Текст книги "Геологи продолжают путь"
Автор книги: Иннокентий Галченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
В густом лесу, на крутом берегу реки мы поставили палатку. Только успели попить чаю с брусникой, собранной здесь же, прилетел самолет.
Я лечу впервые. Взревел мотор. Рывок вперед – и вот уже стремительно несутся мимо иллюминатора брызги, уплывают вниз река, перелески, маленькие, как спички, лиственницы. Вот промелькнули юрта Матрены, стога сена, похожие на болотные кочки, река Собачья, сверху такая маленькая и безобидная.
Небольшими кажутся гранитные гольцы, покрытые белыми шапками снега. Изредка гидросамолет бросает то вверх, то вниз. Мотор равномерно гудит. Подо мной знакомые реки и горы, по которым мы только что медленно и с таким трудом пробирались на лошадях.
Проплывает внизу хребет, огромной дугой уходящий к Ледовитому океану, пологий со стороны Индигирки, обрывистый и дикий – к Алдану. Под крыльями виднеются скалистые горы Верхоянья, каменистые русла рек с белыми пятнами тарынов. Блестит серебряными монетами цепочка озер на водоразделах.
Позади остается редколесная заболоченная Алданская низменность.
Самолет, накренившись, делает круг и садится на тихий многоводный; Алдан. Как в сказке, путь, которым приходилось идти в течение месяца, покрыт нами за два часа.
Ко мне подходит начальник экспедиции Цареградский.
– Вот, где встретились. Очень кстати, прилетел. А то сейчас не знаем, куда в первую очередь направить геологов.
На собрании инженерно-технических работников Цареградский сообщает о решении – послать четыре геологические партии в места, нами исхоженные. Особые надежды он возлагает на ручей Пионер, куда будут Посланы два промывальщика.
– Надо форсировать работы, есть постановление партии и правительства в ближайшее пятилетие освоить Индигирку, – говорит в заключение Цареградский.
* * *
Через десять дней самолет привозит два килограмма индигирского золота.
– Вот и отправим мы в Москву первый металл из вновь открытого валютного цеха нашей страны, – радуется Цареградский, подбрасывая на руке небольшой, но увесистый брезентовый мешочек.
На самолете я возвращаюсь на место весновки и застаю в сборе всю партию.
Утром тринадцатого сентябри, завьючив лошадей, тепло прощаемся с Иваном и Гаврилой. Всем немножко грустно. Трудные тропы, опасности, тревоги, радость находок роднят нас каким-то особым родством.
Мы сознаем, что «кусок» беспокойной неуютной жизни прожит не без пользы. От этого маленького беспокойства и неуютности прибавится покоя и уюта в большой жизни, в жизни нашего народа.
* * *
Осень. Наша геолого-поисковая партия вернулась на колымский прииск с далекой Индигирки. После полугодового скитания по безлюдной тайге мы запоем читаем газеты, журналы и книги. Ходим с Наташей, работающей уже на прииске, в кино, в клуб, по знакомым – побеседовать за чашкой чаю..
– Что ты хвастаешься своими открытиями на Индигирке? – говорит мне Мика Асов. – Подумаешь, богатое золото! Вот мы разведали для прииска золотую россыпь! Это да!
Через несколько минут я и Мика шагаем по дороге к грохочущим промывочным приборам. Идем мимо новых построек прииска. По дороге мчатся тяжело нагруженные автомашины. Протянулись уходящие в прозрачную даль столбы высоковольтной линии.
Стоят последние солнечные дни северной осени с крепкими утренниками. Природа замерла в ожидании близких морозов и долгих зимних ночей.
Свернув с дороги на хорошо утоптанную тропку и сделав несколько петель между отвалами, мы вышли к разрезу.
Здесь Мика оживился. Высокий и плотный, с копной кудрявых каштановых волос, одетый в явно тесную для него спецовку, оживленно жестикулируя, он рассказывает о прииске.
Протяжный гудок возвещает обеденный перерыв. Разрез пустеет. Мы спускаемся в него и подходим к зумпфу. Это большая круглая яма; до краев наполненная грязной желтоватой водой. Около зумпфа стоит одетая в спецовку Наташа. Она внимательно следит за промывальщиком в брезентовом фартуке и резиновых сапогах. Он деревянным лотком промывает грунт.
Мика берет меня за рукав.
– Познакомьтесь, известная вам Наташа, ваша жена и наш участковый геолог.
В сидящем на корточках промывальщике я узнаю старого знакомого – полевика Александра Егорова. Он только что закончил очередную пробу и сгребает с лотка золото в железный совочек. Егоров узнает меня, и его широкое загорелое лицо расплывается в улыбке, Вытерев обветренные руки о фартук, он здоровается.
– Вот, обезножел. Ревматизм. В поле теперь не ходок, опробщиком на прииске работаю. Эх, и приличное тут золотишко!
У зумпфа сложены аккуратными горками матово-желтые кусочки золота. Одна другой больше. «По сто-двести граммов в каждой» – прикидываю я в уме.
– Неужели это с одной опробной ендовки?
Наташа смеется.
– Да, товарищ разведчик, два лотка промоешь – и почти полсовка… Вот какие россыпи надо искать. Наш прииск передовой в управлении, читал, наверно в газетах…
– Сколько таскаюсь по тайге, а похожего нигде не встречал и думать даже не мог, что такое сумасшедшее золото на свете может быть, – рассказывает Егоров, – Бывало, на «старании» возьмешь с лотка полграмма-грамм – руки трясутся от радости. Думаешь, фарт нашел! А все оказывается пустым делом. На Алданских приисках, как демобилизовался, пять лет трудился. Все хотел богатый золотой ключ найти. Чтобы люди говорили: «Не зря Сашка Егоров по тайге бродил».
– Ну и что же, ты своего добился, – замечает Мика. – Твоим именем на Нере назван богатый ключ.
Неугомонный Мика тащит меня дальше.
– Ты только посмотри! Картина! – восхищенно кричит он, показывая на высокую стену забоя.
Двухметровая толща смятых, разрушенных временем сланцев испещрена желтыми точками. Это мелкие самородки. Впечатление такое, будто перед нами выложили цветную карту звездного неба. Золото в породе видно простым глазом.
– Богато, богато! – только и могу вымолвить я.
Под ногами – тоже сланцы. Их мощные пачки вылезают под углом на поверхность. Хорошо можно видеть песок, ил и гальку, забившую промежутки между плитами. Здесь, на стыке коренных пород с галечными наносами, особенно много желтых точек.
Мика нагибается и пальцами выколупывает из сланцевой щетки заманчиво поблескивающий самородочек. Положив на ладонь, он, прикидывает его на вес.
– Пятьдесят граммов, пожалуй, не будет, – замечает он равнодушно и бросает кусочек золота под ноги. – С песком пойдет на промприбор, там его вымоют.
Свисток. Разрез наполняется рабочими. Пущена вода по шлюзам промывочного прибора. Зашевелились канатные дорожки. Поползла в вагонетках вверх к приборам золотоносная порода.
Ковши двух экскаваторов со скрежетом вгрызаются в землю и легко, как однорукие гиганты, перекидывают ее из разреза в отвалы.
Мы поворачиваем домой.
«По золоту ходим», – думаю я. И невольно передо мной возникают картины далекого прошлого, картины моего детства.
Вот я, восьмилетний мальчишка, бегу босиком по прииску, затерянному в глухой амурской тайге. Бегу мимо наскоро срубленных бараков, мимо летних землянок и балаганов, где живут семейные рабочие и старатели. Все эти временные постройки беспорядочно сгрудились в долине мутной речушки, окруженной со всех сторон сопками. На взгорье стоят амбары с продуктами, в стороне – стога прессованного сена. На холме белеет свежесрубленная церковь. Над длинным бараком полощется трехцветный флаг, над дверью вывеска: «Прииск статского советника фон Мордэна». Здесь – приисковая контора.
По рассказам отца я знаю, что хозяин никакой не «фон Мордэн», а просто; удачливый приискатель Пашка Мордвин. Несколько лет назад ему «подфартило». Вместе со своим компаньоном Подосеновым он застолбил богатейшую золотую россыпь, найденную и брошенную старателями-хищниками.
Поздно осенью, торопясь представить в горный округ заявку на открытое золото, компаньоны вдвоем поплыли на лодке по бурной порожистой реке Селемдже. При таинственных обстоятельствах Подосенов утонул, а Мордвин выплыл и застолбил золотоносный ключ на свое имя.
– Утопил дружка, жадюга, – уверенно говорил мой отец. – У него рука не дрогнет. Вот теперь есть на реке Селемдже порог Подосеновский, а человека-то нет… Жена осталась одна с ребятишками. Сколько уж лет судится с нашим хозяином, а он, выжига, копейки не дал! Сам миллионы загребает. Сто тысяч пожертвовал в какой-то благотворительный комитет – и статским советником стал. За границей имение с баронским титулом купил, на захудалой баронессе женился. Вот и «барон фон Мордэн…»
Жарко… Парит… Темная грозовая туча свинцовой громадой выползает из-за высокого гольца. Воздух мутен от горящей неподалеку тайги. В поселке безлюдно, жизнь лихорадочно бьется только в хозяйском разрезе. Я бегу туда, чтобы сообщить матери, работающей на «кулибине» – двухбоченочной золотопромывочной машине, что обед готов. Попутно забегаю к отцу – смотрителю приискового разреза.
Здесь стоит несмолкаемый грохот: металл скрежещет о камни. Злобно переругиваются коноводы: в спешке их таратайки сталкиваются, сцепляются друг с другом.
Рядом с моим отцом стоит управляющий прииском Иван Семенович Гладких, солидный мужчина средних лет, с брюшком, в больших болотных сапогах. Они наблюдают за работой. Бегом, задыхаясь, молодые коноводы тянут за повод мокрых от пота хозяйских лошадей. Таратайки непрерывно снуют от разреза к «кулибине» и обратно.
– Смотри, паря! Чистые львы – это артель Ваньки Соколова! – доносится до меня сиповатый голос управляющего.
– Ребята лихо работают, – соглашается отец. – Лошадей бы только не запалили.
– У меня так заведено, – отвечает Гладких, – чтобы к концу сезона у рабочего кожа да кости остались, а у лошадей хвост да грива.
Я хорошо знал Ивана Соколова – добродушного, русобородого мужика с сильными руками. В казарме, где он жил, у меня были приятели-мальчишки. Не раз слышал я рассказы Ивана о, том, как он бедствовал у себя на Смоленщине, перебиваясь с хлеба на квас.
– Дома семеро ребят остались, мал-мала меньше. Приехал я на Амур подзаработать, но нет мне фарта. Десять лет с прииска на прииск летаю – и все без копейки. Найти бы вот самородок…
Всю зиму его артель почти даром, за одни харчи, работала на вскрыше мерзлых торфов. Вручную, клиньями, били окаменевшую землю, чтобы летом попасть в богатый забой. И, действительно, забой оказался богатейшим. Я зоркими детскими глазами вижу, как в породе мелькают желтые песчинки золота. Иван Соколов поднимает крохотный самородок, любовно обтирает его и опускает в запечатанную артельную кружку.
Стал накрапывать Дождь. Пронзительно залился свисток, возвещая время обеда. Разрез затих.
Прошел ливень. Солнце опять ярко светит. Перерыв закончился. Рабочие возвращаются в забой. Разбрызгивая тяжелыми сапогами жирную грязь, Иван Соколов бежит впереди своей артели.
– Поторапливайтесь, поторапливайтесь, ребята!
Шлепая по лужам босыми ногами, бегу и я за Иваном. Вдруг вижу – он, добежав до забоя, неожиданно останавливается и замирает в неподвижности. Затем, слабо ахнув, падает на колени и торопливо руками подгребает к себе землю.
К нему подходят рабочие. Он с размаху кидается грудью в грязь и иступленно кричит: «Мое! Никому не дам! Не подходи! Убью!» Вскакивает, хватает тяжелый лом и коршуном налетает на артельщиков: «Не подходи, убью!» Борода его измазана в глине, на губах пена.
Толпа загудела.
– Не иначе, с ума спятил!
– Самородок, что ли, большой нашел?
К толпе, придерживая шашки, бегут два казака из охраны прииска.
– Расходись! Расходись!
Тяжело отдуваясь, примчался управляющий.
– Что такое? Почему никто не работает?
Иван Соколов опять плюхнулся в грязь и дико завопил:
– Мое! Мое золото! Не подходи, кровопивец, убью!
Управляющий попятился.
– Одурел, что ли, паря?
– Да, видать, рехнулся. Доктора надо бы сюда! – раздалось из толпы.
Когда потерявшего разум Соколова увели в контору, на месте, где он лежал, все увидели крупные, как картофелины, желтые самородки. Омытые дождем, они, поблескивая на солнце, тесно лежали в гнезде.
– Батюшки, золота-то сколько!
– Ах ты, грех! Да тут его больше пуда будет!
Руки артельщиков уже потянулись было к самородкам. Но управляющий с казаками стали ногами на золото и, ругаясь, отталкивали рабочих.
– Расходись! Не смей трогать! Золото хозяйское! Выгоню с прииска! – грозил управляющий.
Рабочие медленно разошлись по забоям.
Вечером к фон Мордэну полетела телеграмма: «Лично мною второго августа поднято в разрезе золота один пуд три фунта пять золотников. Все сдано в кассу. Управляющий Гладких».
– Не меньше десяти тысяч от хозяина получу, – похвалялся он в конторе. – Хватит детишкам на молочишко.
«Как же так? – недоумевал я, – Золото нашел Иван Соколов, а досталось оно управляющему?»
У меня перед глазами стоит искаженное судорогой лицо Ивана Соколова с желтой пеной на побелевших губах. Слышу его тяжелый хрип: «Мое! Мое!»
И тут же в памяти всплывает другая картина прошлого, на этот раз – недавнего.
Мы с Александром и Микой работаем в глухой Индигирской тайге. Наша геологопоисковая партия остановилась как-то под вечер возле устья безымянного ручья. Решили расположиться здесь на ночлег.
– Посмотрите, как заманчиво белеют эти кварцевые валуны! – воскликнул нетерпеливый Мика. Ключ так и просится, чтобы его опробовали.
– Не торопись, – отвечаю я. – Ключ никуда не уйдет. Завтра его опробуем. А сейчас – развьючивать лошадей, ставить палатку, ужинать и – на боковую!
После ужина мы сидим у костра. Монотонно шумит река. Пахнет сыростью, прелой хвоей, багульником и дымом.
Вдруг Мика, оглянувшись, спрашивает:
– А где Александр?.. Сашка! – кричит он, но ему отвечает только эхо.
– Не иначе, пошел опробовать ключ!
Идем с Микой вверх по ручью, в Серебристом сиянии белой ночи, с трудом разбирая следы Александра.
– Иваныч, иди сюда! – слышу я шепот Мики.
Выглядываю из-за скалы. В десяти метрах от меня – кварцевая осыпь. У ее подножия яма. Из нее торчат ноги Александра. Он так увлечен работой, что ничего не слышит.
– Я его сейчас, как глухаря, накрою, за ноги вытащу!
– Нельзя, испугаешь! – протестую я шепотом.
Александр, пятясь, выползает из ямы. Мы прячемся за скалой.
Он идет мимо нас к ручью. В его руках – лоток с породой. Взгляд отсутствующий.
Затаив дыхание, мы подходим к ручью и становимся за спиной у промывальщика. Лоток быстро вращается, вода смывает пустую породу. На дне остаются одни эфеля. Мелькает что-то желтое. Александр пробутаривает остаток рукой и начинает отмывать начисто. Словно черный дымок рассеивается в лотке, и под этим дымком…
– Вот это золото! – не может сдержать восхищения Мика.
Александр вздрагивает и оглядывается. Потом протягивает мне лоток.
– Иннокентий Иванович, вот это проба!
– На ключе имени Александра Егорова, – говорю я.
Он просит:
– Товарищ начальник! Денька бы три здесь помыть золотишко…
Я легко даю себя уговорить, и мы, забыв про усталость и ночь, тут же приступаем к работе.
Два дня мы лазаем по Скалистым бортам ключа и, обдирая руки об острые края сланцевой «щетки», выковыриваем из трещин мелкие и крупные золотинки. Это, очень захватывающее и азартное занятие. Набираем гребками породу в лотки и промываем, промываем…
Мике хочется пить. Он наклоняется над прозрачным потоком и плюхается в воду. Я успеваю схватить его за ноги и помогаю выбраться на берег.
Захлебываясь, он кричит:
– Там, под водой, на дне! Да смотрите же…
И мы всматриваемся в хрустальную глубину ручья. На дне – черные «щетки», пересечённые белыми жилками кварца. А на «щетках» мерцают самородки, как тяжелые капли расплавленного металла. Находка превзошла все наши ожидания.
Ссыпая высушенную пробу в брезентовый мешочек, Александр рассуждает:
– Другая старательская артель за все лето столько золота не добудет, сколько мы в два дня нашли. Да-а… Много добра за такой мешочек можно купить.
Все намытое пробное золото до последнего миллиграмма мы без оплаты сдали в кассу треста.
«Если бы такие богатства нашли где-нибудь в капиталистическом мире: в Канаде, на Аляске или в Австралии, какие бы там разыгрались страсти! – думаю я. – Охваченные «золотой лихорадкой», рыцари наживы ринулись бы толпами за золотом, готовые перегрызть друг другу глотки. Сколько трагедий разыгралось бы здесь…»
Ничего подобного не происходит возле открытых нами сокровищ. На прииски пришли энтузиасты социалистического строительства, в большинстве молодежь, комсомольцы. С помощью высокопроизводительных машин – харьковских и челябинских тракторов, бульдозеров, уральских экскаваторов, многоэтажных плавающих золотодобывающих фабрик – иркутских драг – добывают они, соревнуясь друг с другом, несметные богатства. Добывают золото не для личного обогащения, а для блага всего нашего народа. Все добытое пойдет на строительство социализма, на улучшение жизни советского человека.
V. У полюса холода
Зима 1937/38 годов. Дополнительные трудности. Вынужденная посадка. Весна. На кунгасах. Как герои Жюля Верна… Два печальных происшествия на реке. По колено в воде в 60-градусный мороз. Спустя три года.
С Берелёхской базы дальних разведок одна за другой уходят на Индигирку бригады разведчиков. Я и Наташа отправляемся с тремя передовыми бригадами по знакомой дороге на Артык.
Перед отъездом мы до позднего вечера сидели с Сергеем Раковским в его «кабинете» – брезентовой утепленной палатке. Намечали по карте места для закладки поисковых разведочных линий. Иногда горячо спорили. Раковский почти всегда оказывался прав; он отлично изучил ведение шурфовочной разведки, условия проходки разведочных выработок.
– На три метра под землю видит! – говорили про него старые шурфовщики.
Он почти безошибочно определяет глубину проектируемых шурфов, мощность речных наносов.
– А сейчас проверим по фактурам все ли ты захватил? – предлагает он мне. – В тайге за забытой вещью ни в склад, ни в магазин не побежишь. Посмотрим, как ты одел и обул своих шурфовщиков…
Душевная забота о людях – его характерная черта. И мы, его сослуживцы и подчиненные, знаем – не подведет он ни при каких условиях, всегда выручит, поможет…
И вот наши бригады едут на оленях по зимней тайге.
12 декабря 1937 года в день выборов в Верховный Совет СССР по новой, только что принятой Конституции, наш транспорт переваливает через горы – из Дальневосточного края в Якутию.
На Артыке нас радостно встречает Николай Заболотский.
– Хорошо караулил твой груз. Все в порядке. Разбойник хотел ограбить. Палатку залез. Стрелял я…
Мой подотчетный груз в целости и сохранности.
На месте, облюбованном еще в первый приезд, разгружаем имущество первой бригады. С двумя другими я отправляюсь дальше, к ручьям, где уже побывали мы с Егоровым и Асовым. Обещаю Наташе возвратиться к Новому году.
На трех ручьях вблизи Улахан-Чистая я помогаю разведчикам наметить места для шурфовочных линий и бараков. Разведчики везде рубят в первую очередь зимовья для жилья, чтобы как можно скорее перебраться в них из холодных палаток.
Быстро проведены все работы. Возвращаемся в Артык. Снег летит из-под копыт стремительно бегущих по льду реки оленей.
Кончился короткий декабрьский день. Едем в «трубе»: черные скалы стиснули реку с обеих сторон. Круглая луна освещает дорогу. Впереди – клубы тумана. С разбегу олени влетают в воду. Падают и опять вскакивают. Три часа мы бьемся в наледи и наконец вырвавшись из ущелья, поздно ночью подъезжаем к сонно-тихим палаткам базы.
В три часа ночи вместе с набившимися в палатку разведчиками вторично встречаем новый, 1938 год.
Морозы стоят до 58 градусов. Они подгоняют наших строителей, и рубленые постройки таежного типа растут, как грибы. В первой декаде января большинство рабочих уже покидает палатки, перебирается в теплые бараки. А бригады разведчиков все прибывают и прибывают.
Приехал Юрий Трушков, геолог нашего разведочного района, с молодою женой Верой. С ним мы решаем, на какие объекты направлять разведчиков. Молодые хозяйки благоустраивают только что сооруженное пятистенное зимовье. Оно кажется просторным и уютным после палаток.
На самодельном столе разложены карты, декадные и месячные отчеты по разведке. Наше геолого-разведочное бюро начало свою работу.
– Ходят слухи, что уехавший в отпуск Берзин в Москве арестован. В чем его обвиняют, никто нё знает, – делится со мной последними колымскими новостями Трушков.
От него же я узнаю, что новый директор Дальстроя ездит по предприятиям, учиняет «нагоняи», говорит о вредительстве, вводит бессмысленные строгости. Свирепствуют «тройки». Арестованы почти все специалисты, привезенные Берзиным и работавшие не за страх, а за совесть. Комсомольцы-геологи Рабинович, Соловейчик и другие, также приехавшие С Берзиным, объявлены вредителями и посажены. Нелепые обвинения предъявлены Вознесенскому, Казанли, Новикову, начальнику Омолонской экспедиции и многим другим. Все старые работники Дальстроя считаются «подозрительными». В общем, происходит какая-то неразбериха.
Невольно закрадывается мысль: а не приложили ли к этому руки наши заграничные «друзья», подбрасывая всяческие фальшивки. Они на эти дела мастера…
К нашим обычным таежным трудностям прибавились новые, дополнительные. Но – прочь страх и сомнения! Будем продолжать работать на благо Родины, как нам подсказывает совесть советского человека.
* * *
– Самолет! Самолет! – раздаются крики.
Люди, задрав головы, провожают взглядом исчезающую в морозном тумане серебристую точку.
– Через полчаса на устье Неры будет. А на олешках туда – пять суток!
Проходит не более десяти минут, и над нами проносится самолет. Чуть не задёвая вершины деревьев, он планирует и скрывается за лесом. Побросав работу, все устремляются вслед за ним.
Глубокий снег мешает быстро выбраться из леса. Вот и чистое место. Между деревьями видна серебристая машина. Она цела. Вздох облегчения.
У самолета копошатся два человека. Летчик в рыжей кухлянке и мохнатых унтах осыпает нас вопросами.
– Где я сел? Что вы за люди? Далеко ли тут аэродром? Где здесь живут якуты? Юрты я видел с воздуха.
– Скорее тащите ведра, а то на снег придется спустить масло! Без него мы надолго здесь припухнем! – Бортмеханик в изодранной шубе возится около мотора.
Черной тягучей струйкой бежит масло в принесенные ведра.
Мы помогаем поднять хвост машины. Хвостовая лыжа сломана. На Крыле ртутный термометр замерз. Вынесенный из кабины спиртовый показывает 55 градусов мороза.
Вечером яри луне мы по просьбе летчика Чернова утаптываем площадку для взлета самолета. По ней несколько раз олени протаскивают нарту с подбитой фанерой. Аэродром готов.
– Ну, кажется, все. За ночь затвердеет. Завтра утром надо нагреть воды. Запустим мотор и оторвемся. Ваш слесарь-плотник за ночь обещал починить лыжу, – говорит Чернов.
За ужином в нашей избушке он рассказывает:
– Послал меня новый директор треста на Неру за главным геологом Цареградским. Вылетели с Берелёха. Шли на высоте двух километров. Сделали уже полпути. Вдруг вижу – мотор перегревается. Что-то неладно с радиатором. Чтобы не сжечь мотор, выключаю. Делаю разворот и планирую на замеченную мною площадку около юрт. Сели благополучно. Только при посадке было впечатление, что едем на телеге по тряской дороге: самолет стал прыгать по кочкам… Но я доволен – мотор цел, ваша база оказалась рядом. А покуковали бы, если бы сели в безлюдной тайге!
Утром самолет, легко оторвавшись, улетает на Неру. А на следующий день высоко пролетает над нами – обратно в Магадан.
Получаем приказ: нам с Трушковым поручается вести разведки по всей территории вновь организованного Индигирского районного геологоразведочного управления.
Трушков с женой уезжают на Усть-Неру, в центр нового управления.
– Закончишь разведки, сплавляйся к нам, – говорит он, прощаясь. – Там будем камеральничать.
Вслед за ним уезжает на оленях большая партия шурфовщиков во главе с Василием Облянцевым, опытным разведчиком, бойким москвичом, работавшим коллектором и прорабом еще в Верхне-Колымской экспедиции. Они разведают в первую очередь ручей Пионер и соседние объекты. С ними отправляются неугомонный старик Пятилетов и Саша Нестеренко.
Вплотную сажусь за окончательный поисковый отчет.
* * *
Весна. Наша разведочная база живет полнокровной жизнью. Геологи собираются в поле, чтобы еще детальнее обследовать окрестную тайгу. Тяжело груженные оленьи транспорты один за другим подходят к нашему складу! Он забит доверху. Рядом, на стеллажах, растут горы продовольствия. Все это будет сплавлено на кунгасах по Нере дальше в тайгу.
Около двух десятков пятитонных кунгасов утюгами стоят на козлах. Их торопливо обшивают досками и смолят. Строительством кунгасов и подготовкой их к сплаву руководит наш испытанный разведчик и лоцман Степан Дураков.
– Ты мне туфту не заправляй! – часто слышу я его возмущенный голос. – Как кокорины крепишь? Какую доску ставишь? С водой шутки плохи. Сам же утонешь!
И вот мы поплыли.
Наш кунгас стремительно несется на гребне паводковых весенних вод, мутных и пенистых, по реке Нере вниз, к Индигирке. Вдруг крутой поворот. Река разбивается на две протоки. Мы обгоняем неподвижный кунгас Дуракова. Степан кричит и машет, показывая на левую протоку. Но, не подчиняясь кормовому веслу, наш кунгас мчится прямо в затопленный паводком густой лес, подминая под себя мелкие деревья.
С ужасом ожидаем неминуемый катастрофы.
«Пробы! Не утопить бы пробы – труды всей зимы!»– мелькает мысль. На полном ходу тяжелый кунгас ударяется о толстое дерево и под бешеным напором воды кренится на борт. Носовое весло с треском ломается, сбивает с ног Наташу, успевшую ухватиться за борт кунгаса, и больно ударяет меня. Невероятными усилиями мы стараемся выровнять судно. Еще секунда, и вода хлынет за борт. Но подмятые кунгасом деревья не дают ему перевернуться. Мы спасены. Как завороженные, смотрим на мчащиеся мимо кунгасы и молим Судьбу, чтобы ни один из них не налетел на нас и не утопил.
Наконец, подобно героям Жюля Верна, мы оказывается одни среди бушующей воды, прижатые к толстому дереву. Приспособившись, варим, суп и кипятим чайник над костром, разведенным на железной лопате. На корме устраиваем палатку.
– Русский человек на всяком месте приспособится и обживется, – смеется неунывающий Лошкин.
– А я зарок дал больше не плавать, по тайге не таскаться. Учиться на шофера буду. За баранку сяду, по ровной дорожке грузы буду возить, – делится своими планами Степан.
Проходит тревожная ночь в дрожащем под напором волн кунгасе.
Утром с удвоенной энергией мы начинаем рубить дерево, которое держит нас. Только к вечеру удается его свалить. Но высокий пень не дает кунгасу плыть дальше. Два дня упорно по очереди вбиваем клинья в крепкий лиственничный ствол, и лишь на третий день вечером кунгас, проскользнув с нашей помощью через размочаленный пень, вырывается из плена.
Вода в реке быстро убывает. Еще несколько раз сев на мель и чуть не утопив кунгас на перекате, мы вечером 15 июня благополучно причаливаем близ устья Неры к уже разгруженным кунгасам.
– Завтра хотели посылать людей вас разыскивать, – встречает нас Трушков. – Думали, уж не утонули ли?
Возле устья Неры устраиваемся временно в палатке. И сразу же начинаем рубить себе домик. На базе малолюдно, все геологи в поле. Мы с Трушковым впервые в нашей колымской жизни летом сидим И обрабатываем разведочные материалы. Наташа помогает нам.
* * *
Тревожные вести шли из тайги в то лето. В одной из геологических партий неожиданно, в один день, пали все шесть лошадей и при каких-то таинственных обстоятельствах исчез якут каюр. Затем, также в один день, погибли все лошади в соседней партии. Начался падеж скота в колхозах. Исследование крови погибших животных не оставляло никаких сомнений: началась эпидемия сибирской язвы. Полетели телеграммы в Дальстрой, в бухту Нагаева, в Москву. А комары и оводы, кусая животных, разносили сибирскую язву по тайге.
Так все партии оказались без лошадей, но геологи, топографы, геодезисты продолжали работу, перенося грузы на себе.
– План съемок будет выполнен, несмотря ни на что, – рапортовали они.
Не успевали сжигать и закапывать трупы погибших животных.
Каждые два часа запрашивал о возможности посадки самолет с противоэпидемической экспедицией. Но шли дожди, река разлилась, по ней плыли сучья, бревна – «плавник», и о посадке на воду самолета нечего было и думать.
Во многих колхозах не осталось ни одной лошади, в один день пало триста колхозных оленей, пасшихся далеко в горах.
Из одной партии приплыл в лодке рабочий. У него на лбу была круглая, зловещего вида, с черными краями язва.
– Овод укусил, и вот что получилось!
– Типичная язва-сибирка. Срочно нужна прививка, а то погибнет человек, – сказал мне наш врач Сергеев. – У меня это второй случай: вчера привезли якутку девушку, у нее на руке такая же язва. Вакцина, как воздух, нужна. Скорей бы прилетел самолет!
Но вот плавник на реке исчез. Летчику сообщили о возможности посадки. Все жители поселка собрались на берегу реки, стремительно мчащей свои желтые воды вровень с берегами. С замиранием сердца следим мы за серебристым гидросамолетом, который идет на посадку. Вот поплавки коснулись воды. Люди на берегу облегченно вздохнули. Но вдруг самолет, как будто споткнувшись обо что-то, круто зарывается носом в воду и, развалившись пополам, начинает тонуть. Крики ужаса раздаются в толпе. Несколько мужчин уже плывут в лодках спасать людей. Через двадцать минут, мокрые, в разодранной одежде, с синяками и ссадинами на лицах, спасенные, стоя на берегу, смотрят с беспокойством на тонущий самолет. Там спасают начальника экспедиции.
Летчик, то и дело погружаясь с головой в воду, старается открыть заклинившийся люк затопленного переднего отсека. Наконец, люк удается открыть. Летчик извлекает из самолета неподвижное тело.
– Вытащили! Спасли! – раздаются радостные возгласы. Но, увы, начальник экспедиции мертв. У него сломана рука, его, видимо, сильно оглушило, и он захлебнулся.
На берег из самолета переносят вакцину и оборудование экспедиции. Сразу же развертывается противоэпидемическая работа.
На следующий день во все стороны, на лодках и пешком, отправляются отряды, чтобы срочно сделать прививки противоязвенной вакцины. Коллекторы, прорабы, геологи – все, кого можно отправить, мобилизованы в эти отряды. Как лесной пожар гаснет, не встретив больше пищи для огня, так и эпидемия затухла, не встретив больше ни одного животного без прививки.
* * *
По всей обширной Индигирской тайте раскинулись наши работы. Мы с Петром Михайловичем Шумиловым, нашим главным колымским разведчиком, приехавшим из Магадана летом 1940 года, вторую неделю объезжаем разведочные районы. Шумилов проверяет качество наших шурфовочных работ. Знающий геолог, закончивший Московскую горную академию, он делится своим опытом, дает нам советы – какие объекты разведать в первую очередь, как повысить эффективность работы.
