Текст книги "Мир всем"

Автор книги: Ирина Богданова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Елизавета Владимировна

Заперев дверь за учительницей, Елизавета Владимировна прошаркала в комнату и посмотрела на портрет мужчины в чёрной профессорской мантии:

– Миша, ты слышал? Учительница просит меня взять на воспитание девочку, а я уже забыла, как обращаться с детьми. Миша, я старая и немощная, у меня голова трясётся. Правда-правда. Ты никогда не верил, что увидишь меня такой. Мне кажется, что за три года без тебя я состарилась на тысячу лет и превратилась в улитку, что прячется в своём домике. Но не могу отказать ребёнку в помощи. Ты одобряешь мой поступок? Обещаю, что выращу её, как родную. Тебе не придётся за меня краснеть. Когда она вырастет, я покажу ей твою коллекцию жуков и расскажу, что ты не позволил их съесть в блокаду и умер. Это был очень мужественный поступок, Миша, и ты должен знать, что я горжусь тобой.

С тех пор, как принесли похоронку на сына, Елизавета Владимировна разговаривала только с мужем и иногда с продавщицами, когда надо было указать, сколько взвешивать. Ей показалось, что на портрете губы мужа сложились в лёгкую улыбку, которую она любила до головокружения.

Много лет назад они познакомились – смешно вспомнить – благодаря ограблению некоей бандой Шапито. Циркачи, что ли? Семья Елизаветы Владимировны не имела великих ценностей, но всё же было жаль матушкино жемчужное ожерелье и парюру с цитринами работы мастерской Хлебникова, а если перевести украденное в продукты, то потеря становилась весьма ощутимой. Без всякой надежды на поимку разбойников Елизавета Владимировна всё же сочла необходимым сообщить о них в полицию, или как там они теперь назывались: ворам место на каторге!

Разгул преступности в Петрограде породил множество банд, которые соревновались друг перед другом кто изощрённее и ловчее. На убийства власти мало обращали внимание, но грабежи старались пресекать в корне, потому что все ценности буржуйского класса революционное правительство изначально считало национальным достоянием и планировало изъять их в казну.

Кроме Елизаветы Владимировны в кабинете коменданта стоял растрёпанный молодой человек и горячо требовал найти и вернуть ему золотую медаль, полученную от Всемирного общества энтомологов.

– Как вы не поймёте?! Для меня не имеют значения золотые часы и рубиновые запонки, да пропади они пропадом! Но медаль! Я её честно заслужил за исследование хитиновой оболочки мадагаскарского таракана и не собираюсь уступать её преступникам! – Молодой человек рассерженно пристукнул кулаком по столу, и комендант опасливо отодвинул в сторону чернильный прибор.

Усталые глаза коменданта обратились в сторону Елизаветы Владимировны:

– Вы тоже ограблены и тоже учёная?

Елизавета Владимировна приосанилась:

– Я поэтесса!

Она немного преувеличивала свою значимость, потому что её творчество исчерпывалось четверостишием в детском журнале «Светлячок», но ведь если тебя хоть раз напечатали, то ты по праву можешь называться поэтом или писателем.

Обратно из комендатуры ограбленные шли вместе. Михаил рассказывал ей об особенностях размножения насекомых, а она читала ему свои стихи и думала, что если бы не бандит Шапито, то она никогда бы не увидела солнечную улыбку Михаила Ильича и не заглянула бы в его глаза с частой россыпью золотистых искорок. В тот день она поняла, что любовь – самая вольная стихия на свете, не зависимая ни от бедности, ни от богатства, ни от времени года, ни от войны и мира, – она существует вне законов природы, но может обрести явь от беглого взгляда или от соприкосновения рук, лёгких, как крылья мотылька.

Антонина

Я шла домой уставшая, словно сутки отстояла на перекрёстке во время передислокации дивизий, когда машины идут сплошным потоком, не оставляя времени даже на глоток воды, не говоря уже о коротком отдыхе. Так происходило в июле сорок четвёртого, когда жара достигала тридцати трёх градусов и палящее солнце выжигало глаза и обмётывало губы сухой кровавой коркой. Пыль стояла столбом, и прохладный Ленинград казался недосягаемым миражом с далёкой звезды.

Несмотря на два трудных разговора с Елизаветой Владимировной и Валей, в душе гнездилось чувство удовлетворения. Если у них склеится дружба, то двумя одиночествами в мире станет меньше и Валя перестанет смотреть на меня затравленным волчонком в ожидании очередного удара судьбы. Да и Елизавета Владимировна должна знать, что кому-то нужна. Если вдуматься, то, решив свести их вместе, я сделала доброе дело.

Чтобы успокоить нервы, я прошла мимо своего дома и дошла до набережной Невы, жадно вдыхая свежий речной бриз. На противоположном берегу золотыми мазками отсвечивал купол Исаакиевского собора. Справа от меня вздымались вверх краны судостроительной верфи. Слева полукруглыми опорами ферм нависал над водой мост Лейтенанта Шмидта. Стройные пропорции особняков набережной Красного флота[4]4
  Набережной Красного флота возвращено историческое название Английская набережная.


[Закрыть] чёткой линией крыш подчёркивали грифельную серость неба в богатом убранстве серебристых облаков.

Я провела ладонью по шершавому граниту парапета на набережной. Сколько раз на фронте я мечтала, как вернусь сюда и встану лицом к Неве, чтобы рассказать ей, что она течёт по самому красивому городу на планете Земля. Хотя у каждого человека есть свой самый красивый город или деревня, мой только здесь и нигде больше.

Порыв ветра натянул пузырём потрёпанный красный флаг на барже, пришвартованной вплотную к берегу. Поёживаясь от холода, я вскользь подумала, что у меня нет ни осеннего, ни зимнего пальто, а только шинель и шапка-ушанка, но отмахнулась от мысли как от несущественной, настолько прекрасен был вид Невы со свинцово-тёмной водой, зажатой в массивное гранитное русло.

Я гуляла по набережной, пока окончательно не продрогла, но дома вместо чашки горячего чая меня ожидала Рая.

Она сидела на табуретке под вешалкой и при моём появлении вскочила:

– Антонина Сергеевна, как хорошо, что вы пришли! Говорят, на Московский вокзал пришёл эшелон из Сибири. С кошками! Представляете, с кошками! Привезли и выпустили. Пойдёмте скорее, пока коты не разбежались по всему городу.

От возбуждения Рая едва не подпрыгивала.

– Кошка? Кто сказал «кошка»? – Дверь комнаты Гали с треском открылась, и она вылетела оттуда в расстёгнутом халате, из-под которого торчала ярко-розовая комбинация.

– Что, у нас будет кошечка? – протяжно охнула красотка Алексеева с тарелкой каши в руках. – Чудесно! Я обожаю кошечек. Только надо посмотреть, чтоб она была не блохастая.

– Сама ты блохастая, – рявкнула Галя, – нас скоро крысы живьём сожрут, а ей блохастая не нравится.

– Товарищи, товарищи, – я подняла вверх руки, призывая к молчанию, – давайте сначала послушаем Раю.

– А что тут слушать? Надо собираться и бечь на вокзал. Может ещё не всех кошек разобрали. – Галя юркнула к себе и прокричала сквозь полуоткрытую дверь: – Я сейчас соберусь, я живо! Не уходите без меня!

Гвалт в коридоре выманил из берлоги Олега Игнатьевича. В костюме с галстуком и кепочке он неспешно шагнул нам навстречу:

– Дамы, кажется, вы собрались за кошкой? Я с вами. В качестве мужской силы.

– Сумку, сумку возьмите, – высунулся из своей комнаты Виктор Крутов, – моя-то хозяйка с мальчишками в кино ушла, а то бы они тоже подсобили.

Я подумала, что для полного дурдома нам не хватало только Маши с мальчишками, уж они бы точно украсили собой нашу разношёрстную гоп-компанию по отлову кошек.

Даже в таком большом городе, как Ленинград, слухи могут разноситься с быстротой реактивного снаряда из «Катюши». Около вокзала мы застали толпу людей, которые хаотично циркулировали перед входом, напряжённо переспрашивая друг друга:

– Кто последний за кошками? Вы не знаете, где кошек продают и почём?

– Куда становиться в очередь? Жена приказала без кота не возвращаться! – весело выкрикнул какой-то мужчина в шляпе, и ему тотчас вразнобой откликнулось несколько голосов:

– Сами ищем.

– Да небось железнодорожники всех кошек себе по блату разобрали, – сварливо пробурчала толстая женщина в плюшевой жакетке с картонной коробкой и пожаловалась: – Хоть бы какую-никакую кошчёнку оставили для развода. Так ведь нет! Вот хапуги!

Я растерянно посмотрела на соседей и перевела взгляд на Раю. Теребя в руках сумку, она едва не плакала с досады. Я взяла её за руку:

– Похоже, мы напрасно приехали. Никаких кошек здесь нет. Но зато мы прогулялись по городу.

– Я знаю, где могут быть кошки, – внезапно заявил Олег Игнатьевич. – Если их просто выпустили из вагонов, значит надо искать на путях.

Он говорил негромко и только нам, но его слова услышали и подхватили находящиеся рядом люди:

– На путях! Кошки на путях!

Взволновавшись, толпа зашевелилась и медленно потекла к дверям вокзала. Я почувствовала тёплое прикосновение к локтю и поняла, что Олег Игнатьевич взял меня под руку. Галя быстро искоса посмотрела на нас и отвернулась, но я заметила, как её лицо болезненно передёрнулось.

– Не надо, Олег Игнатьевич, уверяю, я не потеряюсь. – Я мягко высвободилась и подошла к Гале:

– Поедем домой?

– Нет. Вы как хотите, а я иду ловить кошку! Наверняка вдоль Лиговского проспекта мы увидим хотя бы одну. Хорошо бы найти колбаску, чтоб приманить, да где её взять? Кис-кис-кис! – Галя завопила так истошно, что две бабульки с кошёлками вздрогнули и перекрестились.

– Я пойду первым, – заявил Олег Игнатьевич, – хоть я не служил в армии, но зоркое зрение имею.

Огибая прохожих, он ледоколом двинулся на Лиговку, а я, Галя и Рая посеменили позади, как арабские жёны за своим шейхом. Те углы, куда мы заглядывали в поисках кошек, кишели крысами. Их было столько, что любая кошка и даже лев пали бы в неравной борьбе. Когда я заглянула в очередной мусорный бак, ко мне подошёл милиционер:

– Гражданочка, я уже с полчаса наблюдаю, как вы копаетесь в мусоре. Если вы мне немедленно не объясните свой поведение, то придётся пройти со мной в отделение для выяснения личности.

Я откинула со лба прилипшие ко лбу пряди волос и глубоко вздохнула:

– Вряд ли вы поймёте. Но я ищу кошку. Говорят, что из Сибири в Ленинград…

Он не дал мне договорить и усмехнулся:

– Эх, гражданочка, выглядите культурной женщиной, а верите всяким слухам. Стыдно. Никаких кошек никто не привозил. Идите по месту прописки и ложитесь спать, завтра рабочий день. А кошки пусть вам приснятся, говорят – к нежданным знакомствам.

Обратную дорогу мы ехали в мрачном настроении. Рая с Галей успели вяло поцапаться, а Олег Игнатьевич интимно шепнул мне на ухо:

– Лучше бы мы пошли в театр на «Летучую мышь».

– Зачем театр, если мы смогли побывать в цирке? Причем бесплатном и в виде клоунов, – огрызнулась я в ответ.

Он протяжно вздохнул:

– Ценю ваше чувство юмора, дорогая соседушка.

Квартира встретила нас каким-то бурным обсуждением на кухне.

– Что ещё случилось? – снимая туфли, простонала Галя и босиком пошла разбираться.

Мы с Олегом Игнатьевичем подтянулись за ней.

Прямо посреди кухни в кругу соседей сидел полосатый донельзя грязный одноглазый котяра и неспешно вылизывал вытянутую лапу. Рядом с котом стояли перепачканные сажей Энка с Васькой, и на их сияющих физиономиях можно было печь блины.

В воцарившейся тишине соседи молча уставились на нас.

– Принесли кошечку? – первой подала голос Лиля Алексеева.

– Не привезли котов, – отрезал Олег Игнатьевич, – ложная тревога.

– Так мы что, оставим этого? – пролепетала Алексеева, прячась за спину мужа. Её глаза округлились, как два медных пятака.

– Придётся, другого-то нет, – сказала Маша Крутова – мать Энки и Васи. – Как назовём?

– Фунтик, – предложила Алексеева. – У меня был котик Фунтик. Такой рыженький, с бантиком.

Котяра бросил вылизывать лапу и зло прищурился на Алексееву.

– Пионер! – мы назовём его Пионер! – внезапно брякнул Энка. – Отличное имя!

Алексеевы с тревогой переглянулись, Олег Игнатьевич сдержанно хихикнул. Маша Крутова по-матерински крепко трепанула Энку за ухо:

– Чтоб я такого больше не слышала! Разве ты не знаешь, что пионеры не коты, а юные ленинцы, будущие строители коммунизма? Назовём его, – она на секунду задумалась, – назовём его Мурзик или Барсик.

Но слово не воробей: вылетит – не поймаешь, потому что кличка Пионер прямой наводкой намертво приклеилась к бандитской морде кота, и отныне все называли его только так и никак иначе.

* * *

Не знаю, почему из всех соседей по квартире Пионер выбрал именно меня, но каждое утро я находила под своей дверью отборную дохлую крысу. В первый раз я наступила на неё голой пяткой и потом долго отмывалась в ванной под струёй ледяной воды из крана. В дальнейшем пришлось стать осмотрительной и запастись веником и совком, чтобы паковать истреблённых крыс в газету и выбрасывать в мусор по дороге в школу.

Где-то к ноябрьским праздникам, к моему огромному облегчению, крысы стали заканчиваться, но нет-нет, на моём коврике появлялся очередной сюрприз. Пару раз у меня мелькала озорная мыслишка подкинуть добычу Пионера под дверь Лили Алексеевой или Олегу Игнатьевичу, но я отметала её как неблагородную. Всё-таки добыча предназначалась мне, а значит, именно я оправдывала доверие кота Пионера. Правда, не знаю чем.

Приоткрыв дверь на щёлку, я обозрела чистый пол и смело пошагала в ванную мыться. В ожидании дани от подданных Пионер валялся на пороге кухни и при моём появлении изогнулся дугой и лениво поцарапал когтями пол. За время пребывания у нас он распушился, заблестел и научился нахально выпрашивать еду у всех без исключения.

Я вспомнила, что сегодня у моих учениц первая контрольная работа по арифметике, и улыбнулась. Наверняка они сейчас волнуются и переживают, не понимая, какое счастье – первая в жизни контрольная. Будут ли они помнить свои перепачканные чернилами пальцы и тихое шуршание счётных палочек посреди напряжённой тишины? Лично я первую контрольную запомнила огромной кляксой на всю страницу, которую я догадалась вытереть школьным фартучком.

Осеннее пальто я себе так и не купила и в школу ходила в армейской шинели со споротыми погонами. Около школы я увидела завхоза Николая Калистратовича и помахала ему рукой.

– Здравствуй, дочка!

Он называл меня только так, и от его бесхитростной ласки теплело на душе. Как славно, когда утро начинается с улыбки, и как важно, чтобы рядом был человек, который может улыбнуться тебе просто потому, что ты есть.

Я вошла в класс, когда по школьным коридорам прокатился весёлый звук колокольчика. Девочки встали и замерли.

– Садитесь. – Я бегло осмотрела класс и придвинула к себе журнал. – Абрамова.

– Я.

– Баранова…

– Здесь.

Моё перо летало по бумаге, проставляя галочки напротив фамилий.

Девочки вставали и садились, словно ветерок пролетал по классу.

– Максимова.

– Я.

Валя выпрямилась, и я в который раз подумала, что вместо угрюмой нервной девочки вижу перед собой нормального ребёнка с огоньком в глазах.

Где-то через неделю после октябрятского поручения Вале взять шефство над профессоршей Елизаветой Владимировной я подозвала её к себе после урока.

– Валя, расскажи, ты заходишь в Елизавете Владимировне?

Валя кивнула, и я заметила, что её косички аккуратно заплетены и перехвачены атласными ленточками.

– Да, захожу. Елизавета Владимировна научила меня играть в Ма Джонг.

– В Ма Джонг?

Я вспомнила карточки с иероглифами в руках Елизаветы Владимировны.

– Это игра такая, очень интересная. На карточках нарисованы всякие картинки – цветочки, веточки или буквы. И надо найти две одинаковые. А ещё Елизавета Владимировна сказала, чтобы я приходила к ней на обед и ужин.

Я поразилась, вспомнив, как профессорша общалась со мной жестами.

– Она что, разговаривает?

Валя посмотрела на меня с недоумением:

– Конечно, разговаривает. Елизавета Владимировна читала мне сказки про Ганса и Гретель, только в книжке буквы нерусские. Елизавета Владимировна обещала меня тоже научить, когда я буду получать по родному слову и чистописанию одни пятёрки. А я Елизавете Владимировне приношу воду и помогаю подметать пол, хотя она меня совсем об этом не просит.

Меня настолько поразили произошедшие перемены, что я смогла только пробормотать:

– Всё хорошо, Валя. Ты настоящий октябрёнок.

Закончив перекличку, я подошла к доске и написала примеры для контрольной. В воцарившейся тишине слышались лишь шорох карандашей по бумаге и старательное сопение. Я посмотрела на устремлённые на меня глаза:

– Начинайте работу, девочки, и помните, что лучше сначала решить на черновике, чем потом зачёркивать неправильный ответ в тетради.

В середине урока дверь тихо скрипнула, и в класс вошёл директор Роман Романович. Жестом он показал ученицам, чтобы те не вставали, и сел за последнюю парту.

Я никогда не имела ничего против открытых уроков, и директор имеет право наблюдать за учебным процессом. Но мне решительно не понравилось, что он ворвался в класс посредине контрольного задания. Наверняка он легко прочитал мои мысли, потому что подошёл после урока и примирительно сказал:

– Антонина Сергеевна, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет на большой перемене. У меня к вам небольшое поручение.

Хотя инспекторский визит директора не рядовое явление, я успела благополучно забыть о нём, потому что в начале большой перемены девочка Оля порвала нарукавник соседке по парте. Пока я разнимала спорщиц, читала нотации и мирила, прошло минут десять. И тут я вспомнила, что Роман Романович пригласил меня зайти. Кинув строгий взгляд на учениц, я попросила дежурных старшеклассниц не спускать глаз с малышей и обязательно дождаться моего возвращения.

К кабинету директора я подошла запыхавшись и быстрым движением пригладила волосы, которые постоянно выбивались из причёски.

– Роман Романович, простите, что опоздала, дети требовали моего вмешательства.

Он жестом остановил мой поток слов и подошёл поближе. Я бы сказала – так близко, что это оказалась на грани приличия. Я отодвинулась в сторону.

– Антонина Сергеевна, просматривая ваше личное дело, я обратил внимание на ваш очень красивый почерк.

Я почувствовала, что мои щёки зарделись от похвалы. Изысканный почерк был моей тайной гордостью, но знал бы кто, сколько слёз я пролила, когда бабуся заставляла меня по сто раз переписывать прописи.

Романа Романовича, похоже позабавило моё смущение. Он улыбнулся:

– Поэтому я хочу поручить вам подписать несколько почётных грамот к празднованию дня рождения товарища Сталина. Сами понимаете, работа ответственная и требует особого отношения. Надеюсь, возражений не последует?

– Нет, конечно! Я всегда рада помочь.

– Ну вот и отлично. Жду вас сегодня после уроков у себя в кабинете. В качестве компенсации обещаю обеспечить чай и печенье.

* * *

После уроков я освободилась около трёх часов дня, когда серый день за окном медленно готовился плавно перетечь в пасмурный вечер. В ноябре темнеет рано, и к шести часам на улице станет совсем темно. Но я любила ленинградский сумрак с жёлтыми каплями фонарей вдоль улиц и чернильной водой Невы с застывшими фигурами каменных сфинксов напротив Академии художеств.

В школьном коридоре свет ещё не горел. Я взяла под мышку портфель, набитый тетрадками с контрольной по арифметике, и постучала в кабинет директора.

– Роман Романович, можно? Я пришла подписывать похвальные грамоты.

Подняв голову от бумаг на столе, он быстро встал:

– Конечно, проходите, Антонина Сергеевна, я вас ждал.

Роман Романович зажёг настольную лампу, и на портрете Сталина на стене световой круг от абажура обрисовал руку с зажатой трубкой.

«Плохой пример для ребят», – искрой мелькнула в мозгу назидательная педагогическая мысль, тут же исчезнувшая от вида подноса с двумя стаканами чая. То, что Роман Романович собирался пить со мной чай, заставило меня смутиться. Совместное чаепитие наедине точно не входило в мои планы. Я вообще предпочитаю дистанцироваться от начальства, почитая за благо собственную независимость.

Меня вгоняли в краску излишне настойчивые взгляды директора и его предупредительный тон, когда он поставил передо мной стакан чая в ажурном подстаканнике и придвинул коробку конфет с рисунком огромной аляповатой розы на чёрном фоне.

– Угощайтесь, дорогая Антонина… – как бы невзначай он проглотил моё отчество, и мне стало окончательно не по себе.

Конфеты, да ещё в коробке, при нашей карточной системе представляли собой роскошь из коммерческих магазинов, где продавались за непозволительные, на мой взгляд, деньги. Я подумала, что в коробке наверняка лежат конфеты-ассорти с давно и прочно забытым вкусом праздника.

Я решительно отказалась:

– Спасибо, я только выпью чаю без сахара. Не люблю сладкого.

– Неужели совсем не любите?

– Совсем, – бодро соврала я, чтобы отвязаться от назойливого внимания.

Конфет хотелось ужасно, и я села так, чтоб коробка оказалась вне поля моего зрения и случайно не притянула заинтересованный взгляд. В полном молчании я чуть ли не залпом выпила свой стакан чая и со стуком поставила его на поднос:

– Спасибо большое, но давайте поработаем. Я хочу сегодня успеть посетить двух учениц.

Про учеников я придумала только что, но мысленно пообещала себе действительно сходить к Миле Вороновой и Наташе Звягиной. Впрочем, проблем в семьях Вороновых и Звягиных не ожидалось, девочки были умненькие, ухоженные и весёлые.

– Вот, пожалуйста, располагайтесь. Садитесь на моё место, так вам будет удобнее.

Чем настойчивее Роман Романович хлопотал вокруг меня, тем больше мне хотелось вырваться из кабинета на волю. Если бы кроме нас в кабинете оказался ещё кто-то, я чувствовала бы себя свободнее. С надеждой прислушиваясь к шагам за дверью, я положила перед собой листок Почётной грамоты. Наверху по центру листа был напечатан портрет Сталина в полукружье венка из колосьев, под ним располагалась надпись «Почётная грамота», а дальше шли пустые строки, подлежащие заполнению.

Роман Романович встал позади меня и положил руку на спинку стула.

– Первую грамоту мы напишем нашему завхозу Николаю Калистратовичу. Как думаете, Антонина?

Он вторично, словно бы невзначай, недоговорил моё отчество.

Я упрямо подсказала:

– Антонина Сергеевна.

Директор упорно нависал над моей головой, диктуя данные, которые я старательно вписывала в грамоты, но его присутствие придавливало мою руку с пером каменной скованностью движений. Вместо изящной лёгкости штриха мне приходилось сосредоточиться на том, чтобы не посадить кляксу. Я вспотела от напряжения, как мои первоклашки во время контрольной. Минуты падали мне шею тяжёлыми горячими каплями, а всего несколько грамот казались нескончаемыми фолиантами средневековых писцов. Честное слово, лучше бы я отстояла десять часов на перекрёстке в метель и гололёд, чем подписала десяток похвальных листов со знакомыми фамилиями.

Домой я приползла выжатая как лимон и наверняка такая же жёлтая. Кот Пионер сидел на табуретке в прихожей, и по его довольной морде я с холодком ужаса поняла, что на коврике перед дверью мне приготовлен очередной сюрприз.

* * *

Мне снилась дверь. Огромная, тёмная, окованная по периметру полосами почерневшего железа. Дверь располагалась в нише незнакомого дома из серого тёсаного камня, без единого окна. С козырька крыши свисала длинная цепь, и когда ветер раскачивал её, звенья со скрипом лязгали друг о друга.

Я не заметила, день или ночь, настолько сизый мрак заполнял собой пространство вокруг. Я знала, что должна во что бы то ни стало распахнуть дверь, потому что там, внутри, моя дорогая бабуся. Напрягая силы, я тянула за медное кольцо, вделанное вместо ручки, упиралась ногами и рвала на себя, но дверь стояла неприступным монолитом. Со слезами и криками я царапала дверь пальцами и озиралась в поисках ножа, палки или ещё чего– то подсобного. Чувствуя, как от бесполезных усилий ломаются ногти, я жалела, что не привезла с фронта парочку гранат для направленного подрыва препятствия.

– Бабуся! Подожди, я скоро.

Я размазала по щекам слёзы и проснулась, успев уловить принесённый ветром ответ бабуси:

– Я молюсь о тебе, Тоша, помяни меня.

– Бабуся, я помню о тебе всегда, а поминать не умею, прости меня!

– Помяни…

Стук сердца грохотом отдавался в ушах. Рывком поднявшись с кровати, я услышала деликатный стук в дверь и обеспокоенный голос Олега Игнатьевича:

– Антонина Сергеевна, вам не нужна помощь?

Наверное, я кричала во сне. Чтобы прийти в себя, я крепко растёрла уши ладонями – отличный метод, который мы применяли на войне, если приходилось работать сутками без перерыва. Стук в дверь повторился:

– Антонина Сергеевна, это я, ваш сосед.

– Спасибо за заботу, Олег Игнатьевич, – хрипло отозвалась я. – Всего лишь дурной сон.

Будильник показывал шестой час утра. Пора вставать. Пока разожгу примус, пока закипит чайник, пока умоюсь и оденусь, сон выветрится без остатка. Я вспомнила, что вчера забыла перешить воротничок на платье. У меня было два воротничка на одно платье, а если раздобуду толстые белые нитки и крючок, то свяжу себе третий. Вдев нитку в иголку, я пристроилась под лампой, одиноко свисавшей со шнура на потолке. Абажуром и настольной лампой я пока не обзавелась, хотя настольная лампа числилась в ближайших планах. За несколько послевоенных месяцев моя комната немножко обросла вещами, включавшими в себя комод (мне он достался по дешёвке из соседнего дома), коврик перед дверью, большой плетёный сундук, куда я складывала постельное бельё, и горшок с фикусом – его принесла Рая. На комод со шкафа переехала немецкая фарфоровая пастушка и, судя по выражению лица, удивлялась, в какую нищету попала из богатого бюргерского дома.

Стежок за стежком, а я заново прокручивала в уме ленту странного сна с запертой дверью. Он казался настолько реальным, что я проверила, не ободрала ли ногти о железную обивку. Бабуся просила меня её помянуть. Я опустила шитьё на колени и задумалась. Обычно поминовение заключалось в стопке водки, покрытой кусочком хлебца и посыпанной на могилку крупе для птичек. Но бабуся и мама похоронены где-то в общем рве, кроме того, я была совершенно уверена, что бабуся хотела от меня нечто иное, тем более, что ни она, ни я водку не пили.

Конец ноября в Ленинграде выдался сырой и тёмный. Пока я добиралась до работы, ветер несколько раз предпринимал злую попытку толкнуть меня в спину. Но я стойко держалась на ногах, обходя осенние лужи.

Плохая погода – не повод для уныния, особенно если вспомнить, что из булочной тянет свежим хлебом (пускай по карточкам, но он есть в достаточном количестве), в водопровод поступает вода, а в домах горит свет. Тем, кто пережил войну и блокаду, грех жаловаться на временные трудности, надо работать, поднимать страну и смотреть в будущее с оптимизмом.

Выпалив про себя тираду, я ввалилась в тёплый вестибюль школы, уже наполненный звоном детских голосов. Учителя раздевались в закутке, отделённом от основной раздевалки фанерной перегородкой. Неподалёку разговаривали две уборщицы. Я не вникала в чужую беседу, пока слух не выхватил слово «помянуть».

– Сегодня же Михаил Архангел, – скороговоркой сыпала юркая старушка Анна Ивановна. – Пойду в церковь, помяну сына с мужем. Панихидку закажу, свечки поставлю, глядишь, на душе полегче станет.

При виде меня уборщицы замолчали, а во мне словно что-то встрепенулось и затеплилось: церковь, конечно! Вот что имела в виду бабуся! Я перевела дыхание, окончательно отрешаясь от странного сна – ночные образы напоследок стукнулись в тяжёлую дверь и растворились при свете дня. Я задумалась: в церковь учителям дороги нет, увидят – уволят с треском. Кроме того, я понятия не имела, где в Ленинграде открытые церкви. Внезапно вспомнились слова случайной женщины про Новодевичье кладбище и про то, что ходить на кладбище никто не запрещает, и решение пришло само собой.

Обычно после уроков я задерживаюсь в школе на пару часов, чтобы подготовить класс к завтрашнему дню, поговорить с другими учителями или сходить в библиотеку подобрать методический материал. Но сегодня, едва закрылась дверь за последней ученицей, я понеслась в раздевалку и надела шинель со скоростью бойца во время объявления тревоги. С Васильевского острова до Новодевичьего кладбища придётся долго добираться на двух трамваях, и хотелось бы засветло попасть в нужное место.

Подумалось, что сразу же по моём приезде в Ленинград незнакомая женщина не зря упомянула про могилу генеральши Вершининой, словно знала, что мне пригодится. Я много раз замечала, что судьба часто указывает на правильные шаги, только мы почему-то не слышим её подсказок и продолжаем с упорством гнуть свою линию.

Мне повезло, что трамвай нужного номера подошёл почти сразу. Я протиснулась к окну на задней площадке, чтобы не пропустить вид с моста Лейтенанта Шмидта, когда отблески ноябрьского солнца обольют осенним золотом фигуру Ангела на шпиле Петропавловского собора и блёстками заиграют на тёмной ряби Невы. Около Гостиного Двора мне опять подфартило с пересадкой и даже нашлось место около суровой кондукторши с крутыми черными локонами из-под синего форменного беретика. Маленькой я мечтала стать кондуктором и носить такую же кожаную сумку с прикреплёнными на грудь рулонами трамвайных билетов. Говорят, в блокаду, когда на линию двинулись первые трамваи, люди плакали и целовали их металлические борта, а я тогда уже служила.

Милый ленинградский трамвай! Мне захотелось погладить край деревянного сиденья, ощутив пальцами лакированную гладкость досок. В начале войны на трамваях подвозили боеприпасы на линию фронта, которая подступала вплотную к городу. А зимой сорок второго трамваи встали, и оборванные провода мёртво лежали на земле, пока окончательно не вмёрзли в ледяную корку. Под приглушённый шум пассажиров и короткие звонки трамвайного сигнала мысли перекинулись на предстоящую встречу с кладбищем, и я поняла, что волнуюсь.

Трамвай остановился около здания бывшей церкви с обрубленными куполами. Даже обезглавленная, она поражала чистотой форм и величественностью. Покопавшись в памяти, я вспомнила, что на Международный проспект[5]5
  Международный проспект – ныне Московский.


[Закрыть] выходил фасад Воскресенского собора Новодевичьего монастыря, ограждённый длинной каменной стеной. Впереди в нужном мне направлении шли две женщины в платках, повязанных по-крестьянски вокруг горла. Навстречу с тросточкой важно вышагивал одышливый старик с тростью в руках. Встретившись со мной взглядом, он демонстративно повернулся в сторону собора и перекрестился, словно бравируя своей храбростью.

Погнутая калитка на одной петле пропустила меня во двор с лоскутными кусками разбитого асфальта. Справа от собора шли корпуса хозяйственных флигелей. Женщины в платочках уверенно двигались вперёд, и я пошла за ними, едва поспевая за их быстрой походкой. Нас, переживших войну, руинами не удивить, но одно дело разруха, нанесённая рукой врага, и совершенно другое – сознательное уничтожение истории своей страны. Разорённый, но всё ещё могучий монастырь придавливал к земле немым укором одних за то, что сотворили, а других за то, что позволили сотворить.