Текст книги "Отец жениха. Запретный контракт (СИ)"

Автор книги: Ира Далински

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 14

– Отец, в чем дело⁈ Почему мои вещи сложены у парадного входа⁈ Что вы тут вообще делаете⁈

Дамир. Он стоит на пороге, разгневанный, растерянный, его взгляд мечется между мной и отцом. И замирает. На мне. На его отцовской рубашке. На моих босых ногах.

И тогда происходит стремительное движение. Теймур – не просто делает шаг. Он возникает передо мной, заслоняя собой от всего мира. Широкая спина в идеально сидящем пиджаке становится моей единственной реальностью. Он – живой, грозный щит между мной и его сыном.

– Закрой дверь, – голос Теймураза не терпит возражений.

– Я спросил, что происходит⁈ – не унимается Дамир, но его голос уже теряет уверенность. Он видит только спину отца и, наверное, мои босые ступни, выглядывающие из-за него.

Я замираю, прижавшись лбом к его спине. Чувствую тепло его тела, запах дорогого дерева и кожи. Стыд накатывает такой горячей волной, что темнеет в глазах. Он закрыл меня. Прямо так. Потому что я стою тут в его рубашке, на которой не застегнуто ни одной пуговицы. Потому что под ней – это белоснежное кружево, которое теперь видели оба. Потому что ситуация кричащая, неприличная, и он первым делом не стал что-то объяснять, а спрятал меня.

Боже, боже, боже. Ну всё. Всё кончено.

Теперь-то он точно всё понял. Что мы тут делали. Как я выгляжу. Он увидел, он всё видел. И его вещи на улице… Теймур выбросил его вещи? Из-за меня? Нет, это кошмар. Это какой-то сюрреалистический кошмар. Мне нужно исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Но за его спиной так… безопасно. О, Господи, я сошла с ума.

– То, что происходит, Дамир, – говорит Теймураз ледяным тоном, не оборачиваясь, – это последствия твоего малодушия. Ты публично унизил эту девушку. Ты отказался от ответственности. Теперь она – моя ответственность. Моя жена. А в доме, где живет моя жена, для тебя больше нет места.

Его слова падают, как тяжелые камни. Я не дышу. Жена. Он сказал это вслух, при нём.

– Что⁈ – голос Дамира срывается в визгливый фальцет. – Ты… Вы… С ней⁈ Отец, да вы с ума сошли! Она же моя… она…

– Она никогда не была твоей, – поправляет Теймураз, и в его голосе впервые слышится нечто опасное, животное. – Все это время ты играл на её доверии и бросил в самый ответственный момент. Но теперь она – моя. И если ты ещё раз посмотришь на неё тем взглядом, я лично вынесу тебя за порог. Понятно?

Я чувствую, как напряжены мышцы спины Барсова. Чувствую, как бьется его сердце – не так часто, как моё, но сильно, мощно, как удары молота.

Потом – сдавленное рычание, тяжелые шаги, и дверь захлопывается с таким грохотом, что вздрагивают стены.

Только тогда Теймур медленно, осторожно поворачивается. Его лицо – каменная маска, но в глазах бушует ураган. Он смотрит на меня, на мои широко раскрытые глаза, на руки, бессознательно сжимающие полы его рубашки на моей груди.

И его взгляд снова опускается ниже моего лица. На кружева. На мою кожу, покрытую мурашками. И в этом взгляде уже нет прежней ярости. Есть что-то другое. Непоправимое.

Воздух, который только что был наэлектризован яростью и чем-то ещё, теперь густой и тяжёлый, как свинец.

Что я наделала. Что я, черт возьми, наделала? Это не месть. Это… это безумие. Я поцеловала Теймураза Барсова. И он… он ответил. А главное как ответил! Можно подумать мы с ним давние любовники, которые год не виделись…

Горячий и удушливый стыд накрывает с головой. Я отпускаю рубашку, как будто она горит, и отступаю на шаг, натыкаясь на край кровати.

– Мне… мне нужно извиниться, – голос звучит жалко и сдавленно. – Это были обстоятельства. Стресс. Я… я не в себе. Я не думала. Это была ошибка. Большая, непростительная ошибка. Больше это никогда, слышите, никогда не повторится. Простите. Простите, пожалуйста.

Я тараторю, не глядя на него, обращаясь куда-то в сторону его груди. Готова провалиться сквозь землю. Он должен понять. Должен отнести это на счёт моего потрясения, на счёт истерики. Он же взрослый, мудрый. Он должен отмахнуться.

Но он молчит. Молчит так долго, что я не выдерживаю и поднимаю на него глаза.

Теймур стоит неподвижно. Его лицо – всё та же безупречная маска, но что-то в нём изменилось. Исчезла та животная уверенность, что была после поцелуя. Исчезла и ледяная ярость, обращённая к сыну. В его чёрных глазах – пустота. И кажется, в самом центре этой пустоты – крошечная, едва различимая трещина. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

– Ошибка? – произносит он наконец. Только одно слово. Голос тихий, ровный, но в нём что-то дрогнуло, будто лопнула струна.

Я киваю, слишком быстро, слишком нервно.

– Да. Да, конечно, ошибка. Я была не в себе. Вы же понимаете, после всего, что случилось…

Он продолжает смотреть. Что он испытывает теперь? Разочарование? Горечь? Злость? Нет, не злость. Что-то более глубокое и уязвимое скрывается в этих загадочных глазах. И это пугает меня ещё сильнее. Почему он так реагирует? Почему не облегчённо вздыхает, что эта нелепая сцена закончилась?

– Я… я очень устала, – говорю я, ломая этот невыносимый взгляд. – Мне нужно… я хотела бы просто лечь спать. Если можно.

Ещё мгновение тишины. Потом он отводит глаза, и его лицо вновь становится непроницаемым, деловым.

– Да. Конечно.

Он делает шаг к двери, но не уходит, а замирает на пороге, не глядя на меня.

– Тебе принесут одежду. И ужин. В комнату, – он говорит это в пространство перед собой. – Ты можешь остаться здесь. Это самая тихая комната. Я займу гостевую спальню.

И уходит, не оглядываясь. Просто закрывает за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком.

Я остаюсь посреди огромной, чужой спальни, в его не застёгнутой рубашке, в полном ступоре. Сердце колотится где-то в горле. В голове – каша из стыда, страха и этого странного, щемящего чувства, которое появилось, когда он сказал: «Ошибка?». Почему он так сказал? Почему он выглядел… почти раненым?

Нет. Нет, это показалось. Стресс. Усталость. Он просто был в шоке от моей наглости, а я всё накрутила.

Он – Теймураз Барсов.

У него не может быть таких глупых, таких человеческих реакций. Он сделан из гранита и стали. А этот поцелуй… это был адреналин. Чувство власти. Месть Дамиру. Всё. Больше ничего. И его ответ… наверное, просто мужская реакция. Инстинкт. Да. Так и есть. Надо просто выспаться, и завтра всё встанет на свои места. Он одумается, я одумаюсь. Всё будет как надо.

Я механически подхожу к окну, смотрю в темноту сада. Внутри – ледяная пустота и почему-то предательская дрожь в руках, которую я не могу остановить.

Проходит возможно полчаса, как я слышу тихий стук в дверь.

– Войдите, – говорю я, не оборачиваясь.

Входит взрослая женщина в строгом темном платье – та самая, Мария, которую я частенько видела в доме. Она несёт большой деревянный поднос, от которого пахнет чем-то невероятно вкусным, и небольшой бумажный пакет.

– Добрый вечер, Лея. Ужин, – она ставит поднос на стол у кресла. Её взгляд абсолютно нейтрален, профессионален. – И одежда на ночь. Барсов велел передать, чтобы вы обязательно поели. До последней крупинки, – она делает едва уловимую паузу, подчеркивая последние слова.

– Спасибо, – бормочу я.

Мария кивает и так же тихо удаляется.

Я подхожу к столу. На подносе – тарелка с дымящимся стейком, овощами-гриль, легкий салат, теплая булочка и небольшой десерт в креманке. Порция огромная, рассчитанная на уставшего после тяжелого дня мужчину, а не на меня.

И куда в меня столько? Он что, решил откормить меня с первого дня? Или это такой тонкий намёк, что я слишком худая?

Я беру пакет. Внутри мягкая, дорогая пижама из нежно-голубого шёлка, явно новая, с бирками, и базовый набор туалетных принадлежностей.

Я сажусь на край стула, смотрю на этот роскошный ужин в чужом доме, в чужой пижаме, с губами, которые до сих пор помят вкус другого человека. И понимаю, что ничего не понимаю. Ни в его странной злости-не-злости. Ни в этой заботе, которая звучит как приказ. Ни в бешеном стуке собственного сердца, когда Теймураз смотрел на меня.

Закрываю лицо руками. Завтра всё будет проще. Надо просто пережить эту ночь и не думать о том, как он сказал «Ошибка?». И не вспоминать, как его губы отвечали моим.

Аппетита нет совсем, но почему-то гложет чувство, что ослушаться его в этом – страшная идея. Я беру вилку, механически отрезаю крошечный кусочек стейка. Это хоть какое-то действие. Хоть какая-то точка опоры в этом рухнувшем мире.

Глава 15

Теймур

Господи. Что она со мной делает.

Её губы… они мягче, чем я представлял за все эти долгие, мучительные месяцы. И в тысячу раз смелее. Этот поцелуй был как взрыв.

Её маленькие руки на моей шее… Я чуть не сломался. Чуть не забыл обо всём: о сыне, о договоре, о приличиях. Захотел затоптать этот огонь в ней и разжечь его снова, уже свой, чтобы горел только для меня.

А теперь она говорит эту чушь как будто я слепой. Как будто не чувствовал, как она ответила мне. В каждом вздохе, в том, как она прижалась… Чёрт. Она до сих пор в моей рубашке. И под ней… Нет. Не сейчас. Сейчас в её глазах паника дикого зверька, попавшего в капкан. Если я сейчас сделаю шаг, она сломается или сбежит навсегда. Надо брать под контроль. Себя. Её. Ситуацию.

Я не ухожу. Я стою в темноте коридора, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. Физическая боль – ничто. Она тусклая, далёкая. Вся ярость, всё животное напряжение сконцентрировалось где-то в солнечном сплетении, тяжёлым, раскалённым шаром.

Ошибка.

Это слово висит в темноте перед глазами, жжёт изнутри. Оно звучало в её испуганном, виноватом голоске, как приговор.

Ошибка.

Тот поцелуй. Этот взрыв, к которому я шёл месяцы у себя в голове. Этот вкус, который сводил с ума ещё до того, как я к нему прикоснулся. Дрожь её тела, впервые не от страха, а от чего-то иного. Ответный вздох, который она вдохнула в меня. Всё это она называет ошибкой.

Я с силой отталкиваюсь от двери, прохожу несколько шагов по коридору, останавливаюсь. Дышу тяжело, как бык после боя. В глазах до сих пор стоит её образ: зелёные глаза, расширенные от испуга и стыда, губки с такой чёткой аркой над верхней, всегда сума сводили, слегка припухшие, влажные от меня. Мои собственные помнят их текстуру. Удивительно нежные и сочные. Как спелая ягода, которая вот-то лопнет. Как она сама.

Вся.

Хрупкая. Кажется, дунь и рассыплется. Но внутри… внутри стальной стержень. Она дерзнула. Дерзнула использовать меня, чтобы уязвить того ничтожного мальчишку. И в этот миг она была не сахарной ватой. Она была огнём. Острым, опасным, манящим пламенем. И я хотел этот огонь.

Хочу до сих пор. Хочу не просто поцеловать. Хочу растопить эту хрупкость на языке, смаковать каждый её вздох, каждый сдавленный стон. Хочу, чтобы она перестала бояться. Чтобы смотрела на меня не как на спасителя или тирана, а как на мужчину. Только мужчину.

И этот вид… Боже правый. Когда я увидел ее в своей рубашке. Чёрная, матовая ткань на её бледной коже. И то, что под ней… Оно не скрывало, а подчёркивало каждый изгиб, каждую линию её хрупкого, маленького тела, которое вдруг предстало передо мной в ошеломляющей, абсолютной женственности.

Да, Теймураз. Это был удар ниже пояса в прямом смысле. Чистой воды провокация, в которой не было ни капли её умысла. Оттого она и была в тысячу раз сильнее. В тот миг я едва не потерял последние остатки контроля. Не схватил её. Не прижал к той же стене и не доказал телом, насколько это – не ошибка.

А она… она просит прощения. Говорит, что больше никогда.

«Никогда» – не существует, Лея. Особенно когда ты теперь под моей крышей. В моём доме. Ты подписала договор, сама того не ведая. Не бумажный. Тот, что был скреплён губами. И я не собираюсь позволять тебе его разрывать.

Я слышу за дверью тихие шаги, шуршание пакета. Значит, Мария принесла всё необходимое. Хорошо. Пусть ест. Пусть поспит. Пусть пытается убедить себя, что всё это – стресс и случайность.

Я отворачиваюсь и медленно иду в гостевую спальню. Она находится в другом крыле. Далеко. Нарочно далеко. Потому что если я останусь рядом… если услышу её шаги за стеной…

Я срываю пиджак, швыряю его на кресло. Расстегиваю воротник. Дышу всё так же тяжело. В воздухе, кажется, до сих пор витает её запах – лёгкий, чистый, с оттенком чего-то лёгкого цветочного, чисто её.

Подхожу к мини-бару, наливаю виски. Пью залпом. Алкоголь обжигает горло, но не гасит пожар внутри. Напротив, будто подливает масла. Она там. Одна. В моей рубашке. В моей постели.

И боится.

Боится меня. Боится этой силы притяжения, которую не может объяснить. Спишет на стресс. На усталость. На что угодно. Пусть.

Я буду смаковать тебя, Лея. Как редкое вино. Как изысканный десерт. Каждый твой испуг, каждую непроизвольную улыбку, каждую искорку гнева в твоих глазах. Я добьюсь, чтобы слово «ошибка» навсегда стёрлось из твоего лексикона. Чтобы ты сама попросила, чтобы это повторилось.

Я ставлю бокал, смотрю в темное окно, где отражается моё искажённое напряжением, и уже пьяное лицо.

«Никогда не повторится»?

Мы посмотрим, солнышко моё. Мы ещё только начинаем.

Глава 16

Лея

Утро встречает меня бледным светом, пробивающимся в чужой спальне. Голова гудит от бессонной ночи, проведенной в метаниях между стыдом и навязчивым повторением вчерашних моментов. Шелковая пижама, мягкая и нежная, кажется на мне кощунством. Я спешно переодеваюсь в то, что приготовили: тёплые брюки и свободный свитер, качественные, безликие.

Выхожу в холл, на цыпочках, надеясь проскользнуть незамеченной, но он уже там.

Теймураз стоит у большого окна, спиной ко мне, в идеальном костюме цвета тёмного угля. Он смотрит в сад, и даже в его позе читается сосредоточенная, подавленная энергия. Я замираю, но он, кажется, чувствует мое присутствие. Поворачивается медленно. Его взгляд, ничего не выражающий, быстро скользит по мне.

– Доброе утро, – говорю я, и голос звучит сипло от недосыпа.

– Лея. – он кивает. – Завтрак подан.

– Спасибо, но… мне нужно спешить. Мне сегодня нужно подать документы в миграционную службу. Приём по записи. – я делаю шаг вперед, стараясь выглядеть деловито. – Вы сказали, что… что мне дадут свидетельство о браке. Оно мне нужно. Можете его передать?

Его брови едва заметно сдвигаются. Взгляд становится пристальным.

– Документы не убегут. Позавтракай сначала.

– Нет, правда, я не могу. У меня время истекает. Я опоздаю, – настаиваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мне нужно вырваться из этого дома, из-под его взгляда, чтобы хоть немного прийти в себя.

Он смотрит на меня несколько секунд. Видит решимость или отчаяние в моих глазах? Челюсть у него слегка напрягается, я замечаю это крошечное движение.

– Хорошо, – говорит Барсов сквозь сцепленные зубы. – Я дам тебе документы, но я сам тебя отвезу.

Протест замирает у меня на губах. Спорить бесполезно, да и времени нет. Я просто киваю.

Дорога в машине проходит в гнетущем молчании. Барсов за рулём, сосредоточенный на дороге, я смотрю в окно, сжимая в руках папку со своими старыми бумагами. Он молча протягивает мне тонкий, еще пахнущий типографской краской документ. Свидетельство.

Когда он сворачивает к зданию миграционной службы, раздаётся звонок его телефона. Мужчина смотрит на экран, хмурится.

– Мне нужно ответить, это работа.

– Ничего, я справлюсь, – быстро говорю я, уже хватаясь за ручку двери. – Спасибо, что привёз.

Он хочет что-то сказать, но я уже выскальзываю наружу. Оборачиваюсь, вижу, как он смотрит на меня через стекло, его лицо выражает явное неодобрение. Но звонок настойчив. Он подносит телефон к уху, и его машина медленно отъезжает.

Я перевожу дух. Свобода. Временная, иллюзорная, но свобода.

Внутри здания холодно и безлико. Я пришла раньше всех и заняла очередь первой. Сердце колотится от надежды. В этот раз всё должно получиться. У меня есть законный брак. С Теймуразом Барсовым. От этой мысли всё внутри сжимается, но я гоню её прочь. Это формальность. Спасение.

Меня, как и в прошлые визиты, вызывает один и тот же мужчина. Недоброжелательный, с дотошным взглядом. Он кивает мне в сторону своего кабинета.

– Заходите.

Внутри пахнет пылью, старыми бумагами и чем-то затхлым. Я сажусь на стул, стараясь держать спину прямо, и протягиваю ему папку. Работник не спеша начинает разглядывать документы. Его взгляд скользит по моим старым справкам, он фыркает, что-то бормочет себе под нос. Свидетельство о браке он берёт в руки, но не читает. Просто вертит его в пальцах, бросая на меня тяжелые, сальные взгляды. Мне хочется сжаться, исчезнуть, но я смотрю в точку на столе, игнорируя его. Это цена. Цена за мою свободу.

Потом он щёлкает что-то на своём древнем компьютере, долго смотрит в монитор.

– Не вижу я вашего брака в системе, – наконец объявляет он, разводя руками.

– Как это? – тревожно вырывается у меня. – Я же только вчера… Мы вчера зарегистрировались. Вот свидетельство.

– Бумажка бумажкой, – он постукивает по монитору ногтем, – а система – системой. Данные могут заноситься с задержкой. Особенно если регистрация была вечерняя.

Мир рушится. Опять. Я чувствую, как подкашиваются ноги, даже сидя.

– Что… что мне делать?

– Зайдите попозже. Вечерком. К тому времени, может, и обновится, – его тон неприкрыто снисходительный. Он снова смотрит на меня, прищурившись. – Так быстро, говорите, успели? Вчера вечером? Шустрая.

От его тошного любопытства меня мутит. Я молча забираю документы, сунув их обратно в папку. Свидетельство кажется теперь бесполезным куском бумаги.

– Спасибо, – бормочу я и выбегаю из кабинета, из этого здания, на холодный уличный воздух.

На сердце тяжелый, ледяной ком. Очередная надежда рассыпалась в прах. Что теперь? Возвращаться к Теймуру? Смотреть в его проницательные глаза и признаваться в очередном провале? Нет. Нет, я не могу.

Я принимаю решение почти машинально. Еду обратно. В свою старую, убогую, съемную комнату. Это последнее место, которое хоть как-то принадлежит только мне.

По дороге звонит телефон. Теймур. Я смотрю на экран, и у меня перехватывает дыхание. Беру трубку.

– Да?

– Лея. Как дела? Всё в порядке? – его голос звучит ровно, но в нём слышится то утреннее напряжение.

– Да, – говорю я, и слово обжигает губы ложью. – Всё в порядке.

– Хорошо. Где ты? Я заеду, заберу тебя.

– Нет, не надо. Я… я поехала домой. На свою квартиру. Мне нужно кое-что забрать, разобраться.

На той стороне повисает густая, ледяная пауза. Я прямо чувствую её.

– Ты поехала домой, – повторяет он. Каждое слово как удар молотком по наковальне. – И не сочла нужным предупредить меня.

Это не вопрос, а простая констатация моего предательства его правил.

– Я… я не хотела тебя беспокоить. Ты на работе.

– Ты должна была сообщить, – его голос становится тише, и от этого только опаснее.

– Мне нужно побыть одной, – упрямо говорю я, хотя внутри всё дрожит. – Я… я позвоню позже.

Я вешаю трубку, не дожидаясь ответа. Руки трясутся. Я солгала ему. Опять. И сбежала. А в душе только пустота и страх. И непонятное, назойливое чувство, что совершила что-то непоправимое.

Глава 17

Вечер опускается над городом тяжёлым, тёмно-синим покрывалом. Я снова стою перед знакомым зданием миграционной службы, с тем же комком ледяного страха в горле. Тот мужчина сказал зайти вечером, без записи. Значит, так надо.

Внутри царит мёртвая, я бы сказала, вымирающая тишина. Свет горит только в нескольких кабинетах. Сотрудники, весело переговариваясь, надевают пальто, выключают компьютеры, прощаются. Я ступаю по скрипучему ламинату к его кабинету. Дверь приоткрыта.

– Заходи, заходи, – раздается оттуда голос. Тот самый. Усталый, липкий.

Я вхожу. Мужчина сидит за столом, уже без пиджака, в мятой рубашке. Запах пота, старой бумаги и чего-то кислого ударяет в нос.

– А, наша упрямая невеста, – усмехается он. Кто-то кричит ему из коридора:

– Семёныч, ты домой? Шеф уже ушел!

– Да, да, сейчас! – откликается он. – Девочку отпущу, тут у них ошибка в системе с браком.

Сердце замирает.

«Девочку». «Ошибка».

Эти слова звучат как-то слишком… приватно. Дверь в коридор захлопывается, где-то щёлкает последний выключатель, и мы остаемся одни. На пустом этаже.

Я протягиваю ему папку дрожащими руками.

– Пожалуйста, проверьте ещё раз. Может, теперь…

Он даже не смотрит на документы. Отодвигает папку в сторону, расслабленно откидывается в кресле, изучая меня взглядом, от которого хочется сжечь свою кожу.

– Ты знаешь, – начинает Семёныч медленно, – я тут подумал. Ты сколько месяцев уже бегаешь сюда? Сама не устала?

– Я… я сделаю всё необходимое, чтобы продлить визу, – говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал так сильно.

– Всё необходимое? – работник наклоняется вперёд, и его голос становится каким-то… ядовитым. – Я могу помочь тебе. Очень быстро всё решить.

– Что вы имеете в виду? – шепчу я, уже чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки от страха.

– Имею в виду, что твой этот «брак» – он фальшивый, так ведь? – мужчина щёлкает языком. – Не могла ты так быстро за настоящего мужа выйти. А за подделку документов… это тебя не просто вышвырнут, золотце. Тюрьма светит. Или депортация с таким клеймом, что обратно ни одна нога твоя не ступит.

В глазах темнеет. Я уже почти не слышу его слов, потому что он медленно, очень медленно встаёт. Подходит к двери и щёлкает маленькой, туго ходящей щеколдой.

ЩЁЛК.

Звук, который прожигает время и пространство. Не этот кабинет. Другая дверь. Дом отчима. Тот же щелчок. Запах дешевого одеколона и пива. Его тяжелое дыхание сзади.

«Молчи, а то хуже будет».

– Что вы делаете? – из горла вырывается дикий визг загнанного зверька. Я подскакиваю с места, стулом задеваю стол. Папка падает, бумаги рассыпаются.

– Успокойся, – он говорит сальным, убедительным шёпотом, приближаясь ко мне. Он уже близко. Слишком близко. Его тело загораживает свет от лампы. – Я же помочь хочу. Выйдешь за меня по-настоящему и завтра же всё оформлю. Быстро. Чисто. Никто и слова не скажет.

Его рука тянется, касается моего плеча. Пальцы впиваются в ткань свитера.

– Нет! – я бью по его руке, отскакиваю к стене. Спиной упираюсь в холодный шкаф. Бежать некуда. – Я замужем! Проверьте документы!

– Какое там «замужем», – он хрипло смеётся, хватает меня за руки, прижимает к себе. Его крупное, порывистое лицо надвигается. – Ты такая необычная… У тебя смешанная кровь? Очень красивая.

Воспоминания бьют током. Темнота. Бессилие.

– Я за тебя попрошу, золотце, чтоб в первую очередь твоё дело рассмотрели… Но сама знаешь, за всё надо платить…

Чужое дыхание обжигает всё нутро. Я зажмуриваюсь и кричу. Кричу так, как никогда в жизни не кричала. От животного, первобытного ужаса.

– Отпустите! Я замужем за Барсовым Теймуразом!

Крик оглушает даже меня саму. Мужчина замирает. Его лицо искажается сначала в злобе, потом в непонимании, а после – щемящий, тошнотворный страх. Он резко отшвыривает меня и сам отскакивает к столу.

– Ч-что? Что ты сказала?

Мужчина хватает свидетельство о браке, тот самый листок, который до этого даже не удостоил взглядом. Впивается в текст глазами. Цвет с его лица сходит полностью, остается землисто-серый оттенок. Его руки начинают трястись.

– Барсов… Теймураз Алханович… – он читает вслух, и каждый слог для него как удар. Он смотрит на меня, и в его глазах уже не похоть, а панический, всепоглощающий ужас. – Да ты… почему сразу не сказала⁈ КАК ТЫ ВООБЩЕ… как ты вышла за такого человека замуж⁈

Его крик уже не угроза. Это вопль о помощи. Он сам теперь загнан в угол, как минуту назад загнал меня.

Я не жду. Пока он орет, мечется между мной и свидетельством, как ужаленный, я с дикой силой дергаю щеколду, которая легко поддается. Я выскальзываю в мрачный коридор и бегу со всех, подкашивающихся, ног. В горле стоит медный привкус страха, но я лечу по лестнице, вылетаю на улицу, в холодную, спасительную темноту.

Я бегу, не разбирая дороги, оглядываясь, ожидая, что вот-вот из-за угла появится он. Бреду в ближайший переулок, прислоняюсь к мокрой от дождя стене, и меня начинает трясти так, что зубы стучат. Слёзы текут ручьями, и у меня не получается их остановить.

Руки сами находят телефон в кармане. Пальцы скользят по экрану, набирая номер, тот самый, который я сегодня сама оборвала.

Он берёт трубку почти сразу. Как будто ждал.

– Лея.

Одно только моё имя, произнесенное его низким голосом, заставляет новую волну рыданий вырваться наружу.

– Тей… – выдыхаю я, захлебываясь. – Спас-с-и меня… пожалуйста.