Текст книги "Музыка войны"

Глава девятая

Прошло несколько месяцев с той восхитительной поездки. Несколько серых, студеных, полных удручающих событий месяцев. Несмотря на то, что между Россией и Украиной были подписаны Минские соглашения, предусматривавшие прекращение огня как со стороны Донбасса, так и со стороны Киева, вскоре военные действия возобновились. Сначала украинские военные обстреляли автобус с мирными жителями на Донбассе, а затем началась перестрелка с обеих сторон, и мирные граждане Донецка и Луганска продолжили погибать. Стало очевидно, что никакие соглашения не заставят Киев изменить свое отношение к отторгнутым землям, а оно заключалось в том, что людей на Донбассе считали отщепенцами, предателями, самое существование которых было ошибкой природы.

А затем в конце февраля напротив Кремля убили Земцова, и мне, как и многим моим соратникам, стало ясно, что на этом власть не остановится. Оскального таскали по судам, то смягчая приговор, то вменяя ему новые нарушения закона, и все мы знали, что это вопрос недель, быть может, месяцев, когда его упекут за решетку.

В московском воздухе витала весна. Черные гроздья веток берез, кленов, дубов покрывались нежно-зелеными изумрудами, совсем крошечными, едва различимыми, но все же столь странными для глаза, привыкшего к темно-седым сочетаниям зимы. Лужайки скверов, пусть еще без цветочных клумб, без многотравья, а все-таки покрывались таким же нежным зеленым пушком. А сам воздух: прогорклый, землистый, влажный – казалось, раздирал носоглотку, непривычную к таким богатым соцветьям запахов. Прохожие стали стройнее: они спешили взад и вперед в тонких пальто и совсем легких куртках – порой даже в пиджаках, как будто от этого могли ускорить приближение жаркого лета.

Темнело теперь поздно, и несмотря на то, что был вечер, я еще мог разглядеть старинные здания Никитской. Я забирал Катю после занятия, чтобы увезти к себе домой: нам предстоял трудный разговор. Задумавшись, я вышел из машины и неожиданно взгляд мой потонул в густой алой влаге, разлившейся на самом краю небосклона, вдали, за жилыми домами. Странные краски словно прорывались из чужих земель, рваными неравномерными лучами захватывая небо и довлея над московскими улицами. Казалось, где-то шла война, о которой мы не знали, где-то проливалась кровь, которую мы не желали замечать.

Из этих мрачных раздумий меня вырвала Катя, она выпорхнула из здания банка и тут же оказалась рядом со мной. Я едва прикоснулся губами к ее бледному лицу, на котором словно в тисках были сжаты брови и линии яркого, хорошо очерченного от природы рта.

Дома сразу после легкого перекуса я усадил ее за компьютер и стал требовать, чтобы Катя рассказала мне, каким ей представляется наше будущее. Дело в том, что уже около месяца я беспрестанно отправлял ей предложения работы в разных странах, на которые я откликался, порой даже проходил собеседования. Всякий раз я просил ее изучить сведения о той стране, куда я писал – чтобы не только я, но и она была готова ответить, соглашаться мне на предложение или нет.

Однако именно теперь вопрос, зревший столько недель, стал особенно важным, ведь я с успехом прошел два собеседования в американскую компанию, на позицию в их немецкий офис, стало быть, наступил поворотный момент в нашей жизни. Германия была так близка к России, что делало путешествия недорогими и вполне возможными, стало быть, это не был полный и безоговорочный отрыв от родных и близких. Более того, это была страна со всеми возможными социальными льготами, пенсией, прекрасной работой профсоюзов, наконец, это было цивилизованная и культурная страна, что я не мог утверждать о своей Родине. Все эти доводы так и крутились в моей голове, оживляя в воображении дни нашего будущего безмерного счастья после переезда в Берлин.

– Ну как, ты смотрела примерные расходы на все в Германии?

Не дождавшись ответа, я торопливо заговорил, открывая таблички на компьютере, чтобы показать Кате все сметы, что я составил. Отчего только я так торопился? Отчего голос стал неродным, как будто заимствованным у кого-то… у какого-то подростка? И тут меня осенило: Катино лицо со сжатыми уголками губ и хмурым взглядом совсем не поощряло меня открывать перед ней все свои замыслы.

– Получается, что жилье с коммуналкой выйдет в порядка восьмисот евро. – Говорил я. – Затем, не забыть вычесть налоги из зарплаты. Это порядка сорока двух процентов. Я замучился разбираться в их налоговой системе, она очень запутанная. Если мы поженимся и у нас родятся дети, то налог снизится, представляешь?

– Сорок два процента! – Выдохнула Катя.

– Да, это немало, но ведь и у нас социальные взносы тоже есть, просто мы их не видим.

– Я знаю. Но тебе предложили ставку как в Москве, разве нет? Только с учетом этих налогов она становится ниже.

– Именно поэтому я тщательно все рассчитал, чтобы не уйти в минус. Хорошо хоть мы с тобой здесь не брали квартиру в ипотеку, а то было бы намного сложнее.

– Н-дааа!

Она бросила на меня долгий, пронзительный взгляд, понять который я был бессилен; быть может, и она не понимала саму себя, так странно менялось выражение ее прекрасного, строгого лица.

– Расходы на питание, транспорт. Затем сотовая связь, Интернет. Парикмахерские. Получается впритык, но остается евро двести, это будет наш запас на всякий случай.

– Забудь про кино, рестораны, одежду, обувь, я уже не говорю про детей!

– Да ведь… да ведь это только первый год будет таким! Потом я пойду на повышение или начну искать работу получше. Будут у нас дети, не переживай, я и сам хочу настоящую семью. Так что же? Кстати, почему ты все-таки не читала ничего на том форуме, ссылку на который я тебе сбросил? Ты как-то несерьезно относишься к нашему переезду, Катя, мне это не нравится. Я всем занимаюсь, все на себе тащу.

Тогда-то произошло то, что не оказалось для меня неожиданностью; поразительно, но я и сам не осознавал, что все последние недели ждал именно этого: она закатила глаза, ее разрывало от досады, как будто я донимал и донимал ее, и вот наконец терпение ее лопнуло.

– Ты все решил, я так гляжу. А как же моя работа? Я ведь не программист, как ты… Для меня имеет значение, в какой стране я живу.

– И тебе найдем работу обязательно, чтобы и ты не скучала…

– Какую? Мыть полы или посуду?

– Ну почему ты так говоришь? Что, в Германии нет консерваторий? Или оркестров? Или, быть может, русские музыканты имеют дурную славу? – Последние слова я произнес с особенным сарказмом, ведь я был уверен, что одно только русское музыкальное образование даст Кате возможность работать там, где она захочет.

Она сопела, ноздри ее широко раздувались, казалось, все внутри нее закипало и восставало против меня и всего того, что было во мне; я впервые видел ее такой. Но чем, чем я мог заслужить ее ярость?

– Ты никогда не поймешь меня! Прав был Леша, когда сказал, что повар-китаец и тот понимает меня лучше, чем ты. А ведь он даже не говорил по-русски!

– Что? Какой еще повар?

– Тогда, в Париже, в китайском ресторане… когда ты вышел в туалет…

– И он так сказал? А еще друг называется… Он что, к тебе клинья подбивал?

– Да какие клинья… Ревнуй сколько хочешь, суть от этого не меняется!

Катя вскочила со стула и ушла на кухню, где она села за стол, подобрав руками колени, как ребенок. Я знал, что нужно дать ей остыть, но неведомая сила влекла меня за ней, и вот я уже был на кухне, только вид ее, обиженный, насупленный, лишил меня последних слов. Тогда я сел на табурет спиной к стене и боком к Кате, чтобы наши испепеляющие взгляды не скрещивались меж собой.

Какие мысли проскальзывали в этот час в моем сознании, какие мысли съедали меня изнутри, как муравьи! Я не мог не думать о том, что всегда знал о мелких недостатках Кати, ее ограниченности, закостенелости, неспособности воспринять что-то отличное от ее убеждений, открыть для себя неведомый мир, новые возможности, вот только сам же я все время утихомиривал эти сомнения, внушая себе, что то были ничтожные препятствия и разногласия, которые не только не помешают нашему счастью, но и не повлекут за собой крах отношений, полный боли и огорчения.

Прошел, должно быть, час, когда я совладал с собой и попытался заглушить собственную ярость, вернув холодный ум. Казалось, и Катя остыла, так равнодушно стало выражение ее лица, необыкновенно красивого в этом освещении, как будто просвечивающего насквозь, настолько белого, с темными дугами бровей и чертами почти алых губ.

– Все-таки скажи мне, что именно я не в силах понять. Может быть, в этот раз я все же пойму тебя. По крайней мере, так будет честно.

– Может быть, я не умею этого выразить.

Я издал смешок; легкая улыбка скользнула и по ее лицу.

– Тогда как я смогу понять тебя? Ведь я не читаю мысли.

– Да.

Она глубоко вздохнула, будто набираясь сил перед долгим забегом или поднятием в высокие горы.

– Вижу все это как наяву, уже заранее знаю, как оно будет… Вот соглашусь я последовать за тобой, уеду за границу… Быть может, когда-нибудь буду даже работать в Вене… Все это будет звучать так красиво в резюме или рассказах друзьям или родственникам. А на деле… Будут меня поздравлять, будут знакомиться со мной люди, и мое руководство всем будет говорить: «Да ведь она из России». Тогда меня будут спрашивать, скучаю ли я по своей стране, будут жалеть меня, когда я буду отвечать, что очень скучаю, а затем скажут: «Но ведь здесь-то вам намного лучше!» И знаешь, что я им отвечу?

– Что?

– А ничего. Потому что там не будет ничего, что лучше, чем в России.

– Но ты же там еще не жила…

– Ну хорошо! – Перебила она меня, не слушая. – Допустим, врать я научусь, буду кивать в знак согласия, как мартышка… Но дело-то в другом! Наша классическая музыкальная школа считается одной из лучших в мире, одно слово «русский» в мире музыки так многое значит… Но, уехав за границу и устроившись там, мы как бы говорим: мы не лучше, мы хуже вас, но мы хотим примкнуть к вам, чтобы быть с лучшими, а не с теми, кто хуже. А все-таки всегда, всегда мы будем хуже вас, потому что мы русские, и этого не изменить. Так скажи мне, Саша… Разве можно добровольно, не под пытками, признать что-либо подобное, сказать прямо: «я русский, я хуже, я ниже любого европейца»?

– Да с чего ты взяла все это? Это просто переезд, просто жизнь в новом месте. Это вовсе не значит, что мы с тобой отбросы какие-то. Ты не представляешь, каким многокультурным стал западный мир! Там живут люди из самых разных стран, никто не смотрит на твою национальность.

– Я бы поверила в это… Если бы все вы не утверждали без устали обратное: что европейцы культурные, цивилизованные, в отличие от нас, варваров-русских.

– Разве из этого следует, что мы хуже европейцев?

– А разве нет?

– Так и в чем мы не правы, скажи мне? Ты не согласна с тем, что европейцы культурнее нас?

– Ты даже не понимаешь, кому ты это говоришь. Ведь я работаю в культуре, в искусстве! Стало быть, и моя музыка какая-то другая, она… хуже их музыки?

– Да я же говорю про другое, про воспитание…

– Ах, так мы с тобой неумытые и невоспитанные…

– Речь вовсе не о нас с тобой! Про остальных людей… «ватников»…

– Разве ты не понимаешь, что, оскорбляя своих сородичей, ты оскорбляешь прежде всего себя? Что, в Германии нет дураков или подлецов? Там какие-то другие люди? Там в школах даже урока литературы нет! Немцы просто не читают художественную прозу, не считают ее за надобность, за необходимую часть развития человеческой души.

– Там другая… власть. Ты просто высасываешь из пальца причины, чтобы не ехать. Суть в том, что мы с тобой лучше большинства из немцев, и Германия только выиграет от нашего переезда, это все не попытка расписаться в собственной ущербности, скорее… наоборот!

– Но я именно так это ощущаю, потому что там мы всегда будем чужими, и все там будет чужим – нам.

– Совсем недавно в Париже ты говорила другое.

– И я верила в то, что говорила. А теперь не верю. Повзрослела, наверное.

– Повзрослела? За несколько месяцев?

– А что тебя так удивляет? Может быть, все эта истерия вокруг России на меня так подействовала. Или новые смерти детей на Донбассе. Дети – инвалиды войны, и это не где-нибудь далеко, это наши русские дети.

– Вот именно! В этом заключено все, все что я так ненавижу! Если бы не Россия, Донбасс никогда бы не отделился, и не было бы этих смертей и ранений.

– Донбасс был бы нацистским!

– Сказочки для простофиль! Да даже если и так, пусть нацистским, зато люди не погибали бы! В нашей стране тирания, мы сами от фашизма в двух шагах… Людей сажают за «лайки»…55
  Автор категорически не согласен с высказыванием персонажа Александра


[Закрыть]

– Что-то никого из наших знакомых не посадили, а я благодаря тебе знаю столько инакомыслящих с самыми крамольными постами. Все эти вбросы про «лайки» – чушь, никогда в это не поверю.

– А Земцов?

– Тем более! Только самая иезуитская власть могла додуматься до такого: принести в жертву собственного подельника, чтобы обвинить в этом Кремль. Да и где сделали это? Чуть ли не на Красной площади!

– Да ты с ума сошла? Совсем рехнулась! И ежу понятно, кто его заказал!

– Ежу, может быть, и понятно, в силу ограниченных умственных способностей. Скажи, и наш правитель попросил это сделать именно у Кремля, чтобы точно на него подумали? Смешно! И потом, тогда почему Оскального не трогают?

– И до него доберутся…

– Бред… Если бы хотели избавиться, сделали бы это незаметно, подстроили бы автокатастрофу или что-то похожее. Такой цирк ставят только на Западе. Саша, мой старший брат рассказал, как он хотел сделать перевод на дело Оскального, на криптокошелек, но в последний момент решил зайти в него и посмотреть, кто сколько переводит… Так вот, он увидел там несколько переводов, которые не мог сделать ни один миллиардер: слишком крупные суммы. Такие крупные суммы могли перевести только из бюджета США… Когда он об этом стал писать на всех форумах, организаторы наконец догадались, стали давать разные номера кошельков для простых смертных и для своих главных спонсоров.

– И я должен в это поверить?

– Саша, это мой родной брат! Он тоже был одержим Оскальным, как и ты, но в один миг остыл и отвернулся от всей этой затеи…

– Ты что-то не так поняла, или он… Да и потом, даже если Штаты нам помогают, в этом нет ничего зазорного. А для меня все-таки выбор очевиден: в Европе всегда будет лучше, чем здесь, потому что здесь никогда ничего хорошего не будет.

– А я думаю, что хорошее все-таки здесь будет, хотя бы потому что я буду здесь. – Катя сказала это со злым смехом в голосе, таким, какой я никогда не слышал от нее, и тут меня осенило, и тяжелая мысль будто обухом ударила по голове, я наконец постиг, какой она была настоящей: злонравной, ехидной, своевольной и непробиваемо глупой.

– Да я ведь говорю про другое… Ты – музыкант, ты в любом месте будешь востребована, музыка не имеет национальности.

– Музыка – всего лишь оболочка, отождествление… как и литература, как стихи, романы, живопись, скульптуры.

Смешно было слышать столь странные, несуразные слова от женщины, которую я именно в эту минуту считал злой и дубинноголовой, как будто она хотела запутанные и сбивчивые рассуждения выдать за глубокий ум и некую мудрость.

– Отождествление чего? – Голос мой звучал устало, словно я утратил всякую охоту продолжать этот пустой разговор.

– Искусство это лишь оболочка единой цели, единого замысла… служения Отчизне.

– Как это высокопарно! Отчизне!.. Ха! Все эти понятия давно устарели. Никто уже давно не хочет служить никакой «Отчизне», потому что эта самая «Отчизна» не служит никому из людей.

– Служит или не служит – не важно, главное, чтоб люди стремились служить ей. Без этого пропадем мы все. Если каждый это осознает, если до каждого это дойдет, то и Родина послужит каждому, как это было в советские времена.

– Да забудь ты про советские времена! Все это необратимо кануло в Лету, безвозвратно устарело. Сейчас другие времена.

– Устарело… Как и любовь, преданность, истинная дружба… как и семейные ценности. Все это в современной западной культуре, столь нагло навязываемой нам последние двадцать лет, никому не нужно. Пойми, все, что я могу противопоставить этой надвигающейся на нас культурной пустоте, это единение с соплеменниками – всеобъемлющее чувство величайшей силы – а объединить нас всех может только любовь к родной земле. Я теперь только поняла, когда угроза отъезда из России нависла надо мной, что меня питало все эти годы, что сделала меня столь сильным музыкантом, сильнее многих других. Я просто… уже не оторвусь от своих корней. Эта любовь… сильнее всего. Прости.

Мы замолчали, разговор пошел по кругу, мы оказались в совершенном тупике. Катя теперь выпрямилась на стуле, свесив ноги со стула, и глядела на меня во все глаза, взор ее мгновенно переменился и теперь был тревожен и печален, самые блики ярости полностью вымылись из него. Внезапно мне стало так жаль ее, жаль себя, жаль того, что столь простые и умозрительные вещи по-прежнему ускользали от ее понимания, навсегда разделяя нас с ней. Я будто плыл на ведомой лихим ветром яхте, разрезающей вольные волны, а она… приросла корнями к дремучему и безрадостному берегу.

Прошла всего неделя, а природа успела преобразиться так, будто я оказался в другом городе: деревья покрылись зеленым пушком, и было что-то трогательное в том, как нежны и скромны были маленькие листья; всюду словно по волшебству появились клумбы с уже распустившими свои бутоны цветами. Москва была, как и всегда, ухоженной и опрятной, с выдраенными до блеска мостовыми. Стояла необыкновенная теплая для конца апреля погода, и вот уже по улицам шли девушки в платьях и легких пиджаках, кое-где даже в босоножках, а многие мужчины и вовсе выходили в рубашках с коротким рукавом.

Вечерний солнечный свет так затейливо косился, приклонялся к земле, по-особенному расцвечивая асфальт дорог и плитку мостовых. Я стоял у памятника Петру Ильичу Чайковскому, неизменно восседавшему на стуле и не обращающему никакого внимания на нашу столичную суету. Я замер на несколько мгновений перед ним, и он как будто сказал мне: «Все тлен. Есть только муза и чарующий голос ее». Мне пришлось даже поежиться, до того представившееся перед глазами пробрало меня. И вдруг, проходя за памятник, я отчего-то впервые заметил, что ограда – это не просто композиция пересекающихся в бесконечный узор кругов, что в них продели струны, а на струны надели музыкальные ноты. Казалось, все здесь было сделано с безупречным вкусом: не только здания, мостовые, скамейки, но даже такая мелочь, как ограда.

И зачем, зачем я думал об этом теперь? Как могли такие ничтожные мысли умещаться в душе, раздираемой на части сомнениями, колебаниями и тихим отчаянием? Глаз будто нарочно цеплялся за то, что не имело для меня значения и ни на что не могло повлиять, только могло оттянуть неизбежную встречу с Катей. Оттянуть, но не предотвратить.

Но вот, минуя парадные холлы и коридоры, я оказался в прекрасном зале, раскрашенном в небесные тона. Билет мой был, как и всегда, на место в первом ряду, но, во власти внезапного и странного порыва, я сел нарочно подальше на одно из свободных мест, тогда же я понял, что не хотел, чтобы Катя видела меня. Стало быть, еще не до конца решил, с чем пришел к ней, стало быть, еще не знаю, буду ли гневаться на нее и требовать или, наоборот, просить и умолять. Как будто то, видела она меня или нет теперь, могло предрешить исход нашей встречи! «Какая все-таки глупость!» – сказал я себе и сразу успокоился.

Неделю назад я принял решение ехать в Германию без Кати и не просить, не умолять ее передумать. Однако уже на следующий день, проснувшись рано утром, я сам себе воскликнул:

– Да ведь она просто боится! Это страх, почти первобытный, сковал ее, оттого она и не может решиться ехать! Как я раньше не уловил этого чувства, ведь она все была в нем, все в его облаке, оттого и казалась такой неуклюжей и… неумелой даже. Она боится, что переедет и не сможет найти работу! А здесь бросит карьеру, известность, которая с каждым днем растет, место, на которое сразу же найдется желающий, лишь только она сядет в самолет…

Теперь я был уверен, что, только развеяв все ее страхи, я смогу увезти Катю за собой. Стало быть, нужен был еще один разговор, один последний разговор, если и он не поможет…

Вдруг раздались рукоплескания, и музыканты в вечерних костюмах и платьях вышли в зал. Я отыскал глазами Катю: на ней было черное платье с глубоким вырезом на спине, оголявшем тонкие, изящные плечи. Длинные темные волосы были заколоты наверх, но одна прядь спадала, изгибаясь, на спину.

А затем раздалась музыка, тревожная, странная, нежная, слишком сложная, со множеством переливов и сочетаний, с таким избытков чувств, а главное, их тончайших оттенков, что я едва ли поспевал за мелодией, бывшей то грозной и величественной, то нежной и трогательной, то полной задумчивости и размышлений, то вновь решительной и суровой. Но все-таки она владела мной всецело, как и – я ощущал это по тому, как все вокруг затаили дыхание – владела каждым человеком в зале. Оглядываясь по сторонам, я испытал вдруг странное желание вскричать всем этим людям: «Да ведь это восхитительное создание на сцене, эта скрипачка во втором ряду – моя девушка, мне она отдала свое сердце, стало быть, я часть той музыки, часть того огромного чувства страсти, тоски и страшного разочарования, что она заключает в себе!»

Это был Сергей Рахманинов, и мне так хотелось, чтобы концерт №2 не скончался и звучал вечно. Вдруг я осознал, что еще года два назад я не знал ни имени Сергея Рахманинова, ни тем более был бессилен понять подобное музыкальное творение; предел моих предпочтений ограничивался простым роком. Мог ли я представить тогда, что буду внимать звукам оркестра, затаив дыхание? Мог ли предполагать, что с десяток раз посещу концерты не иностранных певцов, а концерты классической музыки?

Внезапно мне представилось в сером безысходном тумане воображения, что эту бесподобную красоту, мир чарующих нот и мою неземную Катю я променяю на пустую, плохо топленую квартирку в Берлине и чуждых мне по духу, языку и культуре людей, людей, глубоко безразличных мне и ко мне, и кто-то будто ужалил меня в самое сердце. Мог ли я совершенно добровольно потерять все это, было ли это разумно, было ли это возможно?

После концерта я нашел Катю за кулисами, как и всегда, протянул ей нежно-розовый букет цветов. Она удивилась мне и не выглядела ни раздраженной, ни озлобленной, ни ехидной, и я тотчас заметил про себя, что то неприятное впечатление, что преследовало меня после последнего нашего разговора было не более чем дымкой, наговором, и что истинная Катя была вот такой: задумчивой и милой.

Я просил ее поехать со мной, но она согласилась только на чашечку кофе в близлежащей кофейне. Это был дурной знак: мы вновь отдалились, вновь стали чужими, и она не искала примирения со мной. А все-таки я раскрыл ее свои мысли.

– Я сам буду помогать тебе искать работу, поверь мне, для меня это будет важнее даже, чем моя собственная работа. Хочешь, прямо сегодня ночью мы переведем твое резюме на английский и немецкий?

– Резюме? Да ведь у меня его нет… Пылится где-то совсем устаревшее, с парой строк…

– Даже лучше! Напишем сразу новое на английском. И потом, если вдруг – хотя я не верю в это – но по какой-то причине через год или два мы не найдем тебе подходящую твоему таланту работу, я обещаю, что мы вернемся в Москву. Вот видишь, тебе совершенно нечего бояться.

Катя молча глядела на меня, и глаза ее наполнялись странным чувством, будто она без слов отторгала меня. А затем, словно чтобы скрыть это неприятие, она опустила взгляд на свои ладони, лежавшие на столе и сложенные в замок. Я тут же сжал ее ладони.

– Ты на многое готов пойти, чтобы только увезти меня с собой.

– Конечно! Нам надо будет еще зарегистрировать брак, иначе тебе не сделают приглашение. Я на все готов, только чтобы ты была со мной.

– Саша, милый, это очень трогательно… – Однако Катя по-прежнему не поднимала глаз от стола. – Но я не поеду… совсем по другой причине. Я не лгала тебе тогда: я просто не могу, и все тут! У меня здесь две сестры и два брата с племянниками, в Красноярске – пожилые родители, друзья, целый мир теплоты, любви… Ты же предлагаешь разорвать наши жизни, умыкнув от них жалкие клочья, бежать с этими лохмотьями за рубеж. Во имя чего? Нас никто не гонит, и нет нужды отчаливать на «философском пароходе». Так зачем же так понапрасну себя мучить? В этом мне видится какая-то странная, нездоровая склонность к самоистязанию…

– Ах, Катя, оставь! Мною движет одно: неиссякаемая ненависть к режиму…

– И к нашим людям, и к нашему языку…

Я действительно в те годы употреблял в речи массу англицизмов, зачастую совершенно ни к месту, но теперь я пишу свои слова по памяти, большей частью забывая об этой своей прошлой особенности, несколько приукрашивая собственную речь. Катя в те дни журила меня за избыток иностранных корней в моих предложениях. Как бы то ни было, она была права: я обожал английский и испытывал едва ощутимую неприязнь к русскому языку.

– Нельзя жить ненавистью, Саш, так ничего не получится у тебя…

– Именно поэтому я и хочу уехать, ведь я знаю, что в Европе я навсегда оставлю эту ненависть в прошлом.

– От себя самого – не убежишь.

– Глупые, избитые слова, за которыми не стоит никакого смысла!

– Понятно.

– Так значит: «нет»?

Я будто в самом деле верил, что за одну долю мгновения она передумает, меня бросило в жар от волнения, но Катя отрицательно покачала головой.

– Стало быть, это конец?

– Да.

– Позволь мне хотя бы проводить тебя до дома. Я без машины.

– Не стоит. Продлевать боль.

В вагоне поезда она вдруг сказала странную вещь:

– Не верится, что где-то погибают и становятся инвалидами и сиротами люди, дети… а мы с тобой ссоримся и расстаемся из-за вещей, которые нельзя ни пощупать, ни увидеть! Какие же мы маленькие, маленькие, бессовестно маленькие люди!

Я не понял ее слов и не придал им значения, потому что был слишком подавлен. Я все сделал так, как она просила: не держал ее за руку, не целовал, не пытался приобнять ее, не провожал. И вот двери вагона раскрылись, это была ее станция.

– Прощай!

Какое жуткое слово, бесчеловечное, убийственная сила которого во всем своем ужасе лишь тогда представилась мне.

– Прощай! – сказал я в ответ.

Выйдя из вагона, она обернулась, и тут же стеклянные двери за ней захлопнулись, поезд тронулся, и последнее, что я уловил в ее лице, была тень горькой улыбки, скользнувшей по нему. Я знал, что точно в такой же улыбке скривились и мои губы. Да, это был конец. Необратимый и беспощадный. Вскоре я переехал, но – провидение или судьба, или все вместе – связь моя с Россией была не утеряна до конца, и мне суждено было мыкаться между Западом и Востоком еще несколько лет. Это было сродни ниспосланному на меня кем-то свыше в качестве наказания проклятью, ведь такое положение дел полностью обесценивало мое столь болезненное расставание с моей музой, обожаемой и боготворимой мною Катериной.