Текст книги "Геологи продолжают путь"
Автор книги: Иннокентий Галченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)
– Высокие террасы не забывайте. На Берелёхе они дали приличные запасы, – рекомендует он. – Вы знаете, что на Колыму приезжали с правительственной комиссией в 1938 году Юрий Александрович Билибин и Сергей Сергеевич Смирнов. Они написали обобщающие работы: по золоту – Билибин, по олову – Смирнов. Дали новую, более высокую оценку геологических запасов металлов, одобренную академиком Обручевым. На основании их работ составлен пятилетний план геолого-разведочных работ на Северо-Востоке, который мы сейчас осуществляем. Юрий Александрович подметил одну любопытную особенность в колымской рудоносной зоне. Примерно через каждые сто километров в ней отмечается резко повышенная золотоносность. Это вам надо будет учесть при Проектировании разведочных работ.
Период геолого-поисковой «партизанщины» для меня давно прошел. Наступила пора организации и упорной работы в составе больших коллективов, работы систематической, продуманной. Из опробованных ключей и речек мы в первую очередь шурфуем те объекты, где по поисковым и геологическим данным можно найти промышленные россыпные месторождения.
Такая работа требует от разведчиков не только умения разбираться в геологической обстановке, опыта и добросовестности, но и смелости, риска. При этом надо помнить, что каждая ошибка – это непроизводительная трата народных денег.
Проходит лето. В один из осенних дней Шумилов предлагает мне:
– Давайте, поедем в управление не на лошадях, а сплавом по реке Нере. За три-четыре часа доберемся. Чуть не трое суток сэкономим. А мне еще до зимы надо в других управлениях побывать.
Я соглашаюсь. Мне случалось благополучно спускаться по Нере на этом участке.
Отправляемся в путь на плоту впятером. Мы знаем, что надо пройти одно опасное место: там река всей своей водяной массой с размаху бьет в скалу, волны дробятся о каменный массив, и нужно очень много усилий, чтобы провести тяжелый плот мимо этого утеса-«бойца».
Страшное место все ближе и ближе. Я стараюсь направить плот так, чтобы не задеть скалу. Но изменчивая природа Севера устроила здесь западню, более коварную, чем мы предполагали. Перед скалой, выше ее по течению, над водой низко навис оползень – огромная глыба земли, сцементированная вечной мерзлотой. Нас стремительно несет прямо в водоворот, бурлящий под этим мрачным навесом, покрывающим чуть ли не половину ширины реки.
Мы не успеваем ничего предпринять: плот мчится в дышащую холодом пещеру. В последнюю секунду мои спутники прыгают с плота навстречу нависшему пласту льда и земли, хватаются за кусты и лезут вверх. Меня сбрасывает в воду. Я плыву, тоже успеваю за что-то ухватиться и карабкаюсь на берег всего в нескольких метрах от гибельной воронки.
Вижу – передо мною в воде мелькает голова одного из наших рабочих. Он соскочил с плота на малую долю секунды позже Меня. Мгновение – и он исчезает в водовороте.
Обернувшись, я замечаю, что выше меня, на краю обрыва, прямо над кипящей воронкой висит Шумилов. Он сорвался, но двое рабочих ухватили его за руки и стараются вытащить.
Мне снизу видно, что глыба мерзлоты в этом месте так глубоко подмыта, Что вот-вот рухнет в воду. Задыхаясь, взбираюсь на крутизну, снимаю свой армейский пояс, набрасываю его петлей на руку Шумилова и мы вытаскиваем его.
– Скорей назад! – кричу я. – Берёг обваливается!
Мы отбегаем, и через минуту громадная глыба с деревьями и кустами валится в реку.
Все поиски утонувшего человека оказываются тщетными.
Мокрые, потрясенные, мы возвращаемся в район разведки, потом на лошадях добираемся до управления;
* * *
«…Ехать в район Оймякова в январе месяце на оленях!.. При морозе под шестьдесят градусов! Безумие!..»– говорит сам с собою врач нашего геолого-разведочного управления Мельников, перечитывая радиограмму.
Текст ее таков, что не ехать нельзя: «На участке Курах в ключе Крутом два случая тяжелого обмораживания тчк Срочно требуется медпомощь тчк Высылайте врача тчк». Подпись – Дураков.
– Конечно, долг врача… – бормочет Мельников, – но полюс холода… но мое больное сердце…
Я понимаю его: он, действительно, далеко не отличается крепким здоровьем, немолод. Мы, геологи, третий год ведем разведку в Индигирской тайге, мы привыкли, а он…
– Пойду, посоветуюсь с женой, – нерешительно говорит Мельников, выходя из кабинета.
Я кричу ему вслед:
– Завтра утром! Поедем вместе!
И слышу из коридора все еще не совсем решительное:
– Да!
Он, конечно, поедет. Нужно ехать и мне как начальнику Отдела разведки управления.
…Утро. Густой морозный туман. Закутавшись в меха, я усаживаюсь на оленьи нарты.
Неясными силуэтами вырисовываются постройки поселка Усть-Нера. Морозный воздух не шелохнется.
Мельников подходит к спиртовому термометру, прибитому возле двери управления, смотрит на шкалу и, обернувшись к провожающей его жене, говорит:
– Пятьдесят девять и две десятые ниже нуля.
Каюр Михаил Слепцов, поправляя на оленях упряжь, ворчит:
– Двести километров до Кураха…
Мельников еще раз смотрит на термометр, молча подходит к жене, неуклюже обнимает ее, целует и усаживается на нарты.
Я думаю о Наташе, оставшейся после отпуска в Иркутске с маленькой дочкой.
Олени осторожно спускаются на реку и бегут в сером облаке пара. Индигирка – вся в торосах.
Холод постепенно пробирается под одежду, сковывает мускулы, кажется, пронизывает до костей. Пальцы на ногах ноют и немеют. Щеки и – нос жжет. Дыхание вырывается со звенящим шумом. Тело охватывает какая-то внутренняя дрожь. Мозг работает вяло и сонно. Сквозь полузакрытые глаза со смерзшимися ресницами вижу только мелькание белых хвостиков оленей, везущих мою нарту.
Ощущение укола в большой палец ноги заставляет меня вскочить и бежать рядом с нартой. Моему примеру следует Мельников.
– Доедем, все будет в порядке, – подбадриваю я врача.
– Да, если не замерзнем, – мрачно отвечает он и, тяжело отдуваясь, кулем валится на нарту.
…Третий день пути подходит к концу. Давно скрылось за сопкой солнце. Луна ярко освещает дорогу. Клубы пара с шорохом – «шепотом звезд» – вырываются изо рта и ноздрей оленей.
Мороз градусов за шестьдесят. Луна в моих сощуренных глазах двоится, троится и превращается в неясное светлое пятно. Туман усиливается.
Чувствую, что впереди какая-то заминка. Олени начинают скользить и проваливаться сквозь тонкий лед в воду.
– Наледь – и глубокая, не залило бы нарты! – тревожно проносится где-то в глубине сознания. – Надо слезть.
Но заставить себя соскочить с нарты я не могу.
Наконец, передние олени останавливаются. Один беспомощно лежит на боку в воде.
«Погибли! Замерзнем в наледи!» – мелькает паническая мысль.
Слепцов соскакивает с полузатопленной нарты и по колено проваливается в воду.
– Хоть! Хоть! – кричит он истошно, подгоняя оленей. Но копыта их скользят по гладкому льду, под водой, и животные падают.
Я опускаю по очереди свои ноги, обутые в торбаза, в воду. Затем вынимаю их и держу в воздухе, чтобы образовалась защитная корка. Соскакиваю с нарт и начинаю энергично помогать Слепцову вытаскивать из наледи оленей.
Мельников проделывает с торбазами ту же манипуляцию и тоже соскакивает в наледь.
Вдруг мои ноги обжигает холодная вода. Значит, она проникла в торбаза, несмотря на защитную корку льда.
Ступни и икры, как в ледяных колодках. Ног я уже не чувствую.
Отчаянными общими усилиями вытаскиваем из наледи оленей. Потом пускаемся бежать вслед за нартами. Только так можно спасти ноги.
К счастью, от наледи до ночевки всего два километра.
Вот и ночевка: десять заранее заготовленных шестов и место, расчищенное от снега.
Слепцов отпускает оленей кормиться и быстро рубит сухие дрова.
– Ой ноги, мои ноги! Так и рвет их! Наверно, третья степень обмораживания! – приплясывая, стонет доктор.
Наоборот, спасены ваши ноги! – возражаю я. – Разогрелись беготней и отходят. По собственному опыту знаю!
Мы торопливо натягиваем на шесты палатку. Разжигаем походную железную печку. Каюр приносит чайник, набитый мелким льдом.
Мерцает колеблющимся огоньком свечка, привязанная к палке, воткнутой в снег посреди палатки, освещает наши неуклюжие фигуры в мехах.
– Надо строганинки с дороги поесть, – говорит Слепцов, входя в палатку с тремя большими хариусами в руках. Повертев мерзлую рыбу около пышущей жаром печки, он ловко срезает ножом кожу, обрезает плавники и быстро строгает от хвоста к голове по хребту и бокам. Тонкая нежно-розовая завивающаяся стружка падает в алюминиевую тарелку.
Доктор первый берет стружку.
– Хотя и противопоказано есть сырую рыбу на голодный желудок – замечает он, макая ее в соль, но не могу воздержаться от соблазна…
Я понимаю, почему жители Севера считают строганину лакомством. Она особенно аппетитна после целого дня дороги при адском морозе. Стружки так и тают во рту.
Строганина хороша, пока она мерзлая. Чуть согревшись, красивые ленточки превращаются в скользкие неаппетитные кусочки сырой рыбы.
Печка-экономка гудит, распространяя благодатное тепло. Мы вносим: в палатку вещи, сбиваем с обуви оттаивающий лед и переобуваемся.
– Нельзя в тепле мокрые торбаза держать, мех отпарится, – наставительно говорит Слепцов и выносит обувь сушиться на мороз.
Через полчаса, согревшись, в одних свитерах, мы уписываем за обе щеки хлеб с горячими котлетами и кусками сливочного масла, запивал все это крепким чаем.
Варить ужин не хочется. Всех разморило в тепле и клонит ко сну.
– Если бы мне в Москве кто-нибудь сказал, что я, попав в воду ногами при шестидесяти градусах ниже нуля не отморожу их моментально, я бы не поверил, – говорит доктор. – Помните, Джек Лондон в «Дочери снегов» описывает, что было, когда его героиня попала в мокасинах – наших торбазах – в воду. Пришлось разрезать обувь, разводить костер. А тут, извольте, пробежались по ледяной воде при морозе покрепче аляскинского, – и ничего…
Слепцов плотно запахивает выход из палатки, набивает печку дровами, почти наглухо закрывает поддувало. Потом он стругает «петушков» из сухого полена и кладет их около печки на кучу сухих дров. Тушит свечку и укладывается спать.
Утром в палатке не намного теплее, чем за ее бязевыми «стенами». В печи за ночь все прогорело.
Осторожно отодвинув покрывшееся инеем одеяло, я вижу, как каюр растапливает печку. Высунув из-под своего одеяла голые руки, он накладывает в топку дрова, поджигает «петушков», сует их в печь и, открыв, поддувало, быстро закутывается. Печка гудит, разливая тепло.
* * *
На четвертый день после полудня мы подъезжаем к зимовью начальника участка Степана Дуракова.
В жарко натопленной комнате сбрасываем смерзшиеся меховые одежды.
– Где больные? – спрашивает врач.
Степан смущенно улыбается.
– Больные не здесь. Они – у себя в бараке, на Крутом… Если напрямик через водораздел, то туда рукой подать, а если кругом, по долинам рек – то дня два надо ехать.
– Вот это сюрприз! Значит, опять – на мороз…
– Перевал не особенно крутой, – утешает хозяин.
Решаем так: на ночь глядя в путь не пускаться, погреться, отдохнуть, переночевать и выехать утром.
Мельников проводит медицинский осмотр всех разведчиков. Мы со Степаном, пока не стемнело, осматриваем ближайшие разведочные шурфы. При свете свечёй до позднего вечера сидим за проверкой геологической документации и результатов разведки.
– В трех шурфах по Крутому добро золотит, – говорит начальник участка, показывая пробы.
– Оправдались мои предположения, Степан! Есть промышленный металл на участке Курах! Смотрите, доктор, какие пробы.
– Рад за вас, разведчиков. Далековато только.
– Уж если нашли металл, то дорогу проведут, – отвечает Степан.
– А вы, товарищи мужчины, совсем забыли, что сегодня 31 декабря. Надо встречать Новый год, – приглашает нас к столу Серафима, жена Степана.
В тесном кружке разведчиков, мы мирно встречаем тысяча девятьсот, сорок первый год.
Утром в морозном тумане наш олений транспорт поднимается по крутому ключу. Глубокий снег, как сухой песок, рассыпается под полозьями нарт.
– Дальше придется идти пешком. Круто. Олени не возьмут, – говорит Степан, легко соскакивая с нарты. Я следую его примеру.
Идем зигзагами. Я со Степаном впереди, за нами ведет на поводу оленей Слепцов. Стараясь дышать только носом, часто останавливаясь и оступаясь, мы шаг за шагом карабкаемся вверх. Далеко внизу в тумане маячит фигура Мельникова.
Сердце бешено колотится, кажется, вот-вот готово разорваться.
Еще усилие – и преодолей Последний крутой взлобок. Мы на гребне водораздела.
– Я же говорил, что через перевал рукой подать до нашей разведки, – отдышавшись, указывает Степан на барак, затерявшийся среди редколесной тайги.
На водоразделе дует обжигающий, хотя и слабый, ветерок. Тяжелый холодный воздух скатывается вниз по долинам.
Наконец, к нам присоединяется врач. Он еле стоит на ногах, побледнел, держится за сердце. Нос и щеки его подморожены. Отдышавшись, он говорит сердито:
– Куда торопитесь? При таком морозе обжечь легкие – пара пустяков. Зачем стоите на ветру? Воспаление легких хотите получить? Спускайтесь скорей вниз!
Спускаясь, он ворчит:
– При моем давлении, такие подъемы явно противопоказаны…
Вечером Мельников говорит мне:
– Вовремя приехали. У больных почти третья степень обмораживания конечностей. Была угроза гангренозного процесса. Придется отнять два-три пальца на ногах. Завтра оперирую. Попали в наледь, поленились вернуться в барак, переобуться – и вот результат…
Побыв еще на нескольких разведочных участках, мы в начале февраля благополучно возвращаемся в устье Неры.
– Товарищ Галченко, вас надо поздравить! – встречают меня работники управления. – С правительственной наградой – орденом Трудового Красного Знамени за успешную разведку Индигирки. И еще поздравить с рождением сына. Из Иркутска радиограмма пришла…
VI. В дни войны
Все для победы! Золотой и оловянный цехи страны. «Своя своих не познаша». Колыма индустриализируется и сама себя кормит. Директорская «накачка». Нежданное выполнение плана. Успехи геологов Дальстроя… Отзыв академика С. С. Смирнова.
Вечером 22 июня незабываемого сорок первого я и каюр Михаил Слепцов подъезжали верхами к Ульчанскому разведочному району. Нужно было скорее промыть пробы детальной шурфовочной разведки ручья Поперечного.
Перед этим мы восемь дней ездили по тайге.
«Подсчитаем запасы и сдадим новый объект горнякам, – думал я. – Они откроют прииск… Сейчас приедем – узнаю новости. Высадились немцы в Англии или нет?»
Вот вдали показались постройки. Вижу, навстречу нам бежит Сергей Захаров, геолог района. Он явно чем-то взволнован.
– Иннокентий Иванович, война! – кричит он издали.
– С кем? – задаю я тот же вопрос, что задал летом четырнадцатого года, услышав слово «война».
И ответ получаю тот же:
– С Германией…
– Но ведь есть договор о ненападении…
Захаров пожимает плечами.
– Гитлер повторяет ошибку Наполеона. И так же, как тот, будет бит…
У работников района настроение боевое.
– Все поедем на фронт!
– Будем поступать так, как укажут партия и правительство, – отвечаю я. – Надо и то иметь в виду, что нельзя Колыму без людей оставить. Соседи тут у нас такие, что с ними держи ухо востро! Не зря японские дивизии на Курилах учатся в зимних условиях воевать, на лыжах ходят. Да и наша работа здесь – разве не вклад в дело победы?
И вот мы трудимся от зари до зари, перевыполняя нормы в несколько раз.
Зимой мы проходим, как и все колымчане, военную подготовку. Из; нас получатся хорошие воины: геологи-разведчики и горняки отлично знают тайгу, привычны к суровым условиям. Люди они упорные, находчивые, закаленные.
Зимой я опять в Ульчанском районе. Сдаю разведанные площади вновь организующемуся прииску.
– Вас вызывают в Магадан, – сообщают мне в управлении. – Орден; вам будут вручать. Кстати, там защитите проекты разведочных работ на будущий год.
Магадан живет по-военному напряженно и настороженно. Геологи-разведчики эвакуировались в глубь тайги, на Оротукан, в поселок Ларюковая. Дирекция Дальстроя – в Магадане.
В 1941 году Дальстрою была передана для исследования и освоения вся территория, лежащая к востоку от Лены и Алдана – до побережья Охотского и Берингова морей на востоке, Восточно-Сибирского и Чукотского морей на севере. Площадь громадная: 2,4 миллиона квадратных километров – примерно одна восьмая всей территории нашей Родины. Колыма, Индигирка, Яна, Чукотский национальный округ, большая часть Корякского национального округа вошли в сферу деятельности Дальстроя. Магадан, ставший в 1939 году городом, – центр этого обширного края.
В трудные для Родины военные годы, Колыма и Индигирка представляли собою золотой, а Чукотка и Яна – оловянный цехи страны. Колымчане делали все возможное, чтобы сократить завоз оборудования, топлива и строительных материалов, промышленных и продовольственных товаров из центральных областей СССР в, свой отдаленный край. В те годы на Северо-Востоке возникли металлургия и машиностроение. Небольшие ремонтные мастерские, созданные в первые годы освоения Колымы, превратились в заводы. Географические названия, еще недавно вызывавшие представление о глухих лесных дебрях и болотных топях, теперь связаны с именами крупных промышленных предприятий. Так, авторемонтный завод в Магадане стал выпускать экскаваторы, бульдозеры и металлообрабатывающие станки. Выпуск машин освоил и завод в Марчекане, расположенный в устье ручья, где некогда высаживались первые экспедиции геологов. В далеком Оротукане на заводе, ремонтировавшем горное оборудование, был создан мартеновский цех, освоено производство стали специальных марок и фасонное литье.
Новые и реконструированные электростанции стали использовать местное топливо. Шахтеры за годы войны в четыре раза увеличили добычу угля и полностью обеспечили топливом промышленность, рабочие поселки и города области.
Промышленные комбинаты в Магадане и поселках Колымы стали выпускать самую разнообразную продукцию – от карбидных ламп до корабельных гвоздей. Десятки тысяч телогреек, бушлатов, ватных брюк и валяной обуви местного производства надежно защищали колымчан от суровых морозов. Был построен стекольный завод близ Магадана, завод огнеупоров на Аркагале и другие предприятия.
Нелегко было создавать на суровом Севере продовольственную базу. До установления на Колыме Советской власти считалось, что заниматься сельским хозяйством в северных районах этого края невозможно. В обзоре Иркутского генерал-губернатора за 1900–1903 годы написано: «Земледелие на Севере невозможно. На северной земле и курице с петухом негде прокормиться, не только людям. Климат Севера смягчить и переделать мы не можем. Что касается Колымского округа, то здесь при – очень коротком лете, ранних заморозках, болотистой почве с вечной мерзлотой на глубине 6–7 вершков от поверхности хлебопашество не имеет будущего».
Советские люди доказали, что земледелие на Колыме и Индигирке не только возможно, но и имеет широкие перспективы.
Геологи-разведчики, дорожники, горняки, помня о первых голодных и цинготных годах, организовывали около разведрайонов, приисков подсобные хозяйства – огороды и молочные фермы. В предвоенные годы здесь были созданы десятки подсобных хозяйств, агробаз, шесть крупных совхозов. Выращивание холодостойкой рассады в навозных горшочках, яровизация клубней, подкормка посевов минеральными удобрениями позволили добиться хороших урожаев овощей и картофеля.
Повышение уровня племенной работы, заботливое содержание скота способствовали росту его продуктивности. Колымская земля стала снабжать продовольствием тружеников Дальнего Севера. Завоз продуктов питания в этот край в военные годы значительно сократился.
В хозяйственном освоении края, его экономическом и культурном развитии ведущую роль, играли посланцы Коммунистической партии. Коммунисты провели огромную работу по объединению местного населения в колхозы, по приобщению малых народов Севера к социалистической культуре.
Очагами этой культуры стали промышленные поселки. Здесь строились школы, клубы, дома культуры, больницы, часто силами общественности. В быт рабочих и колхозников входили электричество и радио.
* * *
Поздно вечером в своем большом кабинете мне вручает орден новый директор Дальстроя Иван Федорович Никишев – среднего роста, коренастый, одетый в военную форму.
– Тайга на проводе, – докладывает ему подтянутый секретарь-адъютант, появляясь в кабинете.
Директор торопливо прощается, и, выходя, я слышу его голос.
– Почему не выполнили план?
«Ну, теперь он будет по телефону до двух-трех часов ночи «накачивать» начальников управлений, отделов и приисков, – думаю я, спускаясь по лестнице. – А те будут сидеть со своими подчиненными у телефонов всю ночь в ожидании вызова начальства, рассказывать анекдоты и играть в шахматы. А утром, сонные, с тяжелой головой выйдут на работу. Начальство, следуя примеру директора, утром «задержится» на час-два с выходом на работу. Хорошо, что до геологов-разведчиков еще не дошли телефоны и мы избавлены от ночных бдений. А если и работаем вечерами, то заняты действительно делом.
Стиль ночной работы, окрика, нереальных завышенных планов, недоверия к человеку, стремление к централизации входили в Годы культа личности Сталина в быт Колымы, притупляя инициативу масс. Выдвигались карьеристы, у которых, кроме грубости с подчиненными и подхалимства перед начальством, ничего не было за душой.
* * *
Высоко в небе, как стаи перелетных птиц, летят над таежными просторами с востока на запад истребители и бомбардировщики. Их ведут русские лещики из далекой Америки на фронт.
В апреле сорок третьего года я еду на участок Санах. Навстречу мне мчится связка оленей. Узнаю каюра Данилу, моего проводника по Улахан-Чистаю.
Он здоровается и озабоченно сообщает:
– Срочное задание выполняю. Военного летчика до ближайшего аэродрома везу… Разбился он… Старик Слепцов напутал: увидел золотые погоны и решил, что это белогвардеец. Под охраной ребята его доставили ко мне, как председателю сельсовета. А мы только что газеты получили, узнали о введении новых знаков различия. Извинились и исправили ошибку.
К нам, улыбаясь, подходит молодой летчик в военном комбинезоне.
– Расскажу вам, товарищ геолог, как «своя своих не познаша»… Страху тут у вас натерпелся больше, чем на войне. Вдвоем мы перегоняли из Америки самолет. Штурманом я шел. Только что определил, где мы летим, самолет загорелся. Летчик туда-сюда, пробует сбить огонь, ничего не выходит. Приказывает: «Прыгай, а я попробую посадить самолет». Прыгнул. Подбегаю к горящему самолету. Летчик мертв – обгорел. Я потушил огонь. Постоял над мертвым фронтовым дружком. НЗ достал и пошел от самолета. Смотрю, на снегу следы коровьи. Обрадовался. Следы-то оленьими, оказались. Привели они меня к чуму. Пастухи в чум приглашают. Чаем угостили. Про войну расспрашивают. Снял я комбинезон. Увидели они мои золотые погоны. Старик что-то сказал молодым пастухам. Те вдруг на меня навели винтовки.
– Однако, золотопогонник, белобандит ты!
И повели меня, раба божьего, под винтовками. Они на оленях верхами гарцуют, а я пешочком. Бдительность, значит, проявили.
* * *
Конец апреля. На участке Санах положение с разведкой угрожающее. Шурфами прошли на глубину двадцати – двадцати двух метров, но ни один не удалось добить до скалы.
На такой глубине шурфы плохо проветриваются, рабочие, угорали. А тут весна, вода сверху бежит… Шурфовщики уверяли, что до лета ничего сделать нельзя. Их поддержал геолог района Герих.
– Безобразие! – кричал он. – Буду писать докладную записку главному геологу управления о нецелесообразности разведки таких бесперспективных ключей.
Сколько я ему ни доказывал, что по поисковым данным ключ явно перспективный, он и слушать меня не хотел. Пришлось дать ему категорический приказ продолжать, разведку и добивать все шурфы под его личную ответственность.
В управлении, прочитав привезенную мной докладную записку Гериха, главный геолог Евгений Трофимович Шаталов сказал:
– Это не геолог, а геолух. Он еще горько покается. Пусть заканчивает разведку.
Через неделю от Гериха было получено письмо. Он сообщал: «Три добитых до скалы шурфа сели на богатейшее золото. По ручью Санах россыпь – с большими запасами металла…»
На следующий день я был на ручье. Шурфовщики, окрыленные успехом, работали круглые сутки. Разведка была закончена до паводка.
При выдаче премий за первооткрывательство Шаталов зачитал письмо Гериха. Ему выдали лишь половину причитающейся премии, а другую половину отдали шурфовщикам.
Той же зимой, в конце декабря, всем в Дальстрое стало ясно, что план добычи золота к первому января выполнен не будет. Горняки напрягали всё силы, чтобы выйти из прорыва. При пятидесяти градусном морозе, обжигающем лицо и руки, они оттаивали кострами мерзлые пески и промывали их в дымящейся на морозе воде. Для выполнения плана оставалось добыть только какие-то сотни килограммов, но суточная добыча по тресту давно уже снизилась настолько, что, как директор ни прикидывал, получалось: рапортовать о завершении, годового задания в срок не придется.
И вдруг утром тридцатого декабря начальник Индигирского горного управления по телефону сообщает, что на одной из шахт прииска «Полярный» за смену намыто сто восемьдесят килограммов золота.
– Наверно, я ослышался… Восемнадцать? – переспросил директор.
– Нет, не ослышались, – сто восемьдесят.
План 1944 года был перевыполнен накануне Нового года.
* * *
Все годы войны колымчане работали самоотверженно. Труженики далекой окраины жили одной жизнью со всем советским народом.
В политотделы потоком шли заявления о направлении на фронт, о вступлении в Коммунистическую партию. За время войны партийная организация Дальстрой выросла более чем вдвое. В партию вступили Лучшие производственники, люди, посвятившие себя, все свои силы и знания делу освоения Крайнего Севера, честным трудом завоевавшие уважение и доверие коллектива.
Партийные организации создали широкую сеть политического просвещения. В центрах горных управлений были созданы районные и начальные партийные школы, в первичных партийных организациях работали кружки и семинары, в которых участвовали все коммунисты, многие беспартийные как работники Дальстроя, так и местные жители.
В Магадане, был организован вечерний университет марксизма-Ленинизма, в котором училось большинство магаданских геологов и разведчиков, коммунисты и беспартийные.
Застрельщиками всех общественных мероприятий были коммунисты и комсомольцы.
Рабочие выполняли свои дневные задания на двести – четыреста процентов. Разведчики и все служащие помогали горнякам добывать золото и олово. Летом, с началом промывочного сезона, пустели все учреждения в Магадане и рабочие поселках. Все мужчины и женщины уезжали бригадами на целое лето добывать металл на прииски. Работали дружными коллективами в выходные дни и вечерами на общественных огородах и в подсобных хозяйствах. В торфонавозных горшочках выращивали свежие овощи и картофель.
На свои сбережениями покупали танки. Около полумиллиарда рублей было собрано колымчанами на оборонные мероприятия. Местные жители добывали сотни тысяч заячьих и беличьих шкурок, шили теплую одежду для защитников Родины. Трудящиеся Дальстроя собрали свыше 220 тысяч теплых вещей и, кроме того, отправили бойцам Западного фронта 17 вагонов подарков. Много подарков было отправлено трудящимся освобожденного подшефного Донбасса.
За успешное выполнение плана добычи и строительства в военное время коллектив Дальстроя был в феврале 1945 года награжден орденом Трудового Красного Знамени.
В годы Великой Отечественной войны ценный вклад в дело нашей победы внесли геологи Дальстроя. Многое сделали они тогда, имея в виду «дальний прицел» – послевоенное развитие народного хозяйства родной страны.
Высокую оценку труда геологов-дальстроевцев дал академик Сергей Сергеевич Смирнов, посетивший в 1944 году Магадан и участвовавший в конференции геологов дальнего Северо-Востока.
В газете «Советская Колыма» в декабре 1944 года академик Смирнов отмечал, что дальстроевские геологи изучают самостоятельно и всесторонне геологическое строение громадной территории, ранее почти совсем не изучавшейся, труднодоступной, с тяжелыми климатическими условиями. Колымские геологи делают сами все – от первичного наблюдения в поле до синтеза громадного фактического материала. Они проводят изучение открытых ископаемых в таких масштабах и такими темпами, которые отвечают требованиям растущего из года в год производства.
У геологов-дальстроевцев с этим производством тесная связь. Эта связь требует отбора из массы возникающих проблем именно тех, которые ведут к практической цели наискорейшим путем. Здесь подтверждается, что целесообразное и гармоничное сочетание науки с производством есть основной фактор дальнейшего развития нашей науки.
Геологи Дальстроя создали весьма совершенные геологические сводные карты обширнейшей территории, разработали ценные инструкции по всем видам геологоразведочных работ, учитывающие особенности Северо-Востока.
Открытая нашими геологами огромная Северо-Восточная рудная – провинция – один из основных источников рудных богатств нашей планеты. Освоением этой провинции Советский Союз устраняет серьёзные недостатки в своей минерально-сырьевой базе. Мы теперь с полным правом можем сказать, что на территории СССР имеются все основные рудные структуры. Отсюда – полная независимость Советского Союза в отношении минерального сырья.
Отрадно сознавать, что открытие разнообразных минеральных богатств на Северо-Востоке сделано советскими людьми, движимыми идеалами коммунизма.
