Текст книги "Новая любовь, новая жизнь"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

Книга кравчего. Саки-наме

 
Да, в кабачке и мне быть приходилось,
И мне, как прочим, в меру пилось.
Там говор, крики, спор об этом дне,
И грусть и радость – все в его волне.
А я сидел, – светло на сердце мне, —
О милой думал: как-то любит там!
Не знаю я, но что о том тужить!
Ее люблю, как надлежит сердцам,
Готовым верно лишь одну любить.
Пергамент где? Где грифель, меч писак,
Чтоб все схватили? Только было так.
 

 
Сижу один
Здесь полный господин.
Чашу вин
Пью я один;
Нет мне запрещенья,
Храню я собственное мненье.
 

 
Все мы пьяными быть должны!
В юности все – без вина пьяны;
Старость в вине вновь юность находит, —
Свойство вина к тому приводит.
Заботят нашу жизнь заботы, —
Лоза же с ними рвет все счеты.
 

 
Ну, в кабачке чуть не до драки
Дошло сегодня спозаранку!
Хозяин, девушка, зеваки
Вступили в спор и перебранку,
 
 
Пищала флейта, бубен бил!
Картина – нету хуже.
Но я был полн любви и сил,
Хоть находился тут же.
Что нравов я не изучал,
Достойно всяких порицаний.
Но я всегда себя держал
Вдали от школьных пререканий.
 

 
Ныне другу елось славно
И еще славнее пилось;
Что забыл в пиру недавно,
В эту чашу погрузилось.
Вот, что гости лебеденком
Называют, улыбаясь,
От меня пусть примет лебедь,
Гордо на волнах качаясь.
Что о лебеде мы знали?
Что, пропев, он умирает.
Лучше б песни все пропали,
Коль конец твой предвещают.
 

 
Саки
Друг, когда ты в опьяненье,
Пламя мечется кругом,
Искры треск и блеск в горенье,
Сам не знаешь, дело в чем.
Вижу: по углам монахи,
Тут, пока об стол ты бил,
В лицемерном жались страхе,
Что ты сердце так открыл.
Почему, скажи мне, юность,
Что ошибок не чужда,
Добродетели, где скудость, —
Старости умней всегда?
Знаешь неба тяготенье,
Знаешь тягости земли,
Не скрываешь ты смятенья,
Что кипит в твоей груди.
Хатэм
Потому-то, друг прелестный,
Будь и молод и умен.
Дар искусства – дар небесный,
Но обман для жизни он.
И о том, что втайне знаем,
Проболтаемся вот-вот.
Тщетно рта не раскрываем,
Самый стих нас предает.
 

Книга притчей. Матхаль-наме

 
В пучину капля с вышины упала.
Ходили волны, ветер выл.
Но Бог, узрев смиренной веры пыл,
Дал капле твердость высшего закала.
Ее в себя ракушка приняла,
И вот в венце властителя державы,
Признаньем доблести и славы,
Блестит жемчужина, прекрасна и светла.
 

 
Бюльбюль пела, сев на ветку,
Звук летел к Владыке света,
И в награду ей за это
Золотую дал он клетку.
Эта клетка – наше тело.
Не свободно в нем движенье.
Но, обдумав положенье,
Вновь душа поет, как пела.
 

 
Разбив красивейший бокал,
Не скрыл я безутешность.
Припомнил всех чертей и клял
Неловкость и поспешность.
Считал осколки, слезы лил,
Кричал – что хочешь делай!
Господь другой мне смастерил,
Такой же, только целый.
 

 
Покинув раковины мрак,
Весьма горда собою,
Жемчужина сказала так
Трудяге-златобою:
«Пропало все! Погиб мой мир!
Теперь на нити клейкой
Меня ты спаришь, ювелир,
С какой-нибудь плебейкой».
 
 
«Все дело в деньгах! Я жесток,
Поверь, лишь с этой целью.
Зато ты красоту, дружок,
Прибавишь ожерелью».
 

 
Я был изумлен, друзья-мусульмане,
Увидев перо павлина в Коране.
Добро пожаловать в книге святой,
Созданье, блистающее красотой!
В тебе, точно в звездах, являет нам зренье
Величие божье в малом творенье.
Он, мир вместивший в свой кругозор,
Остановил на тебе свой взор
И перьям дал небывалый узор.
Напрасно даже цари и царицы
Пытались заимствовать роскошь у птицы.
Не чванься славой, – следи за собой
И будешь достоин святыни любой.
 

 
У шаха было два кассира,
Один для даянья, другой – для взиманья,
Один не считал и давал без вниманья,
Другой не знал, где добыть полтумана.
Даятель умер. Шах был не рад:
Найти такого – нелегкое дело!
А публика и моргнуть не успела,
Как стал взиматель безмерно богат.
Стоило выплате прекратиться,
Дворец от золота начал ломиться.
И только тогда до шаха дошло,
Откуда беда, где кроется зло.
Казалось бы – случай, а пользы немало:
Даятеля место потом пустовало.
 

 
Котлу сказал, кичась, горшок:
«Где пузо ты измазал в саже?»
«Не быв у нас на кухне даже,
Молчи ты, гладкий дурачок,
Молчи, своей не чванься кастой!
Да, ручка у тебя чиста,
Но есть и скрытые места:
Попробуй, задницей похвастай!»
 

 
Велик иль мелок человек,
Свой мир он ткет себе весь век
И с ножницами посредине
Сидит уютненько в той паутине.
Но щеткой туда саданут – и конец!
А он кричит: какой подлец
Разрушил мой несравненный дворец?
 

 
Чтоб дать Евангелье векам,
Христос в наш мир с небес сошел
И стал внушать ученикам
Святой божественный глагол.
Потом вознесся ввысь опять,
Они ж, во славу божества,
Пошли писать и повторять,
Кто как запомнил, те слова.
И все различно, как обычно, —
Но и способны все различно!
И вот у христиан беда:
Терпи до Страшного суда!
 

 
Адам уснул. И твердь спала.
Лишь Бог не спал и Еву он
Слепил, дабы она легла
С Адамом, и послал ей сон.
Он в плоть облек две мысли смелых
И, дав им жизнь в земных пределах,
«Добро!» – сказал с улыбкой Бог
И долго отойти не мог.
 
 
Так чудо ли, что нам с тех пор
Дарит восторг ответный взор,
Как будто с ним мы, с тем, кто нас
Измыслил, создал в добрый час.
И позовет он – мы пойдем,
Но только вместе, но вдвоем!
И – божью мысль – тебя повсюду
В пределах рук хранить я буду.
 

Книга Парса. Парси-наме

 
Если люди, солнцу рады, —
Ценят землю, любят лозы,
Любят кисти винограда,
Чьи под нож струятся слезы, —
Ибо, став вином, любая
Гроздь, созревшая на зное,
Кое-что в нас пробуждая,
Губит многое другое, —
Знают все, что солнце красно
Столь различных сил владыка,
Но один поет прекрасно,
А другой не вяжет лыка.
 

Книга рая. Хульд-наме

 
Расскажут вам о рае мусульмане,
Как будто там бывали: слово в слово,
Как смертному возвещено в Коране, —
И в этом веры праведной основа.
 
 
Но с поднебесья Книги Книг создатель,
Пророк, учуял дух греховный все же
И понял: сколько ни мечи проклятий,
А веру часто яд сомненья гложет.
 
 
И повелел он Юности: «Явися
В их мир, чтоб молодел он, хорошея!»
Она послушно устремилась с выси,
Змеей косы моя увита шея.
 
 
Я заключил небесную в объятья
И, на блаженство твердо уповая,
Уверовал в существованье рая,
Где буду деву вечно целовать я.
 

 
Магомет говорит
Пусть враги над мертвыми рыдают, —
Прах зарыт, и павшим нет возврата.
Наши братья в небо возлетают —
Нам ли плакать над могилой брата!
 
 
Семь планет, усопшего встречая,
Золотые распахнут врата,
И душа восходит в кущи рая,
От земного тления чиста.
 
 
И трепещет радостью священной,
Глядя в бездны, что раскрылись мне,
Когда я сквозь семь небес Вселенной
В рай летел на огненном коне.
 
 
Древо мудрых, все в плодах румяных,
Вознеслось превыше кедров там.
Древо жизни на лугах медвяных
Тень дарит неведомым цветам.
 
 
Дышит ветер сладостный Востоком,
Он приводит хор небесных дев.
Их увидишь изумленным оком
И уже пылаешь, опьянев.
 
 
Девы смотрят, – чем велик ты, воин,
Опытом иль буйством юных сил?
Если ты Эдема удостоен,
Ты герой, но что же ты свершил?
 
 
Каждая зачтется ими рана,
Ибо в ранах – слава и почет.
Стерла смерть отличья рода, сана
И лишь ран за веру не сотрет.
 
 
И тебя уводят в грот прохладный,
В многоцветный лабиринт колонн.
И кипеньем влаги виноградной
Вскоре ты согрет и обновлен.
 
 
В каждом вспыхнет молодости сила,
Каждый чист и праведен душой.
Та, что сердце одного пленила,
Станет всем подругой, госпожой.
 
 
Лишь к одной, достойнейшей на пире,
Ты влеком не чувственным соблазном:
С ней беседуй в радости и в мире
О высоком, о многообразном.
 
 
То одна из гурий, то другая
Кличет гостя к пиру своему.
Право, стоит умереть для рая:
Много жен – и мир в твоем дому.
 
 
И скучать о прошлом ты не станешь,
И уйти отсюда не сумеешь.
От подобных женщин не устанешь,
От подобных вин не опьянеешь.
_____
Я поведал кратко о награде,
Ждущей тех, кто в битву шел без страха.
Так пируют в райском вертограде
Праведные воины Аллаха.
 

 
И для женщин суд господний
К пребыванью в вечном мире
Доступ дал. Но по сегодня
В рай вошли всего четыре.
 
 
Первой ты, звезда земная,
Ты, Зулейка, вся – влеченье,
Жар любви. Но в небе рая
Ты – блаженство отреченья.
 
 
Дале та, чей сын прекрасный
Нес язычникам спасенье
И пред матерью несчастной
На кресте терпел мученье.
 
 
Стала третьей – Магомету
Давшая покой супруга.
Верен рай ее завету:
«Бог один, одна подруга».
 
 
И Фатима: дочь-отрада,
Мужу – счастье и опора,
Плоть медовая, в которой
Свет души, сердец услада.
 
 
Ради избранных и лучших
Женский род восславь по чести
И заслужишь с теми вместе
Прохлаждаться в райских кущах.
 

 
Гурия
На пороге райских кущей
Я поставлена как страж.
Отвечай, сюда идущий:
Ты, мне кажется, не наш!
 
 
Вправду ль ты Корана воин
И пророка верный друг?
Вправду ль рая удостоен
По достоинству заслуг?
 
 
Если ты герой по праву,
Смело раны мне открой,
И твою признаю славу,
И впущу тебя, герой.
Поэт
Распахни врата пошире,
Не глумись над пришлецом!
Человеком был я в мире,
Это значит – был борцом!
 
 
Посмотри на эти раны, —
Взором светлым в них прочтешь
И любовных снов обманы,
И вседневной жизни ложь.
 
 
Но я пел, что мир невечный
Вечно добр и справедлив,
Пел о верности сердечной,
Верой песню окрылив.
 
 
И, хотя платил я кровью,
Был средь лучших до конца,
Чтоб зажглись ко мне любовью
Все прекрасные сердца.
 
 
Мне ль не место в райском чине!
Руку дай – и день за днем
По твоим перстам отныне
Счет бессмертью поведем.
 

 
Гурия
За вратами рая,
Где первая наша беседа велась,
Я, вход охраняя,
Ждала не раз.
Слышался свист и щекот,
Слов ли, свирели рокот,
Просившийся к нам:
Прильнешь к порогу —
А никого не видит глаз,
И все замолкнет понемногу.
Но звучал он, как пенье твое мне,
Тот голос. И я его помню.
Поэт
Навек любимая! О, как звучат
Твои слова о друге старом!
Где земные и воздух и лад,
Там звуки земным пылают жаром
И рвутся ввысь.
Но одним – оседать, как слизь,
А другим на крылах нестись
В заоблачье, как конь пророка,
Взвиваться свирелью высоко
В небо с земли.
 
 
Прислушавшись, сестры твои
Пусть их лаской приветят,
Подхватят и хором ответят,
Чтоб эхо и в дольном мире
Гремело все шире.
А придет он в положенный срок,
Каждому его дары
Да будут впрок —
Чтоб и этот и тот насладились миры.
 
 
Вы же воздайте с охотой,
В ласках явив покорство,
Дарите блага без счета,
Его примите в шатер свой…
Но тебя не пущу охранять врата,
Ты – мне суждена, ты со мной навсегда!
А вход стеречь… Вы к этому месту
Ставьте несватанную невесту.
 

 
Поэт
Твой поцелуй – сама любовь.
Я тайну чту. Но не правда ль, когда-то
Причастна дням земным была ты?
Смотрю, и мне кажется часто, —
Нет, я уверен, поклясться могу я, —
Что тебя на земле такую
Я знал и Зулейкой звалась ты.
Гурия
Огонь и воздух, земля и вода —
Из них-то и сотворены мы,
И потому нестерпимы
Земные запахи. Нет, никогда
Мы к вам не сходим. Но к нам когда
Придете вы, покинув тело,
Вкушать покой – тут нам хватит дела!
 
 
Явился праведник, Магометом,
Видишь ли, прислан, и без отказу
Ему в раю местечко сразу
Дают, считаясь с этикетом;
И так уж мы галантны с ним,
Как будто впрямь он херувим.
 
 
Второй приходит, третий, четвертый —
И у каждого в памяти не стерты
Черты любезной. Ничто против нашей,
Но для него она гурий краше.
Его ублажаешь, всем прихотям внемля,
А мусульманина тянет на землю.
 
 
Такой афронт для нас, Небесно —
Высокородных, был горек крайне,
И, заговор взлелеяв втайне,
Мы провели свой план чудесно.
Пророк – по семи небесам в дозор,
А мы – за ним, по следам в упор.
Очередной поворот – и вот
Крылатый конь прервал полет.
 
 
Окружаем всадника. Ласково-строг,
Жалобу выслушал пророк
И вынес скорый приговор,
Но только к пущей для нас досаде:
Его высоких целей ради
Должны смиренно мы с тех пор
С вами всегда судить без различья
И ваших подруг принимать обличья.
 
 
Для гордости куда как нелестно!
В обиде девушки. Но известно:
У нас не так, как в жизни бренной, —
Любовь у нас самозабвенна.
 
 
Видит пришелец, что видел прежде,
И верен прежней любви и надежде.
Мы и блондинки, мы и шатенки,
У нас капризы на все оттенки,
Причуды, прихоти – все так знакомо,
И кажется каждому, будто он дома.
Ну, а для нас вся радость в том,
Чтоб он поверил: «Здесь мой дом».
 
 
И лишь тебе, какая есть,
Я в образе предстала райском,
А ты воздал почет и честь
Моим, а не Зулейки ласкам.
Но так как та прекрасна тоже,
Мы с нею как две капли схожи.
Поэт
Твой взор слепит, как свет небес.
Не разберу, где правда, где морок.
Но этот голос так мне дорог!
Ты, право, чудо из чудес:
Для немца гурия райскую речь
Готова в немецкий раешник облечь.
Гурия
Свой стих таким сложить учись ты,
Как он в твоей душе звенел;
В райском содружестве мил нам чистый,
Глубинный смысл и слов и дел.
Врата открыты и пред зверем,
Когда покорлив он и верен.
Корявый гурию не оскорбит язык:
Мы знаем, что от сердца говорится.
Всему, что чистый выплеснул родник,
Дано свободно в рай излиться.
 

 
Гурия
Держишь? Боишься, улечу?
А знаешь, сколько тысячелетий
Живем мы вместе в кущах этих?
Поэт
Не знаю, нет! И знать не хочу.
Неизведанной ласки власть,
Беспорочных лобзаний страсть!
Мне каждый миг пронзительно-сладок.
Давно ли? Спрашивать не надо.
Гурия
Ты бываешь, я замечала не раз,
Рассеян и странно далек от нас.
Иль, дерзновенный, с высоты
В глубины божьи рвешься ты?
Возлюбленную вспомни снова,
Ведь вот и песенка готова:
У входа тот напев родной —
Как он звучал!.. Звучит? Для рифм себя
                                            не мучай;
Мне песню давнюю – к Зулейке
                                            песню – пой!
Ты и в раю не сложишь лучшей.
 

 
Был четырем животным вход
Открыт в пределы рая.
Там с праведными Вечный год
Им жить, покой вкушая.
 
 
Вступают. Впереди осел
И гордо и степенно:
Ведь, оседлав осла, вошел
Иисус во град священный.
 
 
А следом волк, смущен слегка.
Завет соблюл он свято:
«Не тронь овечку бедняка,
Брать можешь у богатых».
 
 
Виляет весело хвостом
Пастуший песик верный:
При семерых столетним сном
Он спал во тьме пещерной.
 
 
Котенок прыгает у ног
Абугерриры, верткий:
Вовеки свят, кого пророк
Погладил раз по шерстке.
 

 
Не взыщите с нас сурово,
Если ереси мы учим!
Заглянув в себя глубоко,
Мы на все ответ получим.
 
 
Про себя давно решил я:
Человек, собой довольный,
Ждет душевного покоя
В небесах, как в жизни дольной.
 
 
Чем, бывало, дух мой нищий
Ублажал себя беспечно,
Те же радости он ищет
Обрести теперь навечно.
 
 
Сад в цвету и плод созрелый,
Нестареющие жены,
Как живым, равно приятны
И душе омоложенной.
 
 
И былых друзей и новых,
Всех созвал бы я на встречу
И на языке немецком
Их приветил райской речью.
 
 
Свой у ангелов, однако,
Диалект, пришельцам ясный:
Здесь склоняют розу с маком
Без грамматики прекрасно.
 
 
Хорошо б духовным взором
Нам пройтись по далям вышним,
Тот испить восторг, в котором
Станет звук и звон излишним!
 
 
Звон и звук! Едва их путы
Разорвет, воспрянув, слово,
Ощутишь себя как будто
Бесконечным в жизни новой.
 
 
Если всем в замену чувствам
Есть в раю одно в припасе,
Я пяток земных, клянусь вам,
За него отдать согласен.
 
 
С ним проникну я, возможно,
В наивысший круг, который
Весь проникнут словом божьим,
Вечным словом животворным.
 
 
Не влекомым ввысь, в извечный
Лик Любви взирая, здесь нам
Обрести покой конечный:
С ней сольемся, в ней исчезнем!
 

 
Шесть обласканных придворных
От царя бежать решились,
Не желая чтить в нем Бога,
Раз на Бога не похож он:
Муха, видите ль, спесивцу
Не дает поесть в охоту;
Слуги машут опахалом,
Отогнать не могут муху —
Все кружит над ним и жалит,
Чин застольный нарушая,
Как язвительный посланник,
Посланный мушиным Богом.
 
 
«Как же, – отроки решили, —
Муха – и помехой Богу?
Есть и пить ему потребно,
Как любому? Нет! Один лишь,
Кто луну и солнце создал,
Кто зажег на небе звезды,
Он наш Бог! Бежим!» Озябших
Отроков полуодетых
Скрыл и сам укрылся с ними
Пастушок в пещере горной.
Не отстал и пес пастуший:
Ноги сбил, его шугают,
От хозяина нейдет он
И в товарищи прибился
К беглецам, к семи сонливцам.
 
 
Царь, изменой оскорбленный,
Для любимцев казнь измыслил:
Не огонь и не железо —
Повелел он вход в пещеру
Заложить кирпичной кладкой.
 
 
Те всё спят, не пробуждаясь.
И предстал пред Богом ангел,
Покровитель их, с отчетом:
«Я все время их ворочал,
Вправо, влево, с боку на бок,
Чтобы, юных и прекрасных,
Их не тронуло гниенье,
Чтобы ласковые зори
Им подкрашивали щеки.
Так они лежат в блаженстве;
Сладко спит и пес, уткнувши
Нос в целехонькие лапки».
 
 
Пролетают дни за днями,
Год за годом. И проснулись
Отроки. Стена во входе
Обветшала, развалилась.
Видя, что пастух робеет,
Говорит Ямблика, старший
И красивейший: «Схожу вам
За едою. Что терять мне?
Золотой да жизнь в придачу!»
А Эфес уже столетье
Чтит учение пророка
Иисуса – мир благому!
 
 
Побежал. Сторожевая
Башня, вышки – все другое.
Но не смотрит он и прямо
В ближнюю спешит пекарню.
«Плут! – косится пекарь. – Вижу
По монете – клад сыскал ты.
Вот что, мальчик, кончим миром:
Отвали мне половину!»
 
 
Спорят. Пекарь, распалившись,
Тянет в княжий суд. Но в долю
Норовит и князь, как пекарь.
Быстро выявилось чудо,
Подтвердившись сотней знаков.
Был чертог нерукотворный
Во свидетельство воздвигнут;
Ход затем пробили в камне
К предугаданному кладу.
Набежали тут потомки,
Родом-племенем сочлися.
Прародителем пред ними
В цвете юных сил Ямблика;
А его сынка да внуков
Люди в предках именуют.
Правнуки его с почетом
Обступили храброй ратью,
И стоит он всех моложе.
К прежним новых приложилось
Множество примет. Все ясно —
Кто он есть и кто другие
Сотоварищи-сонливцы.
Он спешит к друзьям в пещеру,
В провожатых – князь с народом.
Но назад к народу с князем
Богоизбранный не вышел.
Семерых – которых восемь
Стало издавна с собакой, —
Втайне средствами своими
Гавриил по воле божьей
Отрешенных от волнений
В рай вознес. Глазам пещера
Замурованной предстала.
 

 
Песни, вас да примет в лоно
Мой народ – покойтесь с миром!
В облак с мускусом и миром
Ты окутай благосклонно,
Гавриил, пришельцу тело;
Чтобы встал он юный, смелый
И, радушен, как бывало,
Прорубал проход сквозь скалы,
Дабы всех времен героям
С ним идти согласным строем
В рай, к вершине осиянной!
Услаждаться б непрестанно
Вечно новой красотой им
В сонме легком и едином,
И чтоб шел за господином
Верный песик невозбранно!
 

Позднее творчество

Март

 
Снег падает все боле,
И не приходит час,
Чтоб все цветочки в поле,
Чтоб все цветочки в поле
Порадовали нас.
 
 
Сиянием июня
Нам только лжет весна.
А ласточка-то лгунья,
А ласточка-то лгунья
Примчалась, но одна.
 
 
Один я. В дни расцвета
Уныло все кругом.
Но вмиг настанет лето,
Но вмиг настанет лето,
Лишь будем мы вдвоем.
 

Май

 
Облаков сребристых стая
Реет в воздухе согретом;
Солнце, ласково блистая,
Пар пронизывает светом.
Волны льнут, вздымаясь плавно,
К изобильным берегам.
Словно вымыта недавно,
Колыхаясь здесь и там,
Зелень клонится к водам.
 
 
Воздух тих, и все в покое.
Что же ветви шевельнуло?
В полноте любви и зноя
Что меж зарослей блеснуло?
Все яснеет лучезарно!
Посмотри: со всех сторон
Там снует, резвясь попарно,
Рой крылатых крошек; он
Этим утром был рожден.
 
 
Строят крышу. Для кого же
Приготовили келейку?
И, на плотников похожи,
Ставят столик и скамейку!
Солнце никнет незаметно;
Изумлен, смотрю кругом,
И приводит рой несметный
Мне возлюбленную в дом —
День и вечер стали сном!
 

Всегда и везде

 
Ключ бежит в ущелья гор,
В небе свит туманов хор, —
Муза манит к воле, в поле
Трижды тридевять и боле.
 
 
Вновь напененный бокал
Жарко новых песен просит;
Время катит шумный вал,
И опять весну приносит.
 

«Коль вниз ползет живая ртуть…»

 
Коль вниз ползет живая ртуть,
То быть дождю и буре,
Когда ж подымется чуть-чуть —
Высок шатер лазури.
То скорбь, то радость так же в нас
Волненье чередует;
В пространстве тесном их тотчас
Живое сердце чует.
 

«Как, ты прошла? А я не поднял глаз…»

 
Как, ты прошла? А я не поднял глаз;
Не видел я, когда ты возвратилась.
Потерянный, невозвратимый час!
Иль я ослеп? Как это приключилось?
 
 
Но я могу утешиться пока,
И ты меня охотно оправдаешь:
Ты – предо мной, когда ты далека;
Когда вблизи – от взора ускользаешь.
 

Трилогия страсти

 
О дух многооплаканный, ты снова
Явился гостем в мир земной.
Средь новых нив возник как тень былого
И не робеешь предо мной.
Ты мне напомнил то златое время,
Когда для нас цвели в полях цветы,
Когда, дневное забывая бремя,
Со мной закатом любовался ты.
Тебе – уйти, мне – жить на долю пало.
Покинув мир, ты потерял так мало!
 
 
Казалось бы, для счастья жизнь дана:
И прелесть дня, и ночи глубина!
Но человек, взращенный в неге рая,
На раннем утре жизненного мая
Уже бороться обречен судьбою
С чужою волей иль с самим собою.
Одно другого не восполнит, нет!
Снаружи тьма, а в сердце яркий свет,
Иль в сердце – ночь, когда кругом светло
И счастье вновь неузнанным прошло.
 
 
Но вот оно! В каком восторге ты
Изведал силу женской красоты!
И юноша, блестящим предан снам,
Идет в весну, весне подобен сам.
Он изумлен: весь мир ему открыт,
Огромный мир ему принадлежит.
Он вдаль спешит с сияющим лицом,
Не скованный ни домом, ни дворцом.
Как птица под лазурный небосклон,
Взмывает ввысь, любви коснувшись, он
И с неба вновь к земле стремит полет, —
Там взор любимой в плен его зовет.
 
 
Но рано ль, поздно ль – все ж узнает он,
Что скучен плен, полет его стеснен,
Свиданье – свет, разлука – тьма и гнет,
Свиданье вновь – и счастьем жизнь блеснет.
И миг прошел, года в себя вместив,
А дальше вновь прощанье и разрыв.
 
 
Твой взор слезой умильною блестит,
Прощаньем страшным стал ты знаменит,
Оплакан всеми в свой последний час,
На скорбь и радость ты покинул нас.
И вот опять неизъяснимый рок
По лабиринту страсти нас повлек,
Вновь обреченных горестной судьбе,
Узнать разрыв, таящий смерть в себе.
Как трогательно пел певец любви:
В разрыве – смерть, с возлюбленной не рви!
Страдающим, просящим утешенья
Дай, Господи, поведать их мученья!