Текст книги "Новая любовь, новая жизнь"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

Бог и баядера

 
Магадев, земли владыка,
К нам в шестой нисходит раз,
Чтоб от мала до велика
Самому изведать нас;
Хочет в странствованье трудном
Скорбь и радость испытать,
Чтоб судьею правосудным
Нас карать и награждать.
Он, путником город обшедшим усталым,
Могучих проникнув, прислушавшись
                                                        к малым,
Выходит в предместье свой путь продолжать.
 
 
Вот стоит под воротами,
В шелк и в кольца убрана,
С насурмленными бровями,
Дева падшая одна.
«Здравствуй, дева!» – «Гость, не в меру
Честь в привете мне твоем!»
«Кто же ты?» – «Я баядера,
И любви ты видишь дом!»
Гремучие бубны привычной рукою,
Кружась, потрясает она над собою
И, стан изгибая, обходит кругом.
 
 
И, ласкаясь, увлекает
Незнакомца на порог:
«Лишь войди, и засияет
Эта хата, как чертог;
Ноги я твои омою,
Дам приют от солнца стрел,
Освежу и успокою,
Ты устал и изомлел!»
И мнимым страданьям она помогает,
Бессмертный с улыбкою все примечает,
Он чистую душу в упадшей прозрел.
 
 
Как с рабынею, сурово
Обращается он с ней,
Но она, откинув ковы,
Все покорней и нежней,
И невольно, в жажде вящей
Унизительных услуг,
Чует страсти настоящей
Возрастающий недуг.
Но ведатель глубей и высей вселенной,
Пытуя, проводит ее постепенно
Чрез негу, и страх, и терзания мук.
 
 
Он касается устами
Расписных ее ланит —
И нежданными слезами
Лик наемницы облит;
Пала ниц в сердечной боли,
И не надо ей даров,
И для пляски нету воли,
И для речи нету слов.
Но солнце заходит, и мрак наступает,
Убранное ложе чету принимает,
И ночь опустила над ними покров.
 
 
На заре, в волненье странном,
Пробудившись ото сна,
Гостя мертвым, бездыханным
Видит с ужасом она.
Плач напрасный! Крик бесплодный!
Совершился рока суд,
И брамины труп холодный
К яме огненной несут.
И слышит она погребальное пенье,
И рвется, и делит толпу в исступленье…
«Кто ты? Чего хочешь, безумная, тут?»
 
 
С воплем ринулась на землю
Пред возлюбленным своим:
«Я супруга прах объемлю,
Я хочу погибнуть с ним!
Красота ли неземная
Станет пеплом и золой?
Он был мой в лобзаньях рая,
Он и в смерти будет мой!»
Но стих раздается священного хора:
«Несем мы к могиле, несем без разбора
И старость и юность с ее красотой!
 
 
Ты ж ученью Брамы веруй:
Мужем не был он твоим,
Ты зовешься баядерой,
И не связана ты с ним.
Только женам овдовелым
Честь сожженья суждена,
Только тень идет за телом,
А за мужем лишь жена.
Раздайтеся, трубы, кимвалы, гремите,
Вы в пламени юношу, боги, примите,
Примите к себе от последнего сна!»
 
 
Так, ее страданья множа,
Хор безжалостно поет,
И на лютой смерти ложе
В ярый огнь она падет;
Но из пламенного зева
Бог поднялся, невредим,
И в его объятьях дева
К небесам взлетает с ним.
Раскаянье грешных любимо богами,
Заблудших детей огневыми руками
Благие возносят к чертогам своим.
 

Ученик чародея

 
Старый знахарь отлучился!
Радуясь его уходу,
Испытать я власть решился
Над послушною природой.
Я у чародея
Перенял слова
И давно владею
Тайной колдовства.
 
 
Брызни, брызни,
Свеж и влажен,
С пользой жизни,
Ключ из скважин.
Дай скопить воды нам в чане,
Сколько требуется в бане!
 
 
Батрака накинь лохмотья,
Старый веник из мочалы.
Ты сегодня на работе
Отдан под мое начало!
Растопырь-ка ноги,
Дерни головой!
По лесной дороге
Сбегай за водой.
 
 
Брызни, брызни,
Свеж и влажен,
С пользой жизни,
Ключ из скважин!
Дай скопить воды нам в чане,
Сколько требуется в бане!
 
 
Погляди на водоноса!
Воду перелил в лоханки!
И опять в овраг понесся
Расторопнее служанки.
Сбегал уж два раза
С ведрами батрак,
Налил оба таза
И наполнил бак.
 
 
Полно! Баста!
Налил всюду.
И не шастай
Больше к пруду!
Как унять готовность эту?
Я забыл слова запрета.
 
 
Я забыл слова заклятья
Для возврата прежней стати!
И смеется подлый веник,
Скатываясь со ступенек.
Возвратился скоком
И опять ушел,
И вода потоком
Заливает пол.
 
 
Стой, довольно,
Ненавистный!
Или больно
Шею стисну!
Только покосился в злобе,
Взгляд бросая исподлобья.
 
 
Погоди, исчадье ада,
Ты ведь эдак дом утопишь
С лавок льются водопады,
У порога лужи копишь!
Оборотень-веник,
Охлади свой пыл!
Снова стань, мошенник,
Тем, чем прежде был.
 
 
Вот он с новою бадейкой.
Поскорей топор я выну!
Опрокину на скамейку,
Рассеку на половины!
Ударяю с маху,
Палка пополам,
Наконец от страха
Отдых сердцу дам.
 
 
Верх печали!
О, несчастье!
С полу встали
Обе части,
И, удвоивши усердье,
Воду носят обе жерди!
 
 
С ведрами снуют холопы,
Все кругом водой покрыто
На защиту от потопа
Входит чародей маститый!
«Вызвал я без знанья
Духов к нам во двор
И забыл чуранье,
Как им дать отпор!»
 
 
В угол, веник.
Сгиньте, чары.
Ты мой пленник.
Бойся кары!
Духи, лишь колдун умелый
Вызывает вас для дела.
 

Горный замок

 
Вон замок стоит на вершине
Среди гранитных скал.
Под сводами башен высоких
Он рыцарей встарь укрывал.
 
 
Но рыцари спят в могилах,
А башни врагом сожжены.
Я проникаю свободно
В проломы ветхой стены.
 
 
Здесь погреб с вином драгоценным
Лежал в былые года.
Прислужница больше не сходит
С кувшином тяжелым туда.
 
 
И в зал не спешит, как бывало,
Гостей обнести чередой.
Попу не наполнит бокала
Для трапезы в праздник святой.
 
 
И дерзкому пажу отведать
Не даст, пробегая, вина.
И тайной награды не примет
За тайную щедрость она.
 
 
Затем, что и стены, и своды,
И лестницы – все сожжено,
Рассыпалась, рухнув, капелла
И в прах обратилась давно.
 
 
Но в день жизнерадостно-яркий,
Когда на вершине крутой
Стоял я с бутылкой и лютней,
С подругой моей молодой,
 
 
В развалинах все заблистало,
Наполнились жизнью они,
И шумно и празднично стало,
Как в добрые старые дни.
 
 
И мнилось, нарядные гости
Въезжают во двор чередой,
И мнилось, из прошлого мира
Мы входим счастливой четой.
 
 
И ждет нас в капелле священник,
И вот поднялись мы туда,
И он вопрошает: «Согласны?» —
И мы улыбаемся: «Да».
 
 
И радостно песнь зазвучала,
Как юное сердце, чиста,
И ей не толпа отвечала,
Но звонкого эха уста.
 
 
Меж тем надвинулся вечер,
Он шум и веселье унес,
И вот заходящее солнце
Убрало багрянцем утес.
И дамой служанка блистает,
И паж точно рыцарь одет,
И щедро она угощает,
И он не скупится в ответ.
 

Западно-восточный диван

Книга певца. Моганни-наме

 
Север, Запад, Юг в развале,
Пали троны, царства пали.
На Восток отправься дальный
Воздух пить патриархальный,
В край вина, любви и песни,
К новой жизни там воскресни.
 
 
Там, наставленный пророком,
Возвратись душой к истокам,
В мир, где ясным, мудрым слогом
Смертный вел беседу с Богом,
Обретал без мук, без боли
Свет небес в земном глаголе.
 
 
В мир, где предкам уваженье,
Где чужое – в небреженье,
Где просторно вере правой,
Тесно мудрости лукавой,
И где слово вечно ново,
Ибо устным было слово.
 
 
Пастухом броди с отарой,
Освежайся под чинарой,
Караван води песками
С кофе, мускусом, шелками,
По безводью да по зною
Непроезжей стороною.
 
 
Где тропа тесней, отвесней,
Разгони тревогу песней,
Грянь с верблюда что есть мочи
Стих Гафиза в пропасть ночи,
Чтобы звезды задрожали,
Чтоб разбойники бежали.
 
 
На пиру и в бане снова
Ты Гафиза пой святого,
Угадав за покрывалом
Рот, алеющий кораллом,
И склоняя к неге страстной
Сердце гурии прекрасной.
 
 
Прочь, завистник, прочь, хулитель,
Ибо здесь певца обитель,
Ибо эта песнь живая
Возлетит к преддверьям рая,
Там тихонько постучится
И к бессмертью приобщится.
 

 
Сердоликовый талисман
Тем, кто верит, во благо дан.
Но касайся как святыни
Талисмана, что в рубине,
С ним ни хворь, ни сглаз, ни враг
Не разрушат твой очаг;
И когда в нем тайный знак,
Призывающий Аллаха,
В жизнь иль в бой иди без страха.
Талисман такой, нет спора,
Женщин главная опора.
 
 
Амулет готовят маги,
Ставя знаки на бумаге,
И вольней сумбур их шалый,
Чем пространство грани малой.
Здесь начертит правоверный
Длинный стих, правдивый, верный,
И мужчины, веря в чары,
Носят их как скапуляры.
 
 
Другое дело – надпись, друзья,
Она есть она – и откроет вам честно,
Что скрыто в ней и что известно.
Все рады хвастнуть: я сказал это! Я!
Лишь в абраксе – так ведется —
Мрачных мыслей сумасбродство
И кривлянье до уродства
За величье выдается.
В чем ни лада нет, ни склада,
То считать абраксом надо.
 
 
Трудись же! Скуй кольцо с печатью,
И высший смысл в нее вложи;
                                 хоть перстень мал.
Ты заручился благодатью.
Ты Слово врезал в твердь
                                 и властвовать им стал.
 

 
Лишь в седле я что-нибудь да стою!
Лежебоки, где уж вам за мною!
Я промчусь по самым дальним странам,
Только звезды над моим тюрбаном.
_____
Велел Он звездам, чтоб зажглись —
Да светят нам в пути.
Смотри же неотрывно ввысь,
Чтоб радость обрести.
 

 
Богом создан был Восток,
Запад также создал Бог.
Север, Юг и все широты
Славят рук его щедроты.
_____
Справедливый и всезрящий,
Правый суд над всем творящий,
В сотнях ликов явлен нам он.
Пой ему во славу: «Amen!»
_____
Сбил с пути меня лукавый,
Ты ж на путь наставил правый.
Дай мне правое упорство
На дела, на стихотворство.
_____
Пусть я предан весь земному,
Это путь к великому, к святому.
Дух – не пыль, он в прах не распадется.
Став собой самим, он к небу рвется,
_____
В дыханье кроется благо двойное:
Одно – это вдох и выдох – другое.
И выдох стеснит, а вдох обновит.
Вся жизнь – это смесь, чудная на вид.
Спасибо творцу, когда он тебя гнет,
Спасибо, когда он снимает свой гнет.
 

 
Арабам подарил Аллах
Четыре высших блага,
Да не иссякнут в их сердцах
Веселье и отвага.
 
 
Тюрбан – для воина пустынь
Он всех корон дороже.
Шатер – в пути его раскинь,
И всюду кров и ложе.
 
 
Булат, который тверже стен,
Прочней утесов горных,
И песню, что уводит в плен
Красавиц непокорных.
 
 
Умел я песнями цветы
Срывать с их пестрой шали,
И жены, строги и чисты,
Мне верность соблюдали.
 
 
Теперь – на стол и цвет и плод!
Для пира все готово,
И тем, кто поученья ждет,
Предстанет свежим Слово.
 

 
Что утаить нам трудно? Пламя.
Днем на земле выдает его дым,
Ночью – зарево под небесами.
Трудно тому, кто любовью томим!
В сердце от мира утаена,
Открыто в глазах засверкает она.
Но стих утаить – трудней всего:
Не запихнешь ты под спуд его.
Ведь песня, что от сердца спета,
Владеет всей душой поэта.
Стихи напишет гладко он,
Чтоб миром труд был оценен,
И, рад ли встречный иль зевает,
Он всем в восторге их читает,
 

 
Чем должна питаться песня,
В чем стихов должна быть сила,
Чтоб внимали им поэты
И толпа их затвердила?
 
 
Призовем любовь сначала,
Чтоб любовью песнь дышала,
Чтобы сладостно звучала,
Слух и сердце восхищала.
 
 
Дальше вспомним звон стаканов
И рубин вина багряный, —
Кто счастливей в целом мире,
Чем влюбленный или пьяный?
 
 
Дальше – так учили деды —
Вспомним трубный голос боя,
Ибо в зареве победы,
Словно бога чтут героя.
 
 
Наконец, мы сердцем страстным,
Видя зло, вознегодуем,
Ибо дружим мы с прекрасным,
А с уродливым враждуем.
 
 
Слей четыре эти силы
В первобытной их природе —
И Гафизу ты подобен,
И бессмертен ты в народе.
 

 
Адама вылепил Господь
Из глины, сделал чудо!
Была земля, а стала плоть —
Бездушная покуда.
 
 
Но вдули в ноздри Элохим
Ей дух – всему начало,
И чем-то стал чурбан живым!
Оно уже чихало.
 
 
Но и чурбан с душой пока
Был все ж получурбаном.
Тут Ной наставил простака:
Снабдил его стаканом.
 
 
Хлебнул облом – и хоть летай!
Пошло тепло по коже.
Вот так же всходит каравай,
Едва взыграли дрожжи.
 
 
И так же твой, Гафиз, полет,
Пример твой дерзновенный,
Под звон стаканов нас ведет
Во храм творца Вселенной.
 

 
Все слилось в узоре пестром —
Небо, скал окружных грани.
Стал незрячим бывший острым
Взор мой в утреннем тумане.
 
 
Иль визирь для жен любимых
Склон горы покрыл шатрами?
Иль на свадьбе у султана
Шумный пир цветет коврами?
 
 
Красный, белый, вперемежку!
Звезды, брызги – так красиво!
Ну, Гафиз, на Север мрачный
Как пришло Шираза диво?
 
 
Это маки полюбовно
Расселились на поляне
И соседствуют бескровно,
К посрамленью бога брани.
 
 
Мудрый скрасит и в пустыне
Сушь песков цветами, дерном,
И блеснет ему, как ныне,
Солнца луч в пути неторном.
 

 
Манит флейтой Эрот
В темные чащи.
В поле трубит поход
Арес грозящий.
 
 
Сердце бы в плен взяла
Нежная сила,
Если б труба не звала,
Смерть не трубила.
 
 
Флейта спорит с трубой,
Гром барабана!
Весь я в разладе с собой,
Это ли странно?
 
 
Флейта чарует, маня,
Трубы ярятся.
Бешенство душит меня.
Что ж удивляться?
 

 
В блеске утра сад росистый,
Роз и лилий ароматы,
А подальше – старый, мшистый,
Тихо спит утес косматый.
Лес приветливый у склона,
Замок ветхий на вершине,
И вершина примиренно
Наклоняется к долине.
 
 
Пахнет так, как там, где юны
Были мы, где мы любили,
Где моей кифары струны
Зорь соперницами были.
Где под песню птицелова
Чаща тихо шелестела,
Где, свежо и бодро снова,
Сердце брало, что хотело.
 
 
Лес не старится с годами,
Но и вы не старьтесь тоже,
Дайте жизнью вслед за вами
Насладиться молодежи.
И никто вас бранным словом
«Себялюбец» не обидит.
В каждом возрасте дано вам
То, в чем мудрый счастье видит.
 
 
День угас, но с этой верой
Я несу Гафиза людям:
Радость жизни полной мерой
С жизнелюбом пить мы будем.
 

 
Как же выходит в конце концов,
Что человек исцелится?
Каждый звукам внимать готов,
Лишь бы им песнею литься.
 
 
Все отмети, что мешает в пути,
Коль не во тьму он, а к свету!
Прежде чем выйти и спеть и уйти,
Надо ведь жить поэту!
 
 
Пусть этой жизни медный звон
В сердце найдет отраженье!
Если чем-то поэт угнетен,
Сам сотворит утешенье.
 

 
Да, поэзия дерзка!
Что ж бранить меня?
Утоляйте жар, пока
Кровь полна огня.
 
 
Если б горек был и мне
Жизни каждый час,
Я бы скромным стал вдвойне,
Поскромнее вас.
 
 
Вот с девицей, это да,
Здесь уж не обидь!
Мил и скромен будь всегда,
Грубых – как любить?
 
 
Скромно слушай мудреца,
Ибо знает он
От начала до конца
Тайны всех времен.
 
 
Да, поэзия дерзка,
Балуй с ней вдвоем,
А подружку иль дружка
После позовем.
 
 
Ты! Монах без клобука!
Что ты все грозишь?
Кокнуть можешь старика,
Скромным сделать – шиш!
 
 
Ведь от вас, от пошлых фраз —
Все вы пошляки! —
Удирал я сотни раз,
Портя башмаки.
 
 
Если мелют жернова,
Мастер, выдай стих!
Кто поймет твои слова —
Не осудит их.
 

 
Пыль – стихия, над которой
Торжествует стих Гафизов,
Ибо в песнях о любимой
Он бросает праху вызов.
 
 
Ибо пыль с ее порога
Лучше всех ковров оттуда,
Где коленями их чистят
Прихлебатели Махмуда.
 
 
Вкруг ее ограды ветер
Пыль взметает неуклюже,
Но, пожалуй, даже роза,
Даже мускус пахнет хуже.
 
 
Пыль на Севере была мне
Неприятна, скажем честно.
Но теперь, на жарком Юге
Понял я, что пыль прелестна.
 
 
Как я счастлив был, чуть скрипнут
Те заветные воротца!
Исцели, гроза, мне сердце,
Дай с невзгодой побороться!
 
 
Если грянет гром и небо
Опояшет блеск летучий,
Дождь прибьет, по крайней мере,
Пыль, клубящуюся тучей,
 
 
И проснется жизнь, и в недрах
Вспыхнет зиждущая сила,
Чтобы все цвело и пахло,
Что Земля в себе носила.
 

 
И тростник творит добро —
С ним весь мир прелестней.
Ты, тростник, мое перо,
Подари нас песней!
 

Книга Гафиза. Гафиз-наме

 
Как невесту, Слово ждет
Дух – его жених.
Брак их знает, кто поет,
О Гафиз, твой стих.
 

 
Поэт
Почему народ Ирана
Мохаммеду Шемс-эддину
Имя дал «Гафиз»?
Гафиз
                                  Причину
Я открою. Текст Корана
Я, слуга его ревнивый,
Вверил памяти счастливой
И от слова и до слова
Помню и блюду сурово.
Хоть постыдно наше время,
Общий дух того не губит,
Кто, как я, пророка любит,
Чтит завет его и семя.
Оттого Гафизом всеми
Прозван я.
Поэт
                                 И в том причина
Мне прослыть Гафизом тоже.
Там, где мненье всех едино, —
Все во всем друг с другом схожи.
И с тобой одно мы оба.
Взял и я из книг священных
Дивный лик, чтоб он до гроба
В недрах духа сокровенных
Жил, как светлый дух Владыки
Жив на плате Вероники,
Чтоб являл, мой дух покоя,
Средь неверья, средь разбоя
Образ веры многоликий.
 

 
Знаешь – в нашей вечной круговерти —
Где, кого подстерегают черти?
И какой для них момент пригодней,
Чтоб тащить нас в бездну преисподней?
Им по вкусу лжец, а то злодей.
Но поэт – зачем таких людей
Он не избегает, раб господний?
 
 
С кем он ходит, бродит – тот не тужит.
Кто, творя, с самим безумьем дружит,
И кого все близкие, родные
Гонят в беспредельности пустые
На песке писать слова святые,
Чтобы стерт был ветром стих, —
Слов не понимает он своих,
Сделать, как сказал, не может.
 
 
Но сердца он песней жжет и гложет,
Хоть иное говорит Коран.
Так учите вы, народ ученый,
Благочестью, мудрости законной,
Долгу – правоверных мусульман.
 
 
От Гафиза может желчь разлиться,
От Мирзы к безверью дух стремится.
Как тут быть и чем оборониться?
 

 
Облик поэтический Гафиза
Восхищает полнотою правды,
Но порою в частностях выходит
Он из рамок строгого закона.
Чтоб идти уверенно, должны мы
Яд змеиный отличать от меда,
Благородным, чистым наслажденьям
Предаваясь радостно и смело,
Всех других, грозящих мукой вечной,
Избегать душою просветленной.
Вот, бесспорно, путь, ведущий к благу.
Так Эбусууд смиренный пишет, —
Бог, прости бедняге прегрешенья!
 

 
Ты, святой Эбусууд, бил в точку!
Вот таких святых поэт и любит.
В мелочах как раз такого рода,
Выходящих из границ закона, —
То наследье, где пока свободно,
Дерзкий, даже в горестях веселый,
И дышать и двигаться он может.
Злейший яд и лучшее лекарство —
Для него почти одно и то же,
Этот не убьет, а тот не лечит.
Ибо к жизни подлинной причастен
Только тот, чьи действия безгрешны,
Кто себе лишь повредить способен.
И тогда у старого поэта
Есть надежда, что для райских гурий
Просветленным юношей он станет.
Ты, святой Эбусууд, бил в точку!
 

 
В творенья Мизри погруженный всецело,
Читал их муфти листы за листами
И каждый кидал безжалостно в пламя.
Красивая книга дотла сгорела.
 
 
«Вот так же, – воскликнул законов
                                            блюститель, —
Любого, кто верит в Мизри, я сожгу.
Его одного я сжечь не могу
Затем, что поэта творит Вседержитель.
И если дар свой пустил тот прахом,
Пусть сам разбирает свой грех с Аллахом».
 

 
Не знаешь ты конца, тем и велик.
Как вечность, без начала ты возник.
Твой стих, как небо, в круговом движенье.
Конец его – начала отраженье,
И что в начале и в конце дано,
То в середине вновь заключено.
 
 
Таинственно кипит, не остывая,
В тебе струя поэзии живая.
Для поцелуев создан рот,
Из чистой груди песня льется,
Вина всечасно горло ждет,
Для блага ближних сердце бьется.
 
 
И что мне целый мир? Судьбою
Тебе да уподоблюсь я!
Гафиз, мы будем как друзья!
Сквозь боль и радость бытия,
Любовь и хмель пройду с тобою,
И в этом счастье – жизнь моя.
 
 
Но будь неповторимо, Слово,
Ты старше нас, ты вечно ново!
 

 
Пускай я весь – твое лишь отраженье,
В твой ритм и строй хочу всецело влиться,
Постигнуть суть и дать ей выраженье,
А звуки – ни один не повторится,
Иль суть иную даст их сопряженье,
Как у тебя, кем сам Аллах гордится.
 
 
И как сгорает в пламени столица,
Как искорка растет пожаром грозным,
И он, гудя, по улицам стремится,
Она ж потухла, мчась к орбитам звездным,
Так немцу свежесть сил первотворенья
Ты, Вечный, дал для вечного горенья.
 

 
Найденные ритмы обольщают,
И талант им радуйся, пиши!
Но назавтра всех нас отвращают
Эти полумаски без души.
Радости они не обещают,
Разве только новых форм творец
Мертвым формам сам кладет конец.
 

 
Они, Гафиз, называли
Мистическим твой язык.
Но где тот блюститель слова,
Что Слова ценность постиг?
 
 
Мистическим был ты для них,
Тебя по-дурацки читавших,
В великом имени свой
Нечистый хмель увидавших.
 
 
Мистически чистый весь,
Ты ими всего лишь не понят.
Не набожный, ты блаженствуешь днесь,
И за это они твою славу хоронят.
 

 
Да, я их браню, и все ж они правы:
Ведь слово не просто, и это всегда вы
Обязаны помнить, вы с этим знакомы.
Слово – как веер! В его проемы
На вас красивые глазки глядят.
А веер – как флеер, прикрывающий взгляд.
Я, правда, не вижу лица самого,
Но девушка не скрыла его.
В ней лучшее, – знает, поди, егоза, —
Глаза, – а они-то мне смотрят в глаза.
 

 
Все ищут – ты нашел закон,
Постиг земной порядок:
В плену страстей и прах и трон,
Но плен жестокий сладок.
 
 
И пут не рвут – всему черед:
И лечит он и ранит.
Тот шею невзначай свернет,
А тот нахалом станет.
 
 
Не ставь, Учитель, мне на вид,
Коль невпопад отвечу,
Когда замечу, что спешит
Мой кипарис навстречу
 
 
И, к почве ластясь, башмачок,
Как корешок, крадется.
А взгляд, а речь! Тут сам Восток
Прозрачной вязью вьется!
 
 
Ты чувствуешь? Прижать лицо
К волне кудрей смелее,
Где ветер локонов кольцо
Развил у щек и шеи!
 
 
Как ясен лоб, как нежен рот,
И кто ж не умилится!
От песни радостной начнет
Сама душа молиться.
 
 
А губы так манят – нет сил!
Но что, скажи, нелепей:
Ты вдруг свободу получил,
Но получил и цепи!
 
 
Вздохнешь – и не вдохнуть назад,
Душа к душе стремится,
И счастья тонкий аромат
Незримо в грудь струится.
 
 
Ты весь в огне! Теперь вина!
Где мальчик? Я пирую!
И чару первую – до дна!
Скорей на стол вторую!
 
 
Он ждет, он внемлет, он притих:
Ты пьяный – совершенней.
Он понял высший смысл твоих
Глубоких поучений.
 
 
Он зрит, как мира строй высок,
Его душа – в зените.
Грудь крепнет, над губой пушок,
Он юноша – взгляните!
 
 
А ты – ты обнял все вокруг,
Что есть в душе и в мире,
Кивнув мыслителю, как друг,
Чья мысль и чувство шире.
 
 
Ты, чтоб визирь иль шах от нас
Не утаили клада,
И перед троном в добрый час
Даешь совет что надо.
 
 
Рожденный все и знать и петь,
На свадьбе ли, на тризне,
Веди нас до могилы впредь
По горькой, сладкой жизни.