Текст книги "Геологи продолжают путь"
Автор книги: Иннокентий Галченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)
– Вот старый, хрен Софрон! Забыл свою снасть убрать! – ругается Иван и осторожно трогает палкой веревочку. Стрела со свистом летит поперек тропки.
Поднимаю компас, дрожат руки, стынет от холодного пота спина.
– Спасибо, друг, от смерти спас…
С утра до вечера мы бродим по долинам ручьев и маленьких речек с однообразными наносами серых песчаников и темных сланцев. Результатов никаких.
Мы работаем с опущенными на лицо накомарниками в кожаных перчатках. Первые числа июля – самые комариные дни.
Спины и бока лошадей посерели от облепивших их комаров. Проведешь перчаткой по спине лошади – перчатка краснеет. Часами бедные животные стоят в дыму костра и отмахиваются хвостами от беспощадного гнуса.
– Смотрите, какой высокий лабаз на деревьях, и старый, видать! – Чистых указывает на высокий, в три человеческих роста, четырехугольный длинный сруб, установленный на четырех очищенных от веток и коры лиственницах. Сквозь редкий пол лабаза свисают пряди черных волос и какие-то лоскутки. Кругом на сучьях деревьев белеют черепа медведей, оленей и десятки маленьких заячьих и беличьих черепов с оскаленными длинными зубами.
– Это не лабаз, это могила женщины-шамана. В древние времена так тунгусы своих покойников хоронили, – объясняет Адам и торопливо ведет лошадей подальше от чернеющей на деревьях могилы.
Подходим к устью небольшого безымянного ручья.
– Смотрите, сколько кварца! – удивляется Иван. На лиственнице делаю затес с четырех сторон и пишу: «Нерская партия ДС». Иван читает надпись и, улыбаясь, дописывает карандашом: «Ключ Наташа».
– Почему же Наташа?
– Знаю, в честь какой Наташи…
Ключи и речки мы называем именами знакомых, героев любимых романов, фамилиями и именами работников управления. Ряду ключей даем революционные названия, иногда называем ключ по его характерным признакам. Так на наших картах появляются ключи: Широкий, Узкий, Крутой, Перевальный, Валунистый.
Двигаемся вверх по ключу Наташа.
– Пока ничего особенного, – говорю я, рассматривая взятые пробы.
Через некоторое время появляются кварцевые жилы. С каждым километром пробы улучшаются.
– Смотрите, – сдавленным голосом говорит Иван, протягивая лоток.
Я беру образцы из обнаруженных нами кварцевых жил.
– Вошли, видимо, в контактную рудоносную зону, – высказываю я предположение.
Увлекшись работой, не замечаем, что уже наступила короткая, светлая июльская ночь. Солнце скрылось за сопками.
– Пора возвращаться к устью, – говорю я.
– Да, вот это ключик! Не подвела Наташа! – восхищается Иван.
* * *
Долина реки все больше и больше расширяется, разнообразнее, становятся наносы. Река большой дугой огибает гранитный массив Юргун-Тас.
Физиономия Ивана после каждой промытой пробы расплывается в улыбке.
– Все косы да галечные борта, что, кроме знаков, тут возьмешь; не знаки самостоятельные пошли, – бормочет он, рассматривая пробы.
Погода быстро испортилась. Задевая сопки, поползли тяжелые свинцовые тучи. К вечеру задул сильный ветер.
Наша палатка, поставленная на островке, затрепетала. Закачались лиственницы, и на землю посыпались сухие ветви и мелкие шишки.
Ночью пошел крупный дождь. Капли барабанят по туго натянутой бязевой палатке. Под их мерный шум засыпаем.
Рассвело. Дождь продолжает идти. Река за ночь стала вдвое шире. Мутная и грязная, она мчится, унося деревья и кустарники.
Вода подступает к палатке.
Адам с трудом перебирается через ставшую глубокой протоку за лошадьми. Вчера вечером протока была сухая. Грязные потоки уже затопляют нашу стоянку.
В пять минут сворачиваем палатку и завьючиваем приведенных Адамом лошадей. Протоку переходим уже по пояс в воде.
Иззябшие, мокрые, забрызганные грязью, добираемся до высокой террасы.
Мы спохватились вовремя. На наших глазах река захлестывает островок – место нашей стоянки. Вода несется здесь широким сплошным потоком, пригибая вершины кустов и небольших деревьев. А дождь все идет и идет, угрюмый, холодный северный дождь. Дождевая вода скатывается с поверхности вечной мерзлоты, как с листа железа, в русла рек и ручьев.
Несколько дней проходит в вынужденном бездействии. Я сижу а палатке и под мерный шум дождя камеральничаю – вычерчиваю более тщательно свою полевую глазомерную карту. Привожу в порядок полевые записи. Описываю образцы и пробы.
Адам ремонтирует седла и сбрую лошадей. Иван чинит обувь и одежду – она так быстро рвется в тайге.
Дождь наконец прекратился, погода ясная.
Вода на наших глазах убывает, обнажая косы и борта реки, где можно будет брать пробы.
Мы выходим к устью реки. В вечерней розовато-сиреневой дали виден зубчатый гористый противоположный берег Индигирки. Широкое русло реки завалено рыхлыми галечными наносами. То здесь, то там белеет нерастаявший лёд. Он покрыл близ устья речки всю долину.
В самый разгар лета странно выглядит огромное белое пятно наледи – тарына, окаймленное ярко-зеленым лесом. Осторожно, испуганно похрапывая, лошади вступают на лед.
Наледи – огромные ледяные поля и бугры, не тающие летом, – как они образуются?
В зимние месяцы, при сильных морозах, реки и ручьи местами промерзают до дна. Образуются ледяные пробки, и вода, просачиваясь через галечники берегов, попадает на ледяную поверхность замерзшего, ручья или реки, растекается по земле.
Зимой, когда морозы достигают 50–60 градусов, наледь-тарын всегда покрыта водой, и над ней стоит густое облако тумана. За зиму намерзает слой льда толщиной до пяти-шести метров. Лето короткое, он не успевает растаять.
В бассейне Индигирки, в долине ее правого притока Мамы, я видел Большой тарын (Улахан тарын) длиной до пятидесяти километров…
Солнце скрылось за горами, и вечерняя заря розоватыми бликами расцвечивает купол тарына.
Хрупкий лед под копытами лошадей колется, как сахар, и рассыпается на мелкие иглы. Постепенно отстают комары и оводы. Местами среди льда попадаются рощи засохших деревьев.
По краям тарына лед стаял и тянутся серые галечники. Адам и Иван осторожно проводят лошадей возле глубоких, до двух-трех метров, узких канав, промытых во льду. По ним бежит прозрачная холодная вода. Мы знаем по опыту, как опасны такие ледяные канавы: провалится в неё лошадь и пока ее вытаскивают, замерзает.
Лед кончился. Перед нами вровень с берегами мчит свои шоколадного цвета воды стремительная Индигирка.
Мы вдвоем с Сашей Нестеренко на маленькой лодочке-«ветке» поплыли по Индигирке. Остальные с Неустроевым, догнавшим нас, и Адамом отправились на лошадях в обход скалистого участка реки плот с нашим неизменным лоцманом Гаврилой и Степаном уплыл вниз до поселка Тюбелях.
Саша гребет двухлопастным веслом. В его сильных руках оно упруго гнется. Я сижу на корме и подгребаю то справа, то слева стараясь управлять вертлявой лодочкой.
Жутко плыть в такой скорлупке по мрачной и стремительной Индигирке. Одна за другой три высокие скалы проносятся мимо нас. Вода ревет и шипит. Идеальное место для створа гидростанции…
На быстринах скорость течения доходит до двадцати и более километров в час. По совету Гаврилы к бортам лодки мы привязали два сухих бревна.
Работа наша требует большого напряжения: нужно грести, одновременно править, глядеть на утесы, зарисовывать обнажения, где возможно, замерять углы падения пластов, фотографировать. Но чуть перестанет Саша грести, «ветку» поворачивает и несет боком к утесам.
И вот река мчит нас прямо на отвесные скалы, которые острыми зубцами разрезают воду, бурлящую и пенящуюся.
Нажимая изо, верх сил на весла, удерживаем «ветку» на почтительном расстоянии от страшного утеса и, круто повернув к берегу попадаем в затишье, в устье небольшого ручья. Выскочив из лодки, вытаскиваем ее на галечный берег.
– Ну и река! – тяжело дыша и вытирая рукавом пот с раскрасневшегося лица, говорит Саша.
– Здесь, брат, в тайге, мух некогда ловить. Надо уметь хорошо грести, плавать, стрелять. Уметь действовать кайлом, лопатой и лотком Быть зорким и наблюдательным, шевелить мозгами…
Над нами носятся острокрылые горные стрижи. Тысячи комаров в день уничтожает эта полезная птица.
– Ну как, Саша, разочаровался ты в профессии геолога, – подтруниваю я, – Смотри, трудности какие! Страху, бывает, наберешься.
– Наоборот, полюбил я эту работу. Вот вернемся на прииски буду просить, чтобы комсомол и руководство треста послали меня учиться Иван Ефимович обещает дать хорошую производственную характеристику и советует поступить в Московский университет Он сам его окончил.
Привязав лодку к кустам ивняка, мы идем вверх по узкой долине ручья.
Смываю несколько лотков. В одном из них мы замечаем единственный значок металла, корявый, с чуть заметными кусочками кварца.
– Рудное золото! Кварцевую жилу надо искать в этом ручье!
Саша внимательно рассматривает в лупу шлих промытой пробы.
К истокам долина ручья расширяется. В русле стали часто попадаться угловатые валуны кварца.
Геологическими молотками мы отбиваем от них куски.
– Не видно следов оруденения. Чистый, молочный, видимо, пустой кварц! – Саша сердито отбрасывает отбитые образцы. – Коренной бы выход, жилу кварцевую найти!
Он в бинокль осматривает склоны ручья и вдруг кричит:
– Ура! Иннокентий Иванович, кварцевая осыпь!
Шаг за шагом мы двигаемся вверх по увалу, осматривая почти каждую глыбу кварца. Осыпь, все сужаясь, вокруг исчезает. Впереди не белеет ни одной точки!
– А где же жила? – вопросительно глядит на меня Саша.
– Нужно еще раз тут все просмотреть, покопать. Может быть, она задернована, покрыта растительностью, осыпями сланцев.
Мы еще раз проходим по увалу, местами выкапывая в щебенке ямки-«закапушки» глубиной до полуметра.
– Нашел, не иначе, жила!
Саша энергично, работает гребком, счищая дерн и мох с белеющей продолговатой глыбы, коренной жилы, расположенной чуть выше конуса кварцевой осыпи. Ручкой молотка, на который нанесены сантиметры, он замеряет ее мощность.
– Девяносто пять сантиметров – почти метр!
Компасом засекаем простирание жилы, общее ее направление. Определяем, под каким углом жила уходит в глубь.
Сильными ударами геологического молотка Саша отбивает от жилы куски рудной пробы и с видом охотника, убившего ценную дичь, складывает их в холщовый мешочек.
– Килограммов пять образцов будет! Для рудной пробы хватит!
– Вполне достаточно, Саша, и килограмма, лошадок надо пожалеть!
Мы отплываем от устья ручья в самом хорошем настроении.
Индигирка снова мчит нас. Впереди преграждает путь серо-розовая гранитная стена. Река стремительно бросается влево и течет На северо-запад.
Вот и острова. Внезапно между галечниками вижу ряды высоких скачущих гребней. Они в соседней протоке. Мы отделены от гребней узким галечным островком, но протоки вот-вот сойдутся…
Совместными усилиями стараемся отгрестись. Весло в руках Саши угрожающе гнется. Оно ежесекундно может сломаться. Течение мчит нас со скоростью поезда. Ниже острова высокие валы пенятся поперек всей реки. Первый же вал, в который мы врезаемся, заливает нашу лодку водой до половины, второй – до краев.
Бревна поддерживают «ветку», и мы не тонем, сидя по пояс в холодной воде.
Проплываем мимо большой реки Иньяли – левого притока. Течение отбрасывает нас на середину реки. Упорно гребем к левому берегу, но залитая водой лодка двигается медленно. Выскакиваем на косу, едва почувствовав, что дно нашего утлого суденышка коснулось гальки.
Вытащив лодку на берег, выливаем из нее воду. Вид у нас неважный.
– Да, бревна спасли нас!
Саша вынимает из кармана мокрых брюк резиновый кисет, достает спички и начинает разводить костер.
Обсохнув, мы продолжаем работу.
Вечером нам с трудом удается пересечь стремительную Индигирку и пристать чуть ниже двух палаток, где разместилась наша партия, уже вернувшаяся из бокового сухопутного маршрута.
IV. Левобережный маршрут
Самолет над тайгой. Идем по левобережью. Охота на баранов. В царстве ягеля. Рудоносная зона продолжается. Собачья река. Трудный переход. В ловушке. Впервые на самолете. Встреча с Цареградским. На прииске! Вот как бывало в старые времена! «Мое» и «наше».
Конец июля. Две палатки нашей партии стоят рядом на правом высоком берегу реки против якутского селения.
Обсуждаем, в каком направлении вести дальше разведку.
– Пороги на Индигирке – беда, страшные, – говорит Гаврила. – В старые времена казаки из Оймякона на карбасах до этого вот места доплывали, здесь стан ставили и пороги на лошадях и пешком обходили. Лет двести тому назад семеро казаков и якут пробовали через пороги проплыть. Лодка разбилась. Спасся только один казак. Звали его Тихон. Выплыл он возле устья речки, которую теперь называют Тихонова река…
Откуда-то издалека донесся густой, вибрирующий гул.
– Самолет! Самолет летит! – первым замечает белую блестящую точку над сопкой Иван Чистых.
Серебристый гидросамолет делает круг над порогами. Летчик, заметив наши палатки, пролетает совсем низко над нами и в знак приветствия покачивает машину вправо-влево.
– Вот что значит техника! – восхищается Саша. – Что ему пороги! Высадит экспедицию в любом месте. Довезет, куда хочешь, и увезет. Только знай, работай.
– Наверно, это самолет Индигирской экспедиции, – рассуждаю я. – Ну, что ж, мы с экспедицией свяжемся и укажем разведанные нами места. Пойдем по левобережью, выясним, продолжается ли там рудоносная зона.
По карте уточняем предполагаемый маршрут.
Гаврила согласен быть проводником, он ходил по этим местам с экспедицией Сергея Афанасьевича Обручева.
– Против вашего предложения, Иннокентий Иванович, пройти по левобережью, я не возражаю! – решает Иван Ефимович. – Но где мы найдем еще лошадей? Переправлять наших рискованно, да они и нужны для работы на правом берегу.
Гаврила советует арендовать лошадей в Тюбеляхском колхозе.
В течение одного дня все сборы закончены. Гаврила и Иван перевезли груз на левый берег и сложили у школы, куда должен привести лошадей колхозный каюр Старков.
Утром первого августа Гаврила на «ветке» переправляет меня.
– Так, значит, договорились, – напутствует нас Иван Ефимович, – Я пойду по хребту Черского до плоскогорья Улахан-Чистай и оттуда выйду к месту нашей весновки. Там мы и встретимся примерно в первых числах сентября.
* * *
Идем по левому берегу. Поднимаемся по горной тропе все выше и выше. Вот уже далеко внизу блестят плесы Индигирки. За рекой синеют гряды высоких гор со снеговыми вершинами. Туда ушел отряд Исаева.
Переночевав, продвигаемся по мрачной, глубокой долине. Чем дальше мы отходим от долины Индигирки, тем реже встречаются березы, тополя и заросли ягодников. Попадаются лишь редкие перелески даурской лиственницы. Склоны гор сплошь покрыты оленьим мхом – ягелем.
Долина расширяется. Вдали видна высокая гора Чён, напоминающая усеченную голову сахара, завернутую в зеленовато-синюю бумагу. Это самая высокая гора в левой части бассейна реки. Отсюда когда-то ползли в долину ледники.
– Сейчас река будет, в устье тарын большой, – говорит наш проводник. – А дальше корм хороший лошадям есть. Там ночуем.
Лошади ступают на хрупкий лед тарына. Он рассыпается под копытами, и следы моментально наполняются водой.
– Смотрите – бараны! – шепчет Иван. И верно – восемь горных баранов гуськом спускаются по чуть заметной тропке к реке.
Нас охватывает охотничий азарт. Оставив лошадей на попечение флегматичного Старкова, я, Иван и Гаврила устремляемся к добыче. Бараны, быстро перебирая тонкими стройными ногами, бегут по крутому обрыву. Но вот вожак остановился и, подняв голову с тяжёлыми, загнутыми спиралью рогами, спокойно смотрит на нас. Животные явно не пуганы.
Целюсь в ближайшего. Волнуюсь. Карабин дрожит в руках. Почти залпом гремят три выстрела. Два барана валятся вниз, судорожно дергая ногами, и задерживаются в камнях у самой воды. Еще выстрелы – и еще две туши катятся по крутому откосу.
Устроившись лагерем на опушке леса около наледи, приступаем к разделке туш. Как первобытные охотники после удачной ловли, мы пируем, объедаясь вкусной бараниной. Осоловело смотрит на костер каюр Старков. Весь измазанный бараньим салом лежит, тяжело отдуваясь, Гаврила.
– Бросать мясо жалко, надо здесь пару дней поработать, соседние ключи опробовать, – не совсем уверенно предлагает Иван.
Два дня стоит наш отряд на месте. Делаем маршруты в боковые ручьи. Поиски безрезультатны.
Наконец вся баранина прокопчена в дыму, и мы с тяжело навьюченными лошадьми продолжаем свой поиски вверх по реке.
Лес постепенно мельчает и, наконец, исчезает совсем. Впереди безлесная местность, покрытая ягелем.
– Брон-Чистай это место называется, – объясняет Старков. – Здесь эвен Егор Кондаков наших колхозных оленей пасет.
Ягель – повсюду: на камнях, в расщелинах, на возвышенностях. Идешь словно по ковру. Ноги погружаются в мягкий, похрустывающий мох.
Идем по такому месту, которое на карте обозначено белым пятном. Справа от нас величественно возвышается гора Чён.
Вот навстречу движется целый лес оленьих рогов. С сухим треском они стучат друг о друга. Это колхозное стадо. На ездовом олене едет пастух, старый эвен с длинной палкой – хореем – в руке. Заметив нас, он мчится навстречу и, остановив оленя, легко и упруго соскакивает на землю. Перед нами – Егор Кондаков, тот, о котором мы слышали от Старкова.
В сопровождении Егора отряд направляется к небольшому увалу. У его подножия стоит, конусообразный эвенский чум – ураса, обтянутый задымленной, почти черной, дырявой ровдугой (особо выделанными шкурами). Нас встречают две собаки. Они прыгают на трех лапах (передняя лапа привязана к шее, чтобы собаки не убегали далеко от чума и не пугали оленей). Мохнатые псы добродушно ластятся к людям.
Егор приглашает всех нёс в чум.
Жена Кондакова, невысокая, скуластая, узкоглазая, здоровается с гостями и начинает хлопотать, приготовляя обед. На ней легкая одежда: дошка и штаны из ровдуги и украшенный бисером, мехом и серебряными бляшками передник. Ноги обуты в расшитые бисером летние торбаза.
Она нанизывает пресные лепешки на тонкие лучинки и, воткнув их в землю вокруг костра, изредка поворачивая, печет на огне. Ей помогает розовощекая шестнадцатилетняя дочь.
Мы рассаживаемся На оленьих шкурах вокруг столика и пьем чай, угощаем хозяев продуктами из своих запасов.
В чум входит высокий юноша – сын Кондакова Петр. Он окончил Тюбеляхскую начальную школу и собирается ехать в Якутск на курсы животноводов-зоотехников.
– Учиться надо больных оленей лечить. Здесь хватит кормов на большие табуны, – говорит по-русски Петр.
Вечереет. Торопливо завьючив лошадей, мы продолжаем двигаться вперед, собираясь ночевать у ручья, где есть «мало-мало трава», как говорит Гаврила. Ведь лошадей ягелем не накормишь..
* * *
С каждым днем становится холоднее. Вечером одиннадцатого августа в воздухе закружились хлопья снега. Снег шел всю ночь.
На следующий день почти по колено в мокром снегу мы медленно бредем по пологому водоразделу. Гора Чён – вся белая.
Рано выпавший снег быстро тает. Белыми остаются лишь вершины гор.
Спускаясь с перевала, попадаем в густые заросли кедрового стланика. Потом чуть заметная тропка вьется среди густого леса вдоль русла небольшой речки.
Первые же пробы обнадеживают нас. На дне лотков много черного тяжёлого шлиха, кубиков ярко-золотистого пирита, а среди них – две-три чешуйки золота.
– Опять, паря, золотить начинает, – радостно отмечает Иван.
Видимо, входим в рудоносную зону.
Река рассекает на две части широкую долину.
На четвереньках мы с Иваном лезем вверх по скалистой обрывистой террасе на почти стометровый правый увал речки. И сразу попадаем как будто в совершенно другую, равнинную страну. Пологая долина покрыта, как одеялом, мягким красноватым ковром болотных мхов с цепочкой маленьких, заросших осокой и ольховником озер. В голубой дали виднеется силуэт гольца с зубчатой вершиной.
– Не иначе, тот самый, – замечает Чистых.
– Вычертим маршрут и выясним направление долины, тогда видно будет.
Идем вдоль реки. Легко двигаться по намытым ровным косам. Выходим на почти пересохшую небольшую протоку. Внимание привлекает какое-то движение в небольшой ямке, наполненной водой. Присматриваемся – ямка заполнена крупными черными хариусами. Воды так мало, что спинные плавники рыб высовываются на поверхность. Руками вылавливаем штук тридцать крупных хариусов.
– Вот это улов! – восхищаемся мы, складывая рыбу в рюкзак.
Вскоре тропка выводит нас на быструю реку. Лошади, покачиваясь под тяжестью вьюков, осторожно бредут по ее широкому перекату. Переправившись на другой берег, мы останавливаемся в устье двух больших притоков.
– Место хорошее. Корму лошадям много. Дальше тропа на Якутск идет, – хвалит стоянку Гаврила.
– Возвращаться пора, снег скоро пойдет, – вносит нотку пессимизма флегматичный Старков. – Домой обратно трудная будет дорога.
– Вот закончим, старина, дня в три-четыре опробование и пойдем, – успокаиваю я его.
Вечером весь обвешанный чирками бодро подходит к палатке Иван. Из чирков получается великолепный ужин.
Расписываемся на плите песчаника, поставленной на ребро, толстым строительным карандашом, указываем название партии, дату и номер взятой пробы. Пусть геологи других экспедиций знают, до какого места мы дошли.
Ранние заморозки раскрасили склоны гор желтыми, бордовыми, ярко-красными пятнами. Пожелтевшие тополя роняют листья в прозрачные воды речек и ручьев.
– Пора нам искать экспедицию. Как пойдем, Гаврила? – спрашиваю я нашего проводника.
– Кругом можно, ладно будет, тропа хорошая. Три-четыре дня надо идти… Прямая дорога есть на Индигирку, плохая дорога. Капчагай[5]5
Капчагай – ущелье (якут.).
[Закрыть]. Один день перехода на лошадях. Только через речку Собачью часто ходить надо. Куцаган[6]6
Куцаган – плохо (якут.).
[Закрыть] река. Валун большой, камень большой. Прыгать, как собакам, надо. Лучше, однако, кругом идти, лошади целые будут.
Зная по опыту манеру проводников якутов преувеличивать трудности дороги, решительно требую:
– Пойдем, Гаврила, прямым путем, по Собачьей реке.
По пути ведем опробование. К вечеру останавливаемся у маленькой заросшей речки, названной Поперечной. Долина ее размывает контактную пологую зону, самую перспективную.
Мои спутники уже настроились поскорее вернуться к месту весновки.
– Здесь переночуем, день-два поработаем на этой речке и пойдем дальше, – решаю я.
Неохотно они сбрасывают вьюки на землю.
На следующий день, усталые и недовольные результатами опробования, идем мы с Чистых вверх по долине Поперечной.
«Геологические условия для образования россыпи благоприятные, а в пробах – одни ничтожные значки», – недоумеваю, я, упорно шагая вперед.
Мы отошли от палатки километров на десять.
– Пора возвращаться, – предлагает Чистых.
– Дойдем до того ручья, Ваня, возьмем в его устье пробу и вернемся.
Вот мы у ручья.
– Да здесь, паря, поту прольешь, пока – расчистишь место, чтобы взять пробу, – ворчит Иван.
Стиснув зубы, он бьет острым концом гребка по твердой глине.
Минут через пять я слышу:
– Иннокентий Иванович, спай!
Чистых осторожно, с лотком, наполненным до краев породой, сползает с террасы к воде и, присев на корточки, начинает промывать. Вдруг его обросшее лицо выражает удивление. Он вскакивает на ноги.
– Смотрите, какие желтые тараканы!
На дне лотка среди черного шлиха вертятся несколько продолговатых крупных золотин, удивительно похожих на желтых тараканов.
Забыв про усталость и позднее время, мы опробуем ручей Широкий и идем дальше к его истокам.
Как охотники-соболятники, шаг за шагом двигаемся по золотым следам – и открываем богатое месторождение.
Темнеет, пора возвращаться.
Вернувшись к палаткам, сидим после ужина у костра, покуриваем и мечтаем. За лето мы нашли несколько промышленных объектов.
– Что-то здесь будет года через два-три?
– Что будет? А вот что будет: придут за нами разведчики, горняки, строители. Дорожники проведут дорогу. Загремят взрывы. Экскаваторы и бульдозеры вздыбят землю, разворотят скалы. Вырастут поселки и расцветет тайга. А мы, геологи, будем продолжать свой путь дальше на Север: на Яну, за Полярный круг, вдоль Ледовитого океана, в далекую Чукотку, по Верхоянскому хребту. Много еще мест, где нужно поработать нашему брату геологу-разведчику!
Иван строит планы на будущее:
– Останусь, пожалуй, я здесь, на Индигирке, в экспедиции работать. Уж больно металл добрый и места подходящие. Лес для строительства есть, рыба и дичь… Да и заработки будут немалые.
– Что же, таких опытных опробщиков, как ты, с руками и ногами возьмут.
Забравшись в свой полог, я плотно запахиваю и завязываю вход, чтобы ни один комар не мог пробраться, и укладываюсь спать. Не спится.
«Теперь окончательно подтвердилось: металлоносная зона тянется по левому берегу реки, – думаю я. – Надо скорее связаться с экспедицией, чтобы направили сюда геолого-поисковые партии. А в сентябре еще до снега вернусь на Колыму…»
* * *
Утром медленно поднимаемся к водоразделу по Пологому увалу, заросшему редкими лиственницами и кустами стланика.
Начинает моросить дождь. Мелкая щебенка скользит под ногами. Хлюпает мокрый ягель. Куропатки веером разлетаются из-под копыт лошадей.
С водораздела открылась бескрайняя гористая страна с цепями белоголовых гольцов.
Лошади, приседая на задние ноги, начинают осторожно спускаться в широкую долину.
Первые же пробы, взятые здесь, обрадовали нас.
– Хорошие пробы, – ухмыляется Иван, рассматривая желтые пластинки металла в лотке.
Но следующие пробы нагоняют на нас уныние: они безнадежно пусты.
Дождь уже не моросит. Он теперь крупный, холодный. Порывисто задувает ветер.
– Однако плохо! Торопиться надо. Вода большая в реке будет, – тревожится Гаврила, посматривая на быстро прибывающую воду и низкие «свинцовые тучи.
Его тревога передается и мне. Бросив работу, мы поспешно двигаемся по реке Собачьей.
Зажатая высокими гранитными массивами, долина резко сужается. Тропка прижимается к левому берегу и… обрывается. Дальше идти некуда. Надо переправляться на другую сторону. Вода в реке прибывает и, пенясь, бурный поток стремительно несется среди громадных гранитных валунов.
Тут при неудаче можно утопить материалы и пробы – труды всего лета.
Мы останавливаемся в нерешительности: не вернуться ли назад? Но это задержит нас дней на пять-шесть, придется идти дальним окружным путем.
Дождевые тучи низко опустились, закрывая горы. Глухо ревет река.
Вынув (для безопасности) ноги из стремян, осторожно направляю упирающуюся лошадь в воду. Подхваченная стремительным потоком, она, цепляясь ногами за дно, наискось, пересекает стержень реки. Чувствую, как холодная вода льется через голенища в сапоги, как захлестывает вьюки, сбивает с ног лошадь.
Наконец, самая мощная струя позади. Лошадь крепче упирается в дно и рывком выскакивает на берег. С замиранием сердца слежу, как переправляются остальные.
Через полкилометра переправа повторяется. Маленькие якутские лошадки, балансируя, прыгают по огромным мокрым валунам, ежеминутно рискуя сломать себе ноги…
Тропинка все время «перескакивает» с одного берега на другой.
С трудом переправившись в пятый раз, промокшие и усталые, останавливаемся перед вздувшейся рекой, ревущей в узком ущелье.
Темная туча давит, нависая над головой.
Сколько раз еще мучиться? – обернувшись, спрашиваю Гаврилу.
Он уныло машет рукой, показывая пять пальцев. За шумом воды его плохо слышно, и он, надсаживаясь, кричит мне на ухо:
– Однако покойник будем!.. Воды эльбэх![7]7
Эльбэх – много (якут.).
[Закрыть] Назад надо идти! Лошади утонут.
«Неужели возвращаться?» – думаю я и с ужасом убеждаюсь, что против течения уставшим лошадям едва ли удастся перейти реку и один раз. Попали в ловушку! Одно спасение – вперед как можно быстрее!
Несколько раз приходилось слезать с седла и плыть рядом с лошадью, вытаскивать провалившихся между валунами животных, проверять, не сломали ли они ноги.
Вдруг лошадь Старкова погружается в воду, и он, выпустив ее гриву, беспомощно барахтается в волнах, то появляясь, то исчезая.
Иван рывком забежал вперед и, изловчившись, поймал его за длинные волосы. Я прыгаю в воду и помогаю вытащить испуганного старика на берег.
Мокрые, едва держась на ногах, инстинктивно выбирая брод, мы переправляемся еще раз через ревущую реку. Тревожит неотвязная мысль: «Не утопить, не потерять тубусы с картами, ящики с образцами и пробами… Вырваться во что бы то ни стало живыми из этой природной ловушки».
Наконец последний – самый страшный брод позади. Мы вышли на тропку в широкой долине Индигирки, мокрые с головы до ног. Лошади понуро стоят на трясущихся от напряжения ногах. С мокрых вьюков бежит вода.
Я остался без накомарника и шляпы. У Чистых поцарапано лицо. Сильно хромает ударившийся об валун Старков. У него жалкий, растерянный вид, на лбу синеет огромная шишка. Гаврила, ругаясь, перевязывает раненую руку.
– Ч-черт! Собачья река!.. – бормочет он, стиснув зубы.
Слышится нарастающий гул. Над нами проносится серебристый гидросамолет.
– Смотрите, к устью полетел. Наверно, экспедиция уже там.
– Скорее надо идти к юрте Матрены. Совсем близко. Чай, однако, там будем пить, – заверяет Гаврила и решительно шагает по тропке вперед.
Матрена, молодая дебелая вдова, якутка, угощает нас жареными хариусами. Чай наливает из литого серебряного чайника.
Каюры наперебой рассказывают хозяйке о своих приключениях в грозном ущелье. Речь Матрены переводит Гаврила: ущелье можно обойти, есть дорога через перевал, она ее покажет Старкову, когда он будет возвращаться домой.
А в устье – база экспедиции. Самолеты каждый день возят туда грузы и людей с Крест-Хольджая, что на реке Алдан.
На следующий день мы, щедро расплатившись со Старковым, на «ветке» спускаемся вниз по быстрой реке.
Неожиданно на берегу) появляются три человеческие фигуры. Причаливаем. С нами здоровается начальник геологической партии экспедиции Цареградского Светлов. Он сутуловат, нескладен и похож на рыцаря печального образа – Дон-Кихота.
Светлов знакомит нас со своими спутниками. Я рассказываю ему о результатах наших работ и советую попробовать обойти ущелье, где мы чуть не утонули.
– Плывите к экспедиционной базе. Вы там очень нужны. За сведения большое спасибо! – благодарит, прощаясь, Светлов.
* * *
Плывем дальше. Мелькают крутые берега с торчащими корнями подмытых деревьев. Неожиданно с берега нас окликают люди. Правим к ним.
Молодой человек подходит к самой воде.
– Будем знакомы, начальник геологической партии Индигирской экспедиции. Десять дней тому назад прибыл сюда с Алдана. Скоро будет перебазироваться на самолетах вся экспедиция. Цареградский говорил мне про вас. Результаты ваших работ помогут нам эффективнее расставить полевые партии в бассейне Индигирки. Скоро прилетит самолет. Садитесь на него, и через два часа вы увидите Валентина Александровича.
– Для пользы дела слетаю, – соглашаюсь я.
