Текст книги "Новая любовь, новая жизнь"

Автор книги: Иоганн Вольфганг фон Гёте

 
Если ты Зулейкой зовешься,
Значит, прозвище нужно и мне.
Если ты в любви мне клянешься,
Значит, Хатемом зваться мне.
Это не дерзость – меня тревожит
Лишь то, что имя нужно и мне.
Рыцарь святого Георга не может
Георгом стать – это ясно и мне.
Я не Хатем Таи – Вседающий, —
Как им стать неимущему, мне?
Хатем Зограи – богато живущий, —
Таким средь поэтов считаться бы мне.
Быть же и тем и другим, хоть отчасти, —
Это весьма подходило бы мне.
Счастье брать, раздавая счастье, —
Было б великой радостью мне.
Жить с любимой в любви и согласье —
Рай – и другого не надобно мне.
 

 
Хатем
Создает воров не случай,
Сам он вор, и вор – вдвойне:
Он украл доныне жгучий
След любви, что тлел во мне.
 
 
Все, чем дни мои богаты,
Отдал он тебе сполна.
Возврати хоть часть утраты,
Стал я нищ, и жизнь бедна.
 
 
Но уже алмазом взгляда
Приняла ты все мольбы,
И, твоим объятьям радо,
Сердце новой ждет судьбы.
Зулейка
Все мне дал ты нежным взором,
Мне ли случай осуждать!
Если вдруг он вышел вором,
Эта кража – благодать.
 
 
Но ведь сам, без всякой кражи,
Стал ты мой, как я – твоя.
Мне приятней было б даже,
Если б вором вышла я.
 
 
Дар твой щедр, и смел обычай,
Но и в выигрыше ты:
Все ты взял – покой девичий,
Жар душевной полноты.
 
 
Полюбил – и стал богатым.
Ты ли нищий? Не шути!
Если ты со мною, Хатем,
Счастья выше не найти.
 

 
Пускай кругом непроглядная мгла,
Кто любит, тому светло повсюду,
А если воскреснут Меджнун и Лейла,
Вожатым любви для воскресших я буду.
 

 
Я вместе с любимой – и это не ложно?
Я слышу, со мной беседует Бог.
Но роза всегда и везде невозможна,
Никто соловья постигнуть не мог.
 

 
Зулейка
Плыл мой челн – и в глубь Евфрата
Соскользнуло с пальца вдруг
То кольцо, что мне когда-то
Подарил мой нежный друг.
 
 
Это снилось мне. Багряный
Пронизал листву рассвет.
Истолкуй мой сон туманный
Ты, Провидец, ты, Поэт!
Хатем
Так и быть, я истолкую.
Помнишь, быль я рассказал,
Как кольцо в лазурь морскую
Дож Венеции бросал.
 
 
А твое – тот сон чудесен! —
Пусть Евфрат хранит на дне.
Сколько тысяч дивных песен
Эта быль навеет мне!
 
 
Я ходил путем песчаным
Из Дамаска в Индостан,
Чтобы с новым караваном
Добрести до новых стран.
 
 
Ты же дух мой обручила
С духом этих скал и струн,
Чтоб не смерть нас разлучила,
А последний поцелуй.
 

 
Знаю, как мужчины смотрят:
Каждый говорит, что любит,
Что сойдет с ума, страдает,
Да и разное другое,
Чем нас, девушек, прельщают.
Это все мне безразлично,
Это все меня не тронет,
Но как только взглянет Хатем,
День становится светлей!
Эту – говорит он взором —
Не сравню ни с кем на свете.
Вижу: лилии, фиалки,
Всех садов краса и гордость,
Поднялись украсить Землю,
И украшенной – как чуду —
Можно только изумляться.
В ней восторг, благословенье,
Исцеление, здоровье.
Но увидевший Зулейку
Исцеленьем сердца болен,
Исцелен его недугом,
И глядит на мир с улыбкой,
Как вовек не улыбался.
А Зулейка в нежном взоре
Слышит вечное: «Такую
Не сравню ни с кем на свете».
 

 
Этот листик был с Востока
В сад мой скромный занесен,
И для видящего ока
Тайный смысл являет он.
 
 
Существо ли здесь живое
Разделилось пополам,
Иль напротив, сразу двое
Предстают в единстве нам?
 
 
И загадку и сомненья
Разрешит мой стих один:
Перечти мои творенья,
Сам я – двойственно един.
 

 
Зулейка
Но скажи, писал ты много,
И козявок пел и Бога,
Ясен почерк, точен слог,
От строки до переплета
Все – тончайшая работа,
Чудо каждый твой листок!
Ну, и в каждом для кого-то
Был любви твоей залог?
Хатем
Да, от глаз, к любви манящих,
Алых губ, зубов блестящих,
От улыбки, как весна,
Стрел-ресниц, кудрей, как змеи,
Белой груди, гордой шеи
Сколько раз душа пьяна!
Но и в каждой новой фее
Снилась ты мне, ты одна.
 

 
Зулейка
Восходит солнце, – что за диво! —
И серп луны обвил его.
Кто сочетал их так счастливо?
Что значит это волшебство?
Хатем
Султан – он в далях тьмы безмерных
Слил тех, кто выше всех высот,
Храбрейших выделив средь верных
И дав избранникам полет.
 
 
Их счастье – то, чем мы богаты,
И мы с тобой – как плоть одна.
Коль друга Солнцем назвала ты,
Приди, обвей меня, Луна!
 

 
Любимая! Венчай меня тюрбаном!
Пусть будет он твоей рукой мне дан.
И шах Аббас, владеющий Ираном,
Не знал венца прекрасней, чем тюрбан.
 
 
Сам Александр, пройдя чужие страны,
Обвил чело цветистой полосой,
И всех, кто принял власть его, тюрбаны
Прельщали царственной красой.
 
 
Тюрбан владыки нашего короной
Зовут они. Но меркнет блеск имен.
Алмаз и жемчуг тешат глаз прельщенный,
Но наш муслин – их всех прекрасней он.
 
 
Смотри, он чист, с серебряным узором.
Укрась чело мне! О, блаженный миг!
Что вся их мощь? Ты смотришь нежным
                                                       взором,
И я сильней, я выше всех владык.
 

 
Немногого прошу я, вспомни —
Земное все ценю равно,
А то немногое давно мне
Землей услужливой дано.
 
 
Люблю и шум на дружном пире,
И тихий дом без суеты,
Но дух мой радостней и шире,
Когда с тобой мои мечты.
 
 
Тебе империи гигантской
Тимур бы власть и силу дал,
И груды бирюзы гирканской,
И гордый бадахшанский лал,
 
 
И, мед хранящие в избытке,
Сухие фрукты Бухары,
И песен Самарканда свитки
Ты принимала б как дары.
 
 
Я госпоже Ормуза новой
Писал бы с острова о том,
Как, весь в движенье, мир торговый
Расцвел, твой украшая дом.
 
 
В стране браминов неустанно
Трудился б рой и жен и дев,
В шелка и в бархат Индостана
Тебя роскошно разодев.
 
 
И землю, камни, щебень разный
Искусный жег бы ювелир,
Чтобы, создав венец алмазный,
Тебя украсить, как кумир.
 
 
Из моря б жемчуг доставали,
Ныряя, дерзкие ловцы,
Чтоб ты не ведала печали,
Диван сзывали б мудрецы.
 
 
И все коренья и куренья
Текли б из самых дальних стран,
Чтоб ты в восторге нетерпенья
Встречала каждый караван.
 
 
Но ты, пресытившись их видом,
Усталый отвела бы взгляд.
Кто любит, – я секрет наш выдам, —
Лишь другу неизменно рад.
 

 
Мне и в мысли не входило,
Самарканд ли, Бухару —
Не отдать, отдать ли милой
Этот вздор и мишуру.
 
 
А уж царь иль шах тем паче —
Разве дарит землю он?
Он мудрее, он богаче,
Но в любви не умудрен.
 
 
Щедрым быть – тут дело тонко,
Город дарят неспроста:
Тут нужна моя девчонка
И моя же нищета.
 

 
Красиво исписанным,
Золотообрезным
Дерзким моим листкам
Ты улыбалась.
 
 
Простила, что хвастаю
Любовью твоей и моим
В одной тебе обретенным счастьем.
Простила милое самохвальство.
 
 
Да, самохвальство! Оно смердит
Лишь для завистников,
Для раздушенных друзей
И собственного вкуса.
 
 
Пусть радость бытия сильна,
Радость от бытия сильнее,
Когда Зулейка
Мне дарит безмерное счастье,
Бросая мне свою любовь,
Как мяч;
Его ловлю я
И ей бросаю в ответ
Себя, посвященного ей.
Вот то прекрасное мгновенье!
И вновь отрывает меня от тебя
То армянин, то франк.
 
 
Но дни поглощает,
Но годы длится,
Пока я вновь создаю
Тысячекратно
Все то, что ты расточила.
И снова свиваю
Счастья пестрого жгут,
Который на тысячу нитей
Ты распустила, Зулейка!
 
 
Здесь перлы поэзии,
Те, что мне выбросил
Страсти твоей могучий прибой
На берег жизни пустынный.
Искусными пальцами
Тонко подобранные,
Сплетенные с золотом
И самоцветами, —
Укрась ими шею и грудь!
Они – дождевые капли Аллаха,
Созревшие в скромной жемчужнице!
 

 
Зулейка
Раб, народ и угнетатель
Вечны в беге наших дней.
Счастлив мира обитатель
Только личностью своей.
 
 
Жизнь расходуй как сумеешь,
Но иди своей тропой.
Всем пожертвуй, что имеешь,
Только будь самим собой.
Хатем
Да, я слышал это мненье,
Но иначе я скажу:
Счастье, радость, утешенье —
Все в Зулейке нахожу.
 
 
Чуть она мне улыбнется,
Мне себя дороже нет.
Чуть, нахмурясь, отвернется —
Потерял себя и след.
 
 
Хатем кончился б на этом.
К счастью, он сообразил:
Надо срочно стать поэтом
Иль другим, кто все ж ей мил.
 
 
Не хочу быть только рабби,
В остальном – на твой совет:
Фирдоуси иль Мутанаби,
А царем – и спору нет.
 

 
Хатем
Как лампадки вкруг лавчонок
Ювелиров на базарах,
Вьется шустрый рой девчонок
Вкруг поэтов, даже старых.
Девушка
Ты опять Зулейку хвалишь!
Кто ж терпеть такую может?
Знай, не ты, твои слова лишь —
Из-за них нас зависть гложет.
 
 
Хоть была б она дурнушка,
Ты б хвалил благоговейно.
Мы читали, как Джемилю
Помутила ум Ботейна.
 
 
Но ведь мы красивы сами,
С нас портреты вышли б тоже.
Напиши нас по дешевке,
Мы заплатим подороже.
Хатем
Хорошо! Ко мне, брюнетка!
Косы, бусы, гребни эти
На хорошенькой головке —
Словно купол на мечети.
 
 
Ты ж, блондинка, ты изящна,
Ты мила лицом и станом,
А стройна – ну как не вспомнить
Минарет, что за майданом!
 
 
У тебя ж – у той, что сзади —
Сразу два различных взгляда.
Каждый глаз иначе смотрит,
От тебя спасаться надо.
 
 
Чуть сощуренный прелестно,
Тот зрачок – звезда, что справа, —
Из-под век блестит лукаво.
Тот, что слева, смотрит честно.
 
 
Правый так и рыщет, ранит,
В левом – нежность, мир, отрада.
Кто не знал двойного взгляда,
Разве тот счастливым станет?
 
 
Всем хвала, мне все по нраву,
Всем открыты настежь двери.
Воздавая многим славу,
Я мою прославил пери.
Девушка
Быть рабом поэту нужно,
Чтобы властвовать всецело,
Но сильней, чем это, – нужно,
Чтоб сама подруга пела.
 
 
А она сильна ли в пенье?
Может вся, как мы, излиться?
Вызывает подозренье,
Что от всех она таится.
Хатем
Как же знать, чем стих навеян,
Чем в глубинах дышит он?
Чувством собственным взлелеян,
Даром собственным рожден.
 
 
Вас, певиц, хотя и хвалишь,
Вы ей даже не родня.
Вы поете для себя лишь,
А Зулейка – для меня.
Девушка
Ну, влюблен, по всем приметам,
Ты в одну из гурий рая!
Что ж, для нас, для женщин, в этом
Честь, конечно, небольшая.
 

 
Хатем
Вами, кудри-чародеи,
Круг мой замкнут вкруг лица.
Вам, коричневые змеи,
Нет ответа у певца.
 
 
Но для сердца нет предела,
Снова юных сил полно,
Под снегами закипело
Этной огненной оно.
 
 
Ты зажгла лучом рассвета
Льды холодной крутизны,
И опять изведал Хатем
Лета жар и мощь весны.
 
 
Кубок пуст! Еще налей-ка!
Ей во славу – пьем до дна!
И пускай вздохнет Зулейка,
Что меня сожгла она.
Зулейка
Как тебя утратить, милый?
От любви любовь зажглась,
Так ее волшебной силой
Ты мне молодость укрась.
 
 
Я хочу, чтоб увенчала,
Мой поэт, тебя молва.
Жизнь берет в любви начало,
Но лишь духом жизнь жива.
 

 
Рубиновых уст коснуться позволь,
Не отвергай мои домоганья.
Что может искать любовная боль,
Как не лекарство от страданья?
 

 
Если ты от любимой далек,
Как от Запада Восток,
Для сердца не нужно путей и дорог:
Оно само себе проводник,
Любовь до Багдада домчится вмиг.
 

 
Мир непрочен, но всюду найдется,
Чем восполнить разлад и распад,
Для меня это сердце бьется,
И глаза для меня блестят.
 

 
Как наши чувства нас же тяготят,
И в счастье мы гармонии не зрим.
Тебя увидев, я оглохнуть рад,
Тебя услышав – стать слепым.
 

 
Ты далеко, но ты со мной!
И вот приходит мука вновь.
Нежданно слышу голос твой.
Ты здесь, моя любовь!
 

 
Где радость взять, откуда?
Далек мой день и свет!
Писать бы сесть не худо,
А пить – охоты нет.
 
 
Без слов, как обольщенье,
Пришла, пленила вмиг.
Теперь перо в смущенье,
Как был смущен язык.
 
 
Неси ж на стол вино мне!
Лей, милый чашник, лей!
Когда скажу я: помни! —
Все знают, что о ней.
 

 
Если я с тобою
Сердцем и мечтою,
Мальчик молвит: «Пей!
Что ж умолк ты снова?
Саки жаждет слова
Мудрости твоей».
 
 
И мечтать мне проще
В кипарисной роще,
Там не видит он.
Мудрый сам собою,
Радуясь покою,
Там я – Соломон.
 

 
Мне б эту книжку всю переплели прекрасно,
Чтобы она к другим примкнула в свой черед.
Но сократить ее пытался б ты напрасно,
Безумием любви гонимый все вперед.
 

 
На ветви отягченной,
В росе, как в серебре,
Ты видишь плод зеленый
В колючей кожуре?
 
 
Уже он тверд, он зреет,
Не зная сам себя,
И ветвь его лелеет,
Баюкает, любя.
 
 
Конец приходит лету,
Темнея, крепнет он.
Скорее к солнцу, свету,
Из тесной кельи вон!
 
 
Ура! Трещит скорлупка,
Каштан летит, лови!
Лови, моя голубка,
Стихи моей любви!
 

 
Зулейка
Я была у родника,
Загляделась в водоем.
Вдруг я вижу, чертит в нем
Вензель мой твоя рука.
Глядя вглубь, я так смутилась,
Что навек в тебя влюбилась.
 
 
Здесь, в аллее, где арык
Вьется медленной волной,
Вижу снова: надо мной
Тонкий вензель мой возник.
Глядя в небо, я взмолилась,
Чтоб любовь твоя продлилась.
Хатем
Пусть вода, кипя, сверкая,
Кипарисам жизнь дает.
От Зулейки до Зулейки
Мой приход и мой уход.
 

 
Зулейка
Вот мы здесь, мы вместе снова,
Песнь и ласка – все готово.
Ты ж молчишь, ты чем-то занят.
Что теснит тебя и ранит?
Хатем
Ах, Зулейку дорогую
Я не славлю, – я ревную.
Ты ведь раньше то и дело
Мне мои же песни пела.
 
 
Но, хоть новые не хуже,
Ты – с другими, почему же?
Почему зубришь тетради
Низами, Джами, Саади?
 
 
Тех – отцов – я знаю много,
Вплоть до звука, вплоть до слога,
Но мои-то – все в них ново,
Все мое – и слог и слово.
 
 
Все вчера на свет рождалось.
Что ж? Кому ты обязалась?
И, дыша дыханьем чуждым,
Чьим ты служишь дерзким нуждам?
 
 
Кличет, сам в любви парящий,
Друг, тебя животворящий.
Вместе с ним предайся музе
В гармоническом союзе.
Зулейка
Мой Хатем ездил – все дела,
А я училась как могла.
Ты говорил: пиши да пробуй!
И вот разлука стала пробой.
Но здесь чужого нет. Все это —
Твое, твоей Зулейкой спето.
 

 
Шах Бехрамгур открыл нам рифмы сладость,
Его душа язык в ней обрела.
И чувств ответных девственную радость
Его подруга в рифмах излила.
 
 
Подобно ей, и ты мне, дорогая,
Открыла слов созвучных волшебство,
И, к Бехрамгуру зависти не зная,
Я стал владыкой царства моего.
 
 
Ты этих песен мне дала отраду.
Пропетым от сердечной полноты,
Как звуку – звук, как взгляд другому взгляду,
Им всею жизнью отвечала ты.
 
 
И вдаль к тебе я шлю мои созданья —
Исчезнет звук, но слово долетит.
В них не умрет погасших звезд сиянье,
Из них любви Вселенная глядит.
 

 
Голос, губы, пламень взгляда —
Нет, признаюсь, не тая:
В них последняя отрада,
Как и первая моя.
 
 
Та – вчера – была последней,
С ней погас огонь и свет.
Милых шуток, милых бредней
Стал мне дорог даже след.
 
 
И теперь, коль не пошлет
Нам Аллах свиданье вскоре,
Солнце, месяц, небосвод
Лишь мое растравят горе.
 

 
Звучит прекрасно, коль в светила
Иль в короли поэт себя зачтет.
Зачем же ночью бродит он уныло,
Исполнен горестных забот?
 
 
Укрывшись в облака печали,
Оделся тьмой лазоревый зенит.
Как слезы сердца тусклы стали,
Как бледен цвет моих ланит!
 
 
Не дай мне стыть в ночи сердечной,
Мой месяц ласковый, мой свет,
Мой фосфор, мой светильник вечный,
Ты мое солнце, мой Поэт!
 

 
Зулейка
Что там? Что за ветер странный?
Не Восток ли шлет посланье,
Чтобы свежестью нежданной
Исцелить мое страданье?
 
 
Вот играет над лужайкой,
Носит пыль, колышет ветки,
Насекомых легкой стайкой
Гонит к розовой беседке.
 
 
Дышит влагою прибрежий,
Холодит приятно щеки,
Виноград целует свежий
На холмистом солнцепеке.
 
 
Сотни ласковых названий
С ним прислал мой друг в печали,
На холмах лишь вечер ранний,
А меня уж заласкали.
 
 
Так ступай же, сердобольный,
Всех, кто ждет тебя, обрадуй!
Я пойду в наш город стольный,
Буду милому отрадой.
 
 
Все любви очарованье,
Обновленье, воскрешенье —
Это наших губ слиянье,
Наших помыслов смешенье.
 

 
Как солнце – Гелиос Эллады —
Летит, Вселенной свет неся,
И мечет огненные взгляды,
Да покорится все и вся,
 
 
И, видя всю в слезах Ириду,
К ней направляет сноп лучей,
Чтоб снять с небесных глаз обиду, —
Но слезы льются горячей,
 
 
И Бог мрачнеет, и едва ли
Ему не горше в этот час, —
Лучом любви, гонцом к печали,
Целуя, пьет он капли с глаз,
 
 
И, покоряясь мощи взора,
Она глядит на небосклон,
И капли уж не капли скоро,
Но в каждой – образ, в каждой – он,
 
 
И вот, в венке цветистой арки,
Светлеет горней девы лик.
Он к ней летит, могучий, яркий,
Увы! Он деву не настиг.
 
 
Не так ли жребий непреклонный
Твоей любви поставил срок,
И что мне в той квадриге тронной,
Хоть сам я стал бы Солнцебог!
 

 
Зулейка
Ветер влажный, легкокрылый,
Я завидую невольно:
От тебя услышит милый,
Как в разлуке жить мне больно.
 
 
Веешь сказкой темной дали,
Будишь тихие томленья.
Вот слезами засверкали
Холм и лес, глаза, растенья.
 
 
Но из глаз и вздох твой слабый
Гонит тайное страданье.
Я от горя изошла бы
Без надежды на свиданье.
 
 
Так лети к родному краю,
Сердцу друга все поведай,
Только скрой, как я страдаю,
Не расстрой его беседой.
 
 
Молви скромно, без нажима,
Что иного мне не надо.
Тем живу, что им любима,
С ним любви и жизни рада.
 

 
Ты ли здесь, мое светило?
Стан ли твой, твоя ль рука?
О, разлука так постыла,
Так безжалостна тоска!
Ты – венец моих желаний,
Светлых радостей возврат!
Вспомню мрак былых страданий —
Встрече с солнцем я не рад.
 
 
Так коснел на груди отчей
Диких сил бесплодный рой,
И, ликуя, первый Зодчий
Дал ему закон и строй.
«Да свершится!» – было слово,
Вопль ответом был – и вмиг
Мир из хаоса немого
Ослепительно возник.
 
 
Робко скрылась тьма впервые,
Бурно свет рванулся ввысь,
И распались вдруг стихии
И, бунтуя, понеслись,
Будто вечно враждовали,
Смутных, темных грез полны,
В беспредельность мертвой дали,
Первозданной тишины.
 
 
Стало все немой пустыней,
Бог впервые одинок.
Тут он создал купол синий,
Расцветил зарей восток.
Утро скорбных оживило,
Буйством красок все зажглось,
И любовь одушевила
Все стремившееся врозь.
 
 
И безудержно и смело
Двое стать одним спешат,
И для взора нет предела,
И для сердца нет преград.
Ждет ли горечь иль услада —
Лишь бы только слиться им,
И творцу творить не надо,
Ибо мы теперь творим.
 
 
Так меня в твои объятья
Кинул звонкий зов весны.
Ночи звездною печатью
Жизни наши скреплены.
И теперь не разлучиться
Нам ни в злой, ни в добрый час,
И второе: «Да свершится!» —
Разделить не сможет нас.
 

 
Госпожа, ты шепчешь снова?
Что и ждать от алых губок?
Шевелятся! Экий вздор!
Так пригубливают кубок,
Иль плутовка знает слово
Для приманки губ-сестер?
 
 
«Поцелуев! Поцелуев!»
 
 
Видишь, сад подобен чуду,
Все мерцает, все сверкает,
Искры сыплются во тьму.
Зыбкий мрак благоухает.
Не цветы – алмазы всюду,
Только ты чужда всему.
 
 
Я сказала: «Поцелуев!»
 
 
Он навстречу испытаньям
Шел к тебе, своей колдунье,
В горе счастья он достиг.
Вы хотели полнолунье
Встретить мысленным свиданьем,
И настал блаженный миг.
 
 
Я сказала: «Поцелуев!»
 

 
Трудитесь, дипломаты,
Чтоб были в должный миг
Советы и трактаты
Готовы для владык.
Мир занят тайным шифром,
Пока он не прочтен
И к разным прочим цифрам
Иль буквам не причтен.
 
 
Мне тайнопись от милой
Слуга вчера принес.
Ее искусства силой
Я умилен до слез:
И страсть, и прелесть речи,
И чувства полнота —
Как все, что мы при встрече
Твердим уста в уста.
 
 
Не цветника ль узоры
Легли на все кругом?
Иль ангельские хоры
Заполонили дом?
И в небе – рой пернатых,
Как сказочный покров,
И полночь в ароматах
Над морем звонких строф.
 
 
Ты властному стремленью
Двойной язык дала,
Избравший жизнь мишенью,
Разящий, как стрела.
Что я сказал – не ново,
Исхожен этот путь.
Открыл его – ни слова!
Иди и счастлив будь!
 

 
Как в зеркало, с наслажденьем
Гляжусь я в него, словно там,
Удвоенный отраженьем,
Мой орден видится нам.
И я не от самохвальства
Себя же ищу здесь во всем,
Но песни люблю я сызмальства
И дружбу – а здесь мы вдвоем,
 
 
И в зеркало если гляжу я
В дому опустелом вдовца,
Я вижу ее как живую,
И рад бы глядеть без конца.
Но чуть обернулся – хоть тресни:
Исчезнет – и не видна!
Опять гляжу в мои песни:
Так вот она, вот же она!
 
 
А песни пишу все душевней,
Пишу по-своему их,
Для прибыли ежедневной
Моих критиканов лихих.
Те песни – ее приметы,
В них образ ее заключен,
Гирляндами роз одетый,
Написан по золоту он.
 

 
Зулейка
Что за ласковая сила
В стройном лепете твоем!
Песня, ты мне подтвердила,
Что себя нашла я в нем.
 
 
Что, меня не забывая,
Мне, живущей для него,
Шлет он из чужого края
Чувств и мыслей колдовство.
 
 
Но и ты мне в сердце, кстати,
Друг, как в зеркало гляди:
Поцелуями – печати
Кто мне ставил на груди!
 
 
Это – Правда без притворства
И Поэзии полет.
Не Любви ли чудотворство
В ритмах сладостных поет!
 

 
Александр был зеркалом Вселенной —
Так! Но что же отразилось в нем? —
Он, смешавший в общей массе пленной
Сто народов под одним ярмом.
 
 
О чужом не мысля, не тоскуя,
Пой свое, собою будь горда.
Помни, что живу я, что люблю я;
Твой везде и навсегда.
 

 
Прекрасен мир во всех его обмерах,
Особенно прекрасен мир поэта,
Где на страницах пестрых, белых, серых
Всегда горит живой источник света.
Все мило мне: о, если б вечным было!
Сквозь грань любви мне все навеки мило.
 

 
В тысяче форм ты можешь притаиться, —
Я, Вселюбимая, прозрю тебя,
Иль под волшебным покрывалом скрыться,
Всевездесущая, прозрю тебя.
 
 
В чистейшем юном росте кипариса,
Вседивновзросшая, прозрю тебя,
Живой волной канала заструися, —
Вселасковая, в ней прозрю тебя.
 
 
Фонтан ли ввысь возносится, красуясь, —
Всерезвая, и в нем я зрю тебя;
Меняет образ облак, образуясь, —
Всеразноликая, я зрю тебя.
 
 
Ковер лугов, и он тебе порукой,
Всепестрозвездная, в нем зрю тебя,
И если вьется плющ тысячерукий, —
О Всесвязующая, зрю тебя.
 
 
Лишь над горами утро загорится, —
Вседобрая, приветствую тебя.
Коль небо чисто надо мной круглится, —
Всесердцеширящая, пью тебя.
 
 
Весь опыт чувств, и внутренних и внешних,
О Всеучительная, – чрез тебя.
Аллаху дам ли сто имен нездешних,
Звучит за каждым имя – для тебя.