Текст книги "Собор"

Автор книги: Ирина Измайлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

– Не твое дело! – в ярости закричал Монферран, вскакивая.

– Само собой, не мое, – Алексей странно покривился, будто ему больно было говорить. – И вам, барину, ясное дело, на простой жениться стыдно. Мало ли кто из светских что скажет! Как же – циркачка! Спаси Бог от лишнего шуму, когда и так шумят…

– Ах ты, скотина проклятая! – вскрикнул Огюст и замахнулся с такой силой, что чуть не вывернул себе плечо.

Алексей стремительно выпрямился, впервые в жизни Монферран увидел в глазах его чудесный гневный огонь.

– Ударьте меня, ударьте! – воскликнул слуга. – Что-то давно меня не бил никто!

Рука Огюста опустилась и повисла, будто тряпочная. Он отвернулся, тяжело дыша, потом опять упал на стул, низко опустив голову. Его губы дрожали, как ни старался он унять их дрожь.

– Август Августович! – через несколько мгновений произнес Алексей. – Вы простите меня, дурака! Простите!

– Это ты прости меня! – чуть слышно выдавил из себя Огюст. – Не понимаю, как я мог?.. Но ты тоже хорош… Рожей своей прямо в мою постель лезешь! И откуда ты знаешь, что Элиза из цирка?

– От нее и знаю, – голос Алексея вдруг выдал какое-то скрытое напряжение. – Она мне говорила, что вы ее в цирке и встретили… увидели то есть… на лошади.

– Нет! – Монферран покачал головой, рассыпав по лбу свои упрямые кудри. – Нет, это она тебе не то сказала, Алеша, совсем не то… Ну-ка сядь, я тебе расскажу, как мы с нею познакомились.

И он рассказал слуге о долине итальянской реки, о сражении, о поляне с разбросанными по ней телами убитых, о сумасшедшем южном солнце, которое тогда сжигало его воспаленный бредом мозг, о маленькой всаднице, прискакавшей искать его, живого среди мертвых, о бессонной ночи возле костра.

– И уже потом, через семь лет, я встретил ее в цирке, – закончил он свой рассказ.

– Во-от оно что! – прошептал совершенно потрясенный Алексей. – Вот она с чего такая… Но я ж не знал… извините!

– А я думал, ты хуже упрекнешь меня, когда узнаешь, – удивленно проговорил Огюст.

– Что вы, нет! – замахал руками Алеша. – Я, выходит, вовсе не то думал. Я не знал, кто она вам. Думал, полюбовница…

Он хотел сказать еще что-то, но тут дверь отворилась, и вошла Элиза, придерживаясь рукою за косяк двери и как-то странно, косо ставя левую ногу. В тот момент, когда она входила, ее лицо было напряжено, губы стиснуты в волевом усилии. Но, увидев, что на нее смотрят, она тотчас виновато улыбнулась.

– Добрый вечер. Прости, я поздно, Анри… Мы долго занимались.

– Что с тобой? – он вскочил и рванулся к ней. – Ты что это хромаешь?

– Я ушибла ногу, – жалобно сказала она. – На лестнице… упала и ужасно расшибла колено. Пожалей меня, Анри, поцелуй, не то будет долго болеть.

И когда он подошел к ней, она вдруг с бесконечной усталостью склонила голову в мокрой от дождя шляпе-кибитке [51]51
  Кибиткой называлась женская шляпка-капор, по форме напоминавшая перевернутую открытую повозку (ландо).


[Закрыть]к нему на плечо.

XIV

Следующий за этим воскресный день Монферран решил целиком посвятить злополучным чертежам.

Девять чертежей, которые он испортил, относились к срочному заказу двора. То были приложения к расчетам неких арочных перекрытий и сводов для дворцовых построек в Павловске.

Огюст ясно видел, что допустил в чертежах ошибку, из-за которой весь расчет сошел на нет. Но где ошибка? В чем?

С утра он уселся за рабочий стол и несколько часов подряд разбирал чертежи, все больше и больше приходя в отчаяние. Ему было никак не найти своего досадного просчета, казалось, все сделано верно. И вдруг его точно стукнуло. Он выхватил из папки данный ему Бетанкуром расчетный лист, перечитал его и сразу вспотел. Ошибка была, но только не в его, Монферрана, чертежах, а в изначальном расчете самого инженера! В первое мгновение архитектор испытал злобное торжество. Ему захотелось тут же взять извозчика и поехать на квартиру к генералу с тем, чтобы положить перед ним роковой листок и самым вежливым тоном произнести:

– Не угодно ли, ваше превосходительство, взглянуть, по какой причине произошло вчерашнее недоразумение с чертежами?

Потом он оставил эту мысль, испугавшись нового гнева Бетанкура, и решил отложить свое заявление до понедельника, когда ему все равно придется явиться к начальнику и объяснить, отчего чертежи не могут быть исправлены. Но через некоторое время архитектора разобрала досада: стало жаль своей работы и работы еще двоих чертежников, которым он давал задание по этим самым аркам…

Сразу после полудня он явился с толстой папкой к своему приятелю инженеру Базену, с которым у него завязались дружеские отношения после памятного заседания в Академии. Базен тогда вместе с Росси и Дестремом поддержал молодого зодчего. В последнее время Базен самым непринужденным образом использовал их дружбу, часто прося Огюста сделать то какой-нибудь «чертежик» к своему техническому проекту, то рисунок-другой для одного из своих частных заказчиков, и на правах друга, само собою, ничего не платил. На сей раз Огюст решил этим воспользоваться.

– Так-так! – расхохотался Базен, выслушав всю историю с допущенной ошибкой и просмотрев записки Бетанкура. – Наконец-то наш «непреклонный воитель» показал воочию слабость. Ишь ты, занервничал! Верно, припекло… А вы ловко поймали его, Огюст. Я бы и то сразу не заметил просчета. Ну так что же? Теперь вам есть резон показать этот генеральский шедевр министру двора, да заодно и пожаловаться. Я слышал, что он вчера безобразно накричал на вас.

Монферран покраснел:

– У секретаря его превосходительства отличный слух, как я вижу. Да, мне от него попало. Но только я не собираюсь жаловаться и не с тем пришел к вам, Базен. Помогите исправить его ошибку. Я не справлюсь сам в такой срок… до завтра.

Серые колкие глаза Базена выразили недоумение.

– Милый вы мой! Простите, это глупо… Он вас оскорбил, а вы собираетесь выручать его. Так, что ли? Не делайте этого! У милейшего дона Августино ныне крупные неприятности, он висит на волоске, и такое вот недоразумение, хорошо поданное вами, может вас раз и навсегда избавить от его тирании… Взгляните сами: если бы расчеты остались такими, какие они есть, все сооружение должно было бы разъехаться в считанные дни. Вы понимаете, чем это пахнет?

– Ничем, кроме лишней работы, – сердито проговорил Огюст. – Такие ошибки не остаются незамеченными, друг мой. Еще раз прошу вас: помогите с расчетом!

– Бесплатно? – с самым невозмутимым видом спросил Базен. – Простите, не привык. А уж тем паче ради этого испанского кровопийцы палец о палец не ударю. К тому же сегодня воскресенье, а я – добрый католик в отличие от вас, мой дорогой. Лучше присаживайтесь, и разопьем бутылочку портвейна, а потом я напрошусь к вам в гости на ужин.

– Извините меня, – спокойно, но с затаенным бешенством произнес Огюст, – но сейчас я нахожусь в стесненных обстоятельствах и принимать гостей не в состоянии. Тем более, что по глупости своей нередко оказываю своим друзьям бесплатные услуги! Простите за причиненное беспокойство!

Возвращаясь домой, Монферран припомнил давно долетевшие до него слухи о том, что будто бы Базен мечтает занять место Августино.

Весь оставшийся день, весь вечер и потом всю ночь архитектор просидел в своем кабинете, не выйдя даже к обеду. Элиза и Алеша по очереди носили ему кофе и пытались несколько раз уговорить его пойти поспать, вызывая на себя громовые разряды его раздражения. В конце концов он заперся в кабинете на ключ.

Но когда в половине девятого утра Огюст вошел в гостиную и с самым непринужденным видом уселся завтракать, глаза его излучали торжествующее сияние и были в три раза синее, чем обычно.

– Вот вам и рисовальщик, господа академики! – пробормотал он себе под нос.

И потом, прощаясь с Элизой, целуя ее, шепнул:

– Лучше отомстить я и не мог бы! Жаль только, он ничего не заметит. А сказать ему – потерять половину мести.

Элиза, рассмеявшись, кивнула. Ей он рассказал все, как было.

Однако Огюст ошибся, подумав, что Бетанкур ничего не заметит и не догадается о допущенном просчете. Едва архитектор вошел, как сразу же увидел там генерала. Тот ждал его, и по его лицу было видно, что он волнуется, хотя, как всегда, он сумел скрыть волнение за абсолютно холодным взглядом.

– Вы еще не смотрели тех чертежей, Монферран? – спросил Августино, ответив на приветствие своего подчиненного. – Ну тех, испорченных?

– Вот они, – просто сказал молодой человек, подавая генералу папку. – Как вы приказали, я все переделал.

Бетанкур стремительно развернул чертежные листы, мельком взглянул на приложенные расчеты, увидел вместо своей руки знакомый почерк Монферрана и вдруг заметно побледнел. Несколько минут он сосредоточенно изучал чертежи, потом сложил их, взял со стола и, отвернувшись, сказал:

– Великолепно выполнено. Спасибо. И… зайдите ко мне, Огюст.

Когда они оказались вдвоем в кабинете, генерал, залившись непривычным румянцем, протянул руку архитектору:

– Огюст, я понимаю, это гадко… гадко, что я обидел вас фактически в присутствии своего секретаря, а извиняюсь с глазу на глаз, но в последнее время твердость стала мне изменять. Простите! Я нашел ошибку еще вчера и собирался сегодня отменить свое распоряжение и дать вам новый расчетный лист, но вы меня опередили. Забудьте мои несправедливые слова!

– Хуже всего мне показалось то, что вы сочли меня неспособным вести строительство… – горько заметил Монферран.

– Вы способны его вести! – румянец генерала стал пунцовым и на смуглых его щеках горел огнем. – Вы – порядочный человек. Это уже много. Если говорить честно, я больше всего боялся, что вы обнаружите мой просчет и доведете его до сведения двора… К сожалению, я почти не встречал людей, не способных на мелкую мстительность…

– А я хотел вам отомстить, – вдруг улыбнувшись, сознался Монферран, – честное слово, хотел. Хотел вчера же приехать и показать вам ваши листы, и посмотреть, как вам это понравится.

– И зря не сделали этого! – расхохотался Бетанкур. – А я-то промучился всю ночь! Спасибо, Огюст. И вот что… с проектом не отчаивайтесь пока. Может быть, вы еще сможете отстоять его. Кое в чем я постараюсь вам помочь. Знаю, вы мечтаете об ордене святой Анны на шею.

– Куда мне теперь! – устало махнул рукой Огюст. – Какая там Анна! Знали бы вы, что висит сейчас на моей шее, так не захотели бы вешать на нее и пушинку!

Говоря это, он снова вспомнил о долге ростовщику Семипалову…

Прошла неделя, наступило второе ноября. Откладывать посещение ростовщика больше было нельзя, и рано утром, еще до начала службы, Монферран отправился по адресу, который хотел бы забыть.

Ночью прошел дождь. Заморозки накануне кончились, и с утра на деревянных тротуарах стояли лужи. Прыгая через них, Огюст иногда ударял их тростью так, что фонтаном взлетали брызги. Это мальчишеское развлечение немного отвлекало его от мучительных мыслей.

В конторе ростовщика не было посетителей, и от этого Огюсту стало немного лучше: больше всего он боялся свидетелей. Господин Семипалов тотчас же вышел к визитеру:

– Чем могу служить вам, сударь мой?

Вопрос был несколько странен, но Огюсту некогда было размышлять об этом.

– Я пришел к вам, господин Семипалов, поговорить относительно моего долга, – отрывисто сказал архитектор. – Сегодня срок выплаты, но я…

Лицо ростовщика выразило вдруг настоящее изумление, и затем в глазах его возник какой-то особенный лукавый интерес.

– О-о-о, сударь, сударь! О чем вы говорите?! – вскричал он. – Долг ваш уже неделю назад был уплачен со всеми причитавшимися процентами.

Теперь изумление испытал Огюст, и у него сразу даже не нашлось сил скрыть это.

– Долг уплачен, вы сказали?! – голос архитектора звенел и дрожал. – Кем, сударь?!

– Долг выплачен через третье лицо, господин Монферран. Я не имею понятия, кем именно. Доверенному, производившему оплату, мною выдан соответствующий документ, и ваш вексель он сжег при мне, сударь. Я полагал, что вы знаете…

– Нет, – совершенно смешавшись, испытывая одновременно смятение, неистовое облегчение и стыд, Огюст не мог солгать, – нет, я не знал этого… Что, черт возьми, это значит? Вы, сударь, знаете в лицо этого доверенного?

Ростовщик вздохнул:

– Увы. Мне знакомо пол-Петербурга. Этого человека я никогда не видел. Он явно лицо подставное, верьте моему опыту.

Два часа спустя, едва дождавшись прихода в Комитет Бетанкура, Монферран как буря ворвался в его кабинет.

– Послушайте, ваше превосходительство! – еще с порога закричал он, в волнении забывая обо всех приличиях. – Не кажется ли вам, что это слишком?! Если я имел счастье оказать вам услугу, это не означает, что вы получили право благодетельствовать мне без моего ведома и ставить меня в самое дурацкое положение!

Генерал едва не лишился дара речи от такой атаки, но потом опомнился и рявкнул, когда Огюст умолк:

– Вы что, сошли с ума?! О чем вы говорите?!!

– О том лишь, что я не говорил вам ни слова о моих денежных затруднениях и не просил вас, коли уж вы узнали о них, оплачивать мои долги!

Бетанкур, привставший было в своем кресле, тут же опять упал в него. Его лицо было маской изумления.

– Я?! – только и выговорил он. – Ваши долги?

– Не прикидывайтесь! – чуть ли не со слезами в голосе воскликнул Огюст. – Кроме вас никто не мог узнать о моем долге и тем более никто не мог его оплатить!

Генерал схватился за голову.

– Черт возьми, это уже слишком! – возопил он. – Вы что, хотите меня свести на тот свет, Огюст?! Или все-таки сами не в себе?!

Монферран в изнеможении прислонился к двери кабинета. У него тряслись руки.

– Так значит, – прошептал он, – это не вы?

– Не я, конечно, и глупо, что вы на меня подумали, сударь. А велик ли был долг?

– Больше половины моего годового дохода в настоящее время, – еле слышно ответил архитектор. – И мне бы ни за что не уплатить этого долга, ни за что… Но кто мог это сделать, а?

– Это вам виднее, – уже сердито отрезал генерал. – Припомните всех своих знакомых и подумайте. А может быть, – и тут он пристально и очень выразительно взглянул на молодого человека, – может быть, это услуга кого-либо не совсем знакомого?..

Вечером, когда Элиза спросила Огюста, чем закончилось свидание с Семипаловым, он мгновение раздумывал и ответил, отвернувшись:

– Ростовщик согласился дать отсрочку на год. За год у меня будут заказы, мне уже обещали. Во всяком случае, можно не продавать библиотеку.

– Слава богу! – с искренним облегчением воскликнула Элиза.

В последующие дни через своих знакомых Монферран попытался осторожно выяснить, не проявляло ли к нему интереса какое-либо высокопоставленное лицо. Разумеется, никто не сообщил ему ничего особенного, и он понял, что благоразумнее будет не разыскивать благодетеля: тот явно не хотел быть узнанным.

XV

В один из последних дней ноября, вернувшись домой раньше обычного, Огюст нашел поджидавшее его в кабинете письмо в небольшом желтоватом конверте, надписанном незнакомым ему почерком. Внутри конверта оказалась только одна короткая записка без подписи:

«Если господин придворный архитектор желает испытать острые ощущения, очень советую ему посетить на этих днях цирк «Шапито».

«Что это значит? – подумал Монферран, вертя в руках записку. – На что мне цирк?» И тут вдруг его кольнула неприятная догадка, еще неясная, но болезненная. Он посмотрел на часы. Они показывали без двадцати семь.

– Алеша! – крикнул Огюст в приоткрытую дверь кабинета.

Слуга немного замешкался на сей раз, и хозяин встретил его сердитым вопросом:

– Ты что, из Москвы сюда шел? Быстро подай мне одеться!

– Август Августович, да вы же одеты! – удивился Алексей.

– Штатское платье мне подай! Мне в мундире за день надоедает таскаться. Принеси и беги на улицу ловить мне карету.

На лице слуги вдруг появилось беспокойство, которое подтвердило догадку Огюста.

– Куда ж это вы собрались? – тихо спросил Алеша. – Скоро ведь Элиза Эмильевна вернуться должна.

– Нет, не скоро еще, – возразил архитектор. – Она раньше половины десятого не является от своей полковничьей жены, а я к этому времени тоже буду. Ну! Живо ступай и попробуй только не найти карету.

В цирке он оказался двадцать минут девятого. Представление давно уже началось, и ему пришлось долго проталкиваться к одной из передних лож, куда ему продали билет.

Он уже лет семь не бывал в цирке и вначале едва не оглох от окружившего его шума, ибо на арене в это время кривлялись два клоуна, и народ, теснившийся позади лож на деревянных скамейках, неистово хохотал, а кое-кто свистел и топал ногами.

Но вот клоуны исчезли, и на посыпанную белым песком арену вышел черный человечек во фраке с очень длинными фалдами и объявил во внезапно наставшей тишине:

– А теперь, милейшие дамы и господа, перед вами выступит звезда нашего цирка! королева всех наездниц! покорительница мужских сердец в прекрасном Париже, мадемуазель Маришаль!

Загремели барабаны, и под их грохот на белом пятне арены появилась белая лошадь с алым султаном на голове. Опять белая!. Огюсту показалось, что это та самая лошадь, на которой когда-то… когда же? Девять… нет, уже десять лет назад он увидел царицу амазонок Ипполиту в Олимпийском цирке Парижа.

И это опять была она, Ипполита, только уже не в наряде амазонки, а в расшитом бисером, черном, очень открытом корсаже, в золотистой пышной юбке, едва прикрывавшей колени, в золотых башмаках и с султаном страусовых перьев над головою. Султан был так велик, что скорее напоминал облако.

– Бра-а-во! – закричали со всех рядов. – Браво, Маришаль!

– Черт возьми, вот это ножки! – возопил какой-то петушиный тенорок прямо над головой Огюста.

Он резко обернулся, и сидевший позади него молоденький офицерик невольно съежился под его взглядом.

– Вы что на меня так смотрите? – почти робко спросил он.

– Ничего! – задыхаясь, ответил Монферран. – Не орите мне в ухо!

В это время наездница пустила лошадь вскачь и принялась вертеться и кувыркаться в седле с легкостью прежней восемнадцатилетней девочки. Цирк ревел от восторга. И Огюст вдруг подумал, что человек, написавший ему проклятую записку, очевидно, сейчас где-то здесь, в цирке, и любуется впечатлением, произведенным на него «мадемуазель Маришаль».

«Какой я идиот, что сегодня же сюда и приехал!» – подумал он и стал неотрывно смотреть на Элизу.

После того как она, подпрыгнув в седле, сделала сальто над крупом скачущей по кругу лошади и соскочила на арену за ее спиной, молодой петушок в задней ложе, не удержавшись, опять завопил: «Браво». Наездница обернулась и посмотрела в ту сторону, откуда долетел возглас. Взгляд ее встретился со взглядом Огюста. Она побледнела. Ее рука, уже снова поймавшая поводья, немного задрожала, и она не сразу сумела вскочить в седло.

А в это время человек во фраке оглушительно прокричал:

– Единственный в мире номер, и только в нашем цирке, дамы и господа! Прыжок через горящее кольцо! Внимание!

Опять зарычали барабаны. В ужасе Монферран вскочил на ноги, позабыв обо всем на свете. Этот прыжок! Тот, в котором она разбилась тогда… Разбилась потому, что он довел ее до отчаяния. Что подумала она сейчас, увидав его в ложе?!

А служитель в красном кафтане уже поджег над ареной огромное смоляное кольцо, от которого тотчас рванулись во все стороны рыжие космы огня. Запахло чадом.

Элиза развернула лошадь, пустила ее галопом и погнала по арене суживающимися кругами.

Огюсту хотелось крикнуть, позвать ее, но он не смог.

– Але! – звонко крикнула Элиза.

Лошадь прыгнула. В момент прыжка всадница отделилась от седла, первой влетела в пылающий круг, перевернулась в сальто в тот миг, когда конь ее пролетал через кольцо, и уже по ту его сторону легко упала в седло.

– Браво! Браво, мадемуазель! – загремел цирк.

Представление еще продолжалось, когда Огюст, пробившись вновь между рядами, вышел из цирка и пошел к сарайчикам, лепившимся позади здания.

– Куда вы? – попытался остановить его какой-то человек.

– Где уборная мадемуазель Маришаль? – спросил его Монферран.

– Вон там, – указал служитель. – Ох, только зря вы, сударь. Добро, если без синяков выйдете…

– Я ее муж, – спокойно сказал Огюст и распахнул дверь сарая.

Элиза сидела в своем цирковом костюме перед зеркалом и стирала со щек искусственный румянец. Вошедшего она увидела в зеркале и даже не вздрогнула.

– Кто тебе сказал? – спросила она.

– Я получил письмо, – ответил Огюст. – Кто-то позаботился.

Она усмехнулась, снимая с головы свой громадный плюмаж.

– Я думала, что это может произойти. Помоги мне расшнуроваться.

Он подошел к ней и с удивлением заметил, что его пальцы не задрожали, когда он взялся за шнурки ее корсажа.

– Сколько тебе заплатили за сезон? – спросил он.

– Две тысячи пятьсот, – гордо ответила Элиза. – Хозяин цирка знает меня, видел в Париже. И даже согласился выдать вперед, но, конечно, под расписку. Еще пятьсот рублей мне удалось выручить за всякие безделушки. Вот мы и рассчитались с Семипаловым… Я выступаю не хуже, чем десять лет назад?

Она встала и, придерживая сползающий корсаж, прошла за ширму. Над краем ширмы осталась видна только ее голова с растрепавшимися, подхваченными лентой волосами.

– Вы божественны, мадемуазель, – улыбнулся Огюст. – С таким талантом, право, лучше вам выступать в Париже, чем в Петербурге!

Она прикусила губу, ее черные глаза заблестели злостью.

– Хочешь, чтобы я уехала?

Огюст прислонился спиной к стене сарайчика и глухо сказал:

– Да, я говорю серьезно. Уезжай в Париж, Лиз, брось меня ко всем чертям! Я обманул тебя!

– Обманул?

– Когда я тебя увез, я тебе наобещал золотые горы… И вот чем все это кончилось! Я же неудачник! Ну кто любит неудачников, а?

– Как тебе не стыдно? – тихо произнесла Элиза.

Она выступила из-за ширмы в рубашке и нижней юбке, в расшнурованном, упавшем на бедра корсете, без которого ее тонкая талия была только еще тоньше. На ее щеках все гуще проступал румянец.

– Ты струсил, Анри, да? Струсил? Ты говоришь, что все кончилось, когда тебе только тридцать шесть лет?!

– Я не построю моего собора, а без него мне все равно! – крикнул он. – Брошу эту проклятую архитектуру и пойду в самом деле на фарфоровый завод вазы расписывать! Пойти, а? А ты беги от меня! Я тебе не нужен!

Он сказал бы еще что-то злое и страшное, но его прервала резкая оглушительная пощечина. Вскрикнув, он отшатнулся. Потом хрипло спросил:

– За что ты меня ударила?

– Чтобы ты замолчал! – Элиза швырнула на пол свое пальто и, разрыдавшись наконец, упала на стул. – Ты говоришь «беги»… Просто сам боишься меня прогнать… Тебе стыдно иметь любовницу-циркачку! Академиков стесняешься?

– Элиза!

– А ты им скажи, что таких, как я, у тебя в Париже был десяток!

– Элиза, не смей!

– Это ты не смей! Изволь, я уйду, если ты хочешь этого, но я должна знать, что ты не сломлен и не уничтожен… Если тебе без меня будет лучше, я исчезну, Анри, но собор этот ты мне обещал, и я должна узнать, что ты построил его. Понимаешь?

Монферран перевел дыхание.

– Сколько тебе еще осталось выступать? – спросил он.

– До двадцатого декабря. Двадцать четыре дня…

– Я буду эти дни отвозить тебя в цирк и встречать, – вдруг спокойно и твердо сказал Огюст.

Она вздрогнула, подняла к нему заплаканные глаза:

– Ты сошел с ума!

– Напротив. Так лучше. Никто больше не посмеет писать мне уведомлений. Дай помогу тебе причесаться.

Они приехали домой поздно. Элизе вдруг захотелось прокатиться по набережной, и Монферран велел кучеру повернуть и ехать от понтонного моста к Марсову полю, а потом мимо Летнего сада и по набережной Фонтанки к Невскому проспекту. На Невском они вышли и пошли пешком, завернули в кондитерскую, а потом наконец отправились домой.

– Занавесок я сегодня уже не выглажу! – вздохнула Элиза.

– Вот что, Лиз, – твердо сказал ей Огюст. – С долгами, благодаря тебе, все обошлось. Теперь надо нанять кухарку и горничную. Я не желаю, чтобы моя жена гладила занавески!

На другое же утро он дал объявление в газете, и кухарка появилась у них в тот же вечер. Солидная пожилая женщина сразу понравилась Элизе, а Алексей с первого взгляда одобрил порядок, который она навела на кухне, и вздохнул с облегчением: при всей своей преданности хозяевам, кухней добрый парень все-таки тяготился.

Иначе получилось с горничной. Одна за другой явились две пожилые особы, потом три молодые девицы, но вид у всех них был неопрятный, а от одной из «дам» шел подозрительный спиртной душок, который сразу учуял Алеша. Всем пятерым, разумеется, было отказано.

Спустя семь-восемь дней после подачи объявления Огюст и Элиза, совершив прогулку по Летнему саду (благо цирк в этот день не работал), пешком, как обычно, возвращались домой. Возле парадной двери своего дома они издали заметили небольшую женскую фигурку в длинном плаще с поднятым капюшоном. Женщина стояла вскинув голову, должно быть, разглядывая позеленевший номерной знак над парадным. Когда Монферран с Элизой подошли ближе и стали подниматься по ступеням к входной двери, фигурка подалась к ним и из-под капюшона прозвенел детский голос:

– Господа, вы не из квартиры на втором этаже?

– Да, – живо оборачиваясь, ответил Огюст. – А вы к нам?

– Я по объявлению в газете… Здравствуйте!

Капюшон пополз по скользкому шелку кибитки на затылок, и показалось чудесное личико девушки, да нет, девочки-подростка лет четырнадцати, округлое, смуглое, с бархатным абрикосовым румянцем, с сочными, как у фарфорового Амура времен рококо, но абсолютно невинными губами, с глазами не карими, а совершенно черными, круглыми, смотревшими из-под наивно загнутых ресниц не по-детски, а по-взрослому печально. Из-под кибитки выступали завитки черных волос.

– Вам нужна горничная, – тихо проговорила девочка, явно подавляя ужасное смущение. – Вот я пришла.

– Вы хотите наняться горничной? – спросила Элиза, подходя к ней и ласково заглядывая ей в лицо. – Но… вам не будет трудно?

– Я… я уже работала, мадам! – воскликнула девочка, страшно краснея. – Я служила. Только мне не дали там рекомендации… Но я не виновата… Я ушла, потому что хозяин… он…

– Все понятно! – воскликнул Огюст, сразу испытав жалость к этому беззащитному существу, уже так жестоко обиженному. – Все понятно, мадемуазель, не поясняйте. Фу, мерзавец! Но, однако, пойдемте в дом. Там и поговорим.

В прихожей их встретил Алексей, который, увидав девочку, почему-то смутился и едва не уронил на пол хозяйские пальто и накидку.

Войдя в гостиную, девочка села на предложенный ей стул и сказала, переводя взгляд с лица Элизы на лицо Монферрана:

– Я, может быть, вам кажусь неопытной… Но я все-все умею делать, вы поверьте. Я и по-французски чуть-чуть говорю, только сейчас боюсь… А служить мне нужно обязательно. У меня очень матушка болеет. Сейчас, правда, она почти поправилась. Но деньги все равно нужны. Август Августович, я не подведу вас…

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – изумился Монферран.

– От отца, – она вдруг совсем смешалась. – Ой, я же вам и не сказала сразу! Это батюшка прочитал объявление и сам мне велел сюда придти. Он сказал: «Они люди хорошие и тебя не обидят». Меня зовут Анна, Анна Карлони.

Огюст так и подскочил на месте. Дочь Джованни Карлони! Каменных дел мастера… Карлони со строительства не ушел, упрямо не желал с ним расставаться, хотя работы по сооружению фундамента почти прекратились, шла лишь заготовка гранитных блоков и колонн, и денег каменных дел мастер получал теперь чуть ли не втрое меньше, чем раньше. Однако на предложение Монферрана помочь ему перебраться на другое строительство Карлони ответил решительным «нет».

Сейчас Монферран вдруг почувствовал себя виноватым. Ему показалось, что он привязал Джованни к обреченному строительству недавним своим великодушием, и тот из-за него терпит нужду, а его прелестная дочка должна искать тяжелой работы горничной.

– Мадемуазель… – запнувшись и некстати краснея, проговорил архитектор, – мы вас с радостью возьмем, но только пока что мы… не сможем вам много платить.

Анна твердо посмотрела на него:

– Батюшка сказал мне: «Иди за любую плату. Это лучше, чем терпеть гнусности дурного человека…»

Она вспыхнула, сожалея о своих последних словах, и опустила голову, чуть не плача.

Вскоре все было решено и наем оформлен. Анна Карлони осталась в квартире на Большой Морской, заняв свободную комнату, предназначенную для горничной. Она оказалась славной девочкой, эта Анна, Анита, как называл ее отец. Элиза вскоре по-настоящему ее полюбила. Впрочем, и не только Элиза… Будь Огюст не так занят своими делами и огорчениями, он бы, наверное, вскоре кое-что заметил и понял. Но ему было не до того.