зале и наборным паркетом из ценных пород дерева.

Жена Алексеева Лиля не работала. Хорошенькая блондиночка в кудряшках, она была значительно младше мужа и повадками старательно изображала обиженную девочку с наивным взглядом голубых глаз. Я неизменно видела её в атласном жёлтом халате до пят и с малиновыми губами, накрашенными в любое время дня и ночи. Не знаю, чем Лиля занималась днём, потому что готовить ей не приходилось – Леонид приносил с работы тугие свёртки то с жареной курицей, то с рыбой, то ещё с чем-нибудь вкусным, пахнущим на всю квартиру забытыми запахами сытного довоенного времени. В общем, я поняла, что от безделья Лиля шпионит за соседями, впрочем, без всякого злого умысла.

Справа от Алексеевых жил инженер Олег Игнатьевич. Из общего ряда комнат его жилище выделялась прочной дубовой дверью со старинной латунной ручкой и неглубокой нишей в стене, где Олег Игнатьевич пристроил вешалку и калошницу, на которой стояла пара новеньких чёрных калош, выстланных изнутри синей байкой. С Олегом Игнатьевичем я встречалась в основном по утрам, когда он галантно пропускал меня вперёд в ванную. Изредка сосед появлялся в кухне, чтобы поставить на примус эмалированный чайник с розочкой на боку. Я заметила, что около него неизменно возникала Галя и начинала суетиться по хозяйству, невзначай кидая на Олега Игнатьевича короткие заинтересованные взгляды. Я не отношу себя к сплетницам, но в коммунальной квартире вся соседская жизнь видна, как яблоко на тарелке, и я уверена, что меня точно так же обсуждают со всех сторон и подмечают, во что я одета и чем занимаюсь. Правда, дома я в основном занималась школьными тетрадями и редко выходила из своей комнаты.

* * *

Не знаю почему, но на ум пришёл день возвращения в Ленинград, разговор с женщиной про Новодевичье кладбище и могилу генеральши Вершининой с изваянием Спасителя. Наверное, причиной воспоминаний послужила гроза, перемешавшая вместе небо и землю. Могучая стихия за окном напоминала о наступлении Первого Украинского фронта подо Львовом, когда снаряды артподготовки ложились так кучно, что линия горизонта багрово пламенела в клубах чёрного дыма, превращая день в ночь. От воя и грохота закладывало уши. Над головой чередой шли самолёты. С двумя флажками в руках я регулировала бесконечный поток машин, и от прохождения колонны танков земля под ногами ходила ходуном. Потная гимнастёрка намертво прилипла к спине, а пятки в армейских сапогах горели, словно ошпаренные в кипятке. Я стояла на посту уже восемь часов подряд, а колонны всё шли и шли. Мне казалось, что время замедлило бег и остановилось.

Непонятно откуда вдруг около меня возникла маленькая старушка, по брови закутанная в платок. Сначала я почувствовала лёгкое прикосновение к рукаву, как будто кошка тронула лапой.

Чтобы я расслышала слова, старушке приходилось кричать и вставать на цыпочки.

– Дочушка, я тебе помидорок принесла. Мабудь ты целый день не евши стоишь. У меня в хате небогато, возьми хоть помидорок.

– Мне некогда есть, бабуля. Да и паёк у нас хороший, армейский. И хлебушек дают, и кашу, и тушёнку.

Взмахом руки я перекрыла движение слева и подняла зелёный фонарь, пропуская на перекрёсток полуторки с солдатами.

– Дочушка, возьми, – настаивала старушка. – не побрезгуй. Не обижай старуху.

В тех местах Советскую армию жители не ждали. На построении командир роты довёл до личного состава, чтоб передвигались только группами и не отлучались из расположения части. По войскам ходили слухи о зверствах «лесных братьев» и о том, что им помогают целые деревни местных жителей.

– Встретят ласково, напоят, накормят, а утром не проснёшься. – Капитан обвёл взглядом наш строй и подвёл итог: – Еду брать категорически запрещаю! Были случаи отравления.

Бабуля смотрела на меня выцветшими глазами, похожими на болотную воду, и не верилось в отравленные помидоры или ещё какую-нибудь диверсию. Наверное, она угадала мои мысли, потому что заторопилась:

– Ты не бойся, доченька, я своя. С Донбасса я, из Луганска. У меня тут муж и дочка… – она запнулась, – были. Теперь одна я. Прогоните гадов, если жива останусь, то пойду обратно в Луганск. Хочу в свою землю лечь.

Бабуля поставила к моим ногам холщовую котомку с помидорами и отошла на обочину. В просветах между тучами пыли и дымным маревом я увидела у неё в руках икону. Со своего места я могла разглядеть только золотистый нимб в верхней части тёмной доски. Выставив икону как благословение, бабуля замерла, и я могу поклясться, что, проезжая мимо, водители сбрасывали скорость.

* * *

Я не особо стремилась подружиться с соседями по квартире за отсутствием времени, чтобы ходить к кому-то пить чай или болтать о всякой ерунде за мытьём посуды. Мне вполне хватало общения на работе. Знакомство с коллегами, дети, родители – я наслаждалась каждой минутой, проведённой в школе, и не хотела делить её на апельсиновые дольки.

Меня завораживали скрип мела по доске и напряжённая тишина, когда ученицы старательно выводили карандашами в тетрадке свои первые буквы, больше похожие на каракули. Мне нравились особая школьная тишина гулких коридоров во время урока и шумная суета переменок со строгими дежурными-старшеклассницами с красными повязками на рукавах. Школьницей я обожала дежурить, чувствуя себя почти учительницей.

Наверное, так остро радость от работы чувствуется только после войны или тяжёлой болезни, когда внезапно понимаешь, что выздоровел и возврат к пережитому ужасу больше не грозит. И ещё, стыдно признаться, но то, что каждый день я надеваю платье, а не гимнастёрку, заставляло меня смотреться в осколок зеркала и улыбаться глупой улыбкой счастливицы, вытащившей лотерейный билет с главным призом.

В первую неделю учебного года я, как положено по должности, начала посещать учеников и знакомиться с их семьями. Напротив фамилии Вали Максимовой в журнале посещений стоял восклицательный знак, и я пошла к ней к первой. При знакомстве Валя сказала, что ни с кем не живёт. Я видела, как жадно она ест завтрак в школьном буфете, и то, что в любую погоду кутается в потёртую вязаную кофту, из которой успела вырасти. Из её усталого, недетского взгляда проступало семейное неблагополучие, в котором мне надлежало немедленно разобраться.

Жила Валя на Среднем проспекте, в глубине двора с огромной непросыхающей лужей посреди разбитого асфальта. На квадратное каре двора с четырёх сторон давили стены грязно-жёлтого цвета с размытыми ржавыми потёками. Некоторые из окон ещё стояли без стёкол или были заколочены фанерой, но кое– где глянцево отсвечивали чисто вымытыми стёклами в обрамлении пёстрых занавесок. Сверившись с адресом, я подошла к парадной, около которой стояла девочка лет шести и прижимала к себе серого плюшевого зайца. Она внимательно осмотрела меня сверху донизу и придвинулась поближе:

– Тётя, у вас очень красивые часы. Можно послушать, как они тикают?

– Конечно можно.

Швейцарские часики из нержавеющей стали я выменяла в Германии на несколько пачек махорки у одного русского старика из «бывших». Совершенно седой и ссохшийся, он бойко поцеловал мне руку и сам лично надел часы на витом браслете: