Текст книги "Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Иннокентий Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц)

Глава 9

Представительство занимает два соединённых здания за невысокой оградой. Одно довоенное, с тяжёлой каменной лестницей, второе пристроили недавно и уже успели назвать временным. Над воротами висит красная звезда, в будке дежурного кипит маленький чайник. Суббота здесь отличается от рабочего дня только тем, что мужчины ходят без галстуков, а женщины приносят дела в хозяйственных сумках.

У проходной двое техников крепят к раме стандартный первомайский лозунг. Полотнище провисает посередине, буквы «МИР» собираются в складку, но молодой парень на стремянке доказывает, что виновата именно неправильная краска. Снизу ему отвечают сразу трое, только лестницу по-прежнему не держит никто.

Дежурный вахтер, который из наших, понятное дело, поднимает голову от кроссворда.

– Соболев. Наконец-то! Вас с утра разыскивает товарищ Ковальчук!

Он говорит это без всякой тревоги, но фамилию заметно обводит голосом.

«Значит, серьезный здесь начальник».

Я снова расписываюсь в журнале, под образцом вчерашней подписи новая ложится увереннее, ведь рука уже хорошо запомнила чужие петли.

В коридоре пахнет мастикой, табаком и котлетами. Из буфета представительства доносится голос женщины, объясняющей кому-то, что сложное международное положение ни в коем случае не освобождает от мытья тарелки. На подоконнике сохнут кисти после стенгазеты. Возле доски объявлений мужчина в нарукавниках переписывает список дежурств и негромко ругается, кто-то снова поставил дежурство на день отъезда собственной жены.

Я пока иду вдоль комнат первого этажа, понимая, что начинаю понемногу вспоминать место прежней жизни Соболева. Вот такой коридор, покрашенный зеленой краской и знакомый запах из буфета мне что-то заметно напоминают.

«Только из жизни Соболева или моей прежней – пока не слишком понятно. Сколько у нас похожих коридоров, крашеных зеленой краской, и в буфетах всегда пахнет одинаково. Потому что готовят одно и тоже на всей одной шестой части земного шара и в гостях у наших союзников тоже», – узнаю я свою Родину на запах.

Табличка с Ковальчуком объясняет, что он целый майор, смутно я вспоминаю, что он мой непосредственный начальник по комитетским делам. Впрочем, мне здесь все начальники, такое я тоже помню уже отчетливо.

Майор Ковальчук совсем по гражданке ждёт меня в маленьком кабинете на первом этаже. Пиджак висит на спинке стула, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Рядом с зелёным телефоном стоит стакан воды и открытая жестянка соды. Увидев меня, майор машинально убирает ладонь из-под правого ребра.

– Соболев, где вы были с половины шестого вчерашнего вечера до семи сегодняшнего утра?

Ни «здравствуйте», ни предложения сесть. Свои всегда экономят время на вежливости, когда собираются спасать тебе жизнь или начать портить её.

«Признаваться нельзя, дыра может быть и здесь. Если я расскажу про схватку с Биндером и погоню за ним, придется рассказывать все остальное. Сдавать Биндера и лишаться источника», – понимаю я.

Я повторяю историю про подстанцию в Нидерзедлице: ночные испытания, монтажная бригада, пропущенный трамвай, балка над лестницей. По-русски она звучит заметно хуже, чем по-немецки. Родной язык вообще плохо приспособлен для мелкой лжи, здесь слишком хорошо слышно, когда человек начинает выбирать слова.

Ковальчук молча выслушивает меня, не перебивая, с заметно скептическим выражением лица.

– Фамилия начальника бригады?

– В наряде. Контора откроется в понедельник.

– Удобно, – признает он мой ловкий ход по введению в заблуждение своего же начальства.

Вызвонить контору «Заксенверка» и потребовать список выездной бригады он никак не может без согласования с немецкими товарищами. Которые всегда суют свои длинные носы в наши дела, как и мы к ним тоже. Так что это не вариант, начнется слишком много вопросов.

– Производственный календарь составлял не я, – скромно улыбаюсь я.

Он смотрит на ссадину у скулы, потом на плечо.

– Балка тоже в понедельник откроется?

– Балка уже открылась. Я проиграл ей вчистую, – признаю свое поражение я.

– В Пишене вчера стреляли. Немцы утром прислали ориентировку: раненый иностранец, высокий, тёмный плащ. Описание дрянь, но плащ у вас тёмный и рост подходящий, – открывает уж знакомые мне карты Ковальчук.

– В Дрездене есть ещё несколько высоких иностранцев, – даже удивляюсь я подобному вопросу. – И даже в темных плащах.

– Поэтому вы пока сидите на стуле, а не отвечаете на вопросы в другом месте, – отрезает Ковальчук.

Тогда я всё-таки сажусь, Ковальчук придвигает лист бумаги.

– Пишите объяснение. Коротко. Без литературных способностей.

Пока я пишу, дверь открывается без стука. Входит плотный подполковник с серебряными висками и лицом человека, которого с утра уже несколько раз просили подтвердить очевидное. За ним – молодая женщина с немецкой папкой под мышкой.

– Нашёлся? – спрашивает подполковник.

– Сам пришел, – отвечает Ковальчук.

– Я говорил, наши инженеры возвращаются к завтраку. У них дисциплина желудка крепче служебной, – усмехается подполковник.

Он оглядывает меня, задерживается на повязке, проступающей под чистой рубашкой, но ничего не спрашивает.

– Мазур, – представляется он так, словно фамилия должна всё мне объяснить. – Вашу поездку я согласовывал. Машину в пятницу меняли по моей команде. Если кто-нибудь спросит, почему меняли, направляйте ко мне.

– Уже спрашивают, Пётр Семёнович, – говорит Ковальчук.

– Вот и хорошо. Значит, люди в правильном направлении работают.

Молодая женщина кладёт перед майором немецкий запрос.

– Вера Лебедева, переводчик из комитета. Народная полиция уточняет, не обращался ли кто-нибудь из советских граждан за медицинской помощью после происшествия в Пишене.

Говорит она спокойно, но смотрит не на Ковальчука, поглядывает только на мой рукав. Взгляд задерживается ровно на тот миг, который можно объяснить небрежностью.

– Не обращался, – говорит майор.

– Они отдельно спрашивают про огнестрельное ранение, – поясняет Вера Лебедева.

– Тем более не обращался, – усмехается Ковальчук.

Вера переводит ответ карандашом на полях. Почерк мелкий, быстрый, без украшений.

– Здесь ещё есть фамилия офицера МГБ, – говорит она. – Гауптман Лоренц. Он просит сообщить, если описание совпадёт с кем-нибудь из наших.

Вот такая фамилия тут же цепляется в моей памяти. В старом деле гауптман Лоренц появлялся часто и всегда сбоку основного следствия: запросил, возражал, не согласовал, настоял на дополнительной проверке.

«Полезный человек для любого расследования и неудобный для каждого начальника», – вспоминаю я его участие в деле.

– Ответьте, что совпадений нет, – говорит Ковальчук. – И попросите прислать подробную ориентировку официальным порядком.

– Официальный порядок у вас сейчас стоит в приёмной, – говорит Вера. – Машинистка звонила, что гауптман приехал сам.

Мазур хмурится.

– В субботу?

– Видимо, у немцев тоже отменили выходной без вашего согласования, – улыбается Лебедева

Уголок ковальчуковского рта дёргается. Мазур шутки не принимает и выходит встречать гостя. Вера забирает папку, но у двери оборачивается ко мне.

– Плащ лучше почистить, Андрей Николаевич. На тёмной ткани пыль виднее.

Нас не представляли по имени, кроме одной сказанной фамилии, однако она знает моё. В советской колонии, вероятно, знают уже все.

Ковальчук дожидается, пока дверь закроется.

– Сегодня вы возвращаетесь в пансион не позже десяти. Завтра утром звоните дежурному. До понедельника никаких самостоятельных поездок на объекты.

– Мне нужно проверить участок у Пильница, – вспоминаю я неотложное дело.

– Вот в понедельник и проверите, – отрезает майор.

– После дождя там может уйти откос, – придумываю я правильное обоснование.

– Тогда в понедельник проверите, куда он ушёл, – Ковальчук пока не преклонен.

Он берёт моё объяснение и читает. На словах «ударился о балку» стучит ногтем по бумаге.

– Если выяснится, что вы врёте, лучше бы причина оказалась очень хорошей, – конкретно так намекает майор.

– А если не выяснится? – осведомляюсь я.

– Тогда причина мне уже не понадобится. Идите, Соболев.

Это не какое-то разрешение, просто честное описание допустимой границы.

Из приёмной доносится голос Мазура – громкий, представительский. Ему отвечают по-немецки значительно тише.

Я иду к выходу, пришла мне пора исчезнуть и не встречаться с гауптманом Лоренцом, он сразу меня заметит.

В коридоре меня перехватывает широкий человек, пахнущий табаком и машинным маслом. Одной рукой он несёт коробку с радиолампами, другой застёгивает пальто.

– Николаич, живой? Рита уже решила, что вас немцы женили и не отпускают, – весело спрашивает он.

– Передайте, что немецкие невесты меня не выдержали, – поддерживаю я шутливый тон.

Явно мы хорошо знакомы, но я пока не могу вспомнить весельчака.

– Сам передашь. Завтра в семь у нас хоккей, селёдка под шубой и Мазур с настоящим кофе. Отказ не принимается, Рита его всё равно не услышит, – слышу я.

Он записывает адрес на обороте ведомственной квитанции и суёт мне в карман, не дожидаясь ответа. Квитанция заполнена по всей форме, с подписью и расшифровкой: «Бортник П. П.». Пал Палыч, стало быть. Имя приходит ко мне само собой – как всё в этом доме, где людей я знаю куда хуже, чем они меня. Потом Бортник замечает, как я осторожно держу левую руку.

– Врач нужен?

– Уже нет.

– Значит, нужен. Когда русский говорит «уже нет», это обычно означает «ещё вчера».

Во дворе лозунг наконец натянут. Теперь «МИР» виден целиком, зато правый угол полотнища закрывает часы над проходной. Парень на стремянке уверяет, что само время к Первому мая не относится. Дежурный велит ему слезть и не заниматься идеологией на высоте.

У ворот мы расходимся с немецкой группой. Впереди идёт Мазур, уже объясняющий устройство советско-германского взаимодействия. Рядом с ним невысокий худой мужчина лет сорока пяти, в коротком тёмно-синем пальто, без портфеля. Лицо усталое, но внимательное, такие лица редко попадают на фотографии удачно и почти никогда ничего не пропускают вживую.

– Гауптман Лоренц, – говорит дежурный, возвращая ему удостоверение.

Имя и человек сходятся, мы встречаемся взглядами.

Лоренц смотрит на моё лицо, на левое плечо, затем шагает ближе, как человек, пропускающий из ворот женщину с хозяйственной сумкой. Его пальцы коротко касаются моего локтя и поправляют завернувшийся край рукава рубашки. Жест почти хозяйский, секундный. Так поправляют одежду знакомому или проверяют, насколько человек бережёт раненую руку.

– Благодарю, – говорю я по-немецки.

– Не за что, – отвечает он.

Мазур уже зовёт его с крыльца. Лоренц проходит внутрь, ни разу не обернувшись.

Я выхожу за ворота и только на углу позволяю себе посмотреть в витрину. Никто следом пока не появляется. Но теперь у местной госбезопасности есть не только описание раненого иностранца. У неё есть моё лицо, советское имя и рукав, который сам товарищ гауптман поправил собственными пальцами.

До воскресного рассвета остаётся меньше семнадцати часов.

Я складываю газету объявлением внутрь и подхожу к остановке. Пильницкий трамвай показывается за поворотом – старый вагон с двумя прицепами, окна в пыли, на передней площадке корзины и свёрнутая рыболовная сеть. Люди у таблички с остановкой подбирают сумки.

Я поднимаюсь вместе со всеми, опускаю монеты в кассу-копилку у входа, отрываю билет и сажусь у окна. Газету пока кладу на колени.

Трамвай на Пильниц идёт через город, совсем не торопясь. На каждой остановке в вагон поднимаются люди с ящиками рассады, свёртками мешковины, ведёрками и складными стульчиками. Монеты постоянно звенят за стеклом кассы-копилки, рычаг ходит вперёд и назад, очередной пассажир дисциплинированно отрывает узкий билет.

Многие немецкие семьи, не сказать, чтобы выживали сейчас с огородов, но разнообразить свое питание вполне могут со своих нескольких соток.

«Тем более здесь самая высокая плотность маленьких садовых участков в мире», – вспоминает мое сознание.

Немолодая женщина с двумя корзинами не может дожать рычаг. Тянет ещё раз, тоже неуверенно, но из коробки показывается только край бумажной ленты. Мужчина в рабочей куртке помогает ей оторвать билет, ставит одну корзину между сиденьями и потом долго доказывает, что ничего особенного не сделал. Женщина так же долго его благодарит. К следующей остановке они уже обсуждают, что именно нужно сажать в тени и куда девать битую яичную скорлупу.

Я сижу у окна с газетой на коленях. Бумага пахнет свежей типографской краской. Под пиджаком пахнет йодом, этот запах пока слышен мне сильнее всего остального. Повязка заметно натирает рану, на каждом стыке в плече она отзывается тупым жаром. Тридцать семь и две остались в пансионе, но тело о них все равно не забыло.

На Шиллерплац вагон заметно пустеет, состав лезет на мост. Стальные арки Голубого чуда плывут за стёклами, выцветшие до цвета апрельского неба. Внизу видна Эльба, сама река высокая после дождей, мутная, с белыми царапинами течения у быков. На том берегу река остаётся справа, слева поднимаются склоны с виноградными террасами и виллами под черепицей. Город расходится, между домами становится видно небо.

Люда любила смотреть на воду. Не купаться, не кататься на лодке – просто сидеть на берегу. Говорила, у воды глаза от людей отдыхают.

Я смотрю на баржу, которая медленно идёт против течения, и вижу, как она повернула бы голову вслед её гудку. Потом разворачиваю газету и принимаюсь смотреть объявления, хотя заметку об аквариуме уже знаю наизусть.

На конечной вагон огибает петлю и останавливается. Корзины и ящики движутся к выходу. Я не тороплюсь, пропускаю людей и выхожу последним. Водитель меняет табличку за лобовым стеклом и принимается за бутерброд. Никто из сошедших не остаётся ждать меня у кольца. Если хвост за мной и есть, дорогу он пока не показывает.

Я иду к дворцу вместе с дачниками. У пристани стоит белый колёсный пароход. От него пахнет мокрым канатом и каменным углём, по трапу стучат каблуки. В парке пахнет сырой землёй, цветами и вафлями от лотка у входа. Музыканты под навесом играют вальс, скрипач всякий раз запаздывает на полтакта и всякий раз догоняет остальных к концу фразы.

Пильницкая камелия ещё стоит под зимней защитой. Вокруг дерева громоздится высокий футляр из крашеных деревянных рам и стёкол. Стёкла запотели, за ними темнеют ветви и горят красные цветы. Седая смотрительница повторяет группе посетителей, что придворный садовник посадил камелию на этом месте в тысяча восемьсот первом году.

– Почти двести лет, – говорит мужчина с фотоаппаратом. – И каждую зиму такое укрытие строят заново?

– Каждую зиму, – отвечает смотрительница. – И весной разбираем. Человек устаёт, а она нет.

Мужчина наводит «Практику». Его жена поправляет волосы и встаёт так, чтобы попасть в кадр вместе с камелией. Я задерживаюсь поблизости, дожидаюсь, пока смотрительница повторит дату для новой группы, покупаю кулёк тонких вафель и иду дальше по парку.

К дамбе я сразу не иду. Сначала выхожу к реке у дворца, прохожу немного вверх по течению, возвращаюсь к оранжерее и только оттуда забираю ниже по течению. Один раз останавливаюсь у карты парка, дважды перекладываю газету из руки в руку. Если кто-то смотрит за мной от конечной, ему приходится либо показаться, либо потерять меня за живыми изгородями. Никто не показывается, пожалуй, ко мне еще никого не успели приставить, ведь я сразу из представительства махнул на трамвае.

Участок Ц существует для меня в трёх видах. В блокноте Соболева это буква и время: «16.IV. Ц. До 5.30». В архивном деле – чёрная тушь на серой бумаге, там дамба, старый водоспуск, межевой столб, кружок на месте задержания. Пунктир показывает последние семьдесят метров пути безымянного связного группы Хофмана от лестницы к водоспуску. Рядом стояло карандашом: «Вероятный, по следам». Откуда он вышел к лестнице, как добирался и не пришёл ли совсем с другой стороны, схема не говорила.

Теперь передо мной земля, на которой всё подобное случилось.

Дамба лежит вдоль реки длинным травяным валом. По гребню идёт грунтовая дорога. С речной стороны откос спускается к воде почти голым; с луговой его съедают ивняк, промоины и кусты вдоль осушительной канавы. В низинах ещё стоит вода. Над ней кричат чибисы, показывая белую исподнюю сторону крыла.

На дамбе есть люди. У лодочных мостков сидят рыбак и мальчик. По гребню медленно едет женщина на велосипеде, к багажнику привязан свёрнутый плед. Дальше, у самой реки, гуляет пара с собакой. Субботний день не делает это место многолюдным, но пустым оно не бывает ни минуты.

Первый проход я делаю поверху. Ем вафли, изредка поглядываю на реку, один раз уступаю дорогу велосипедистке. Старый водоспуск узнаю по каменной горловине и ржавой решётке. Бузина на кладке только начинает выпускать лист. В двух шагах от неё стоит межевой столбик с обитой краской. В деле они были вычерчены почти вместе. В жизни между ними легко помещается человек.

С речной стороны подход к водоспуску открыт на многие сотни метров. Светлая грунтовка идёт по гребню без единого дерева. Человек, который вышел бы на неё на рассвете, оставался бы виден до самого камня. Снизу, с луговой стороны, всё иначе. Ивняк закрывает нижнюю часть откоса. Прошлогодний стог осел и почернел, но всё ещё закрывает часть дамбы. Канава уходит к дальним кустам и даёт отход, не показываясь на гребне.

Там есть несколько мест, откуда можно смотреть на горловину и не торчать на фоне неба. Наиболее удобным кажется пологий бугор в ивняке: обзор через развилку ветвей, сзади канава, слева стог. Я не знаю, выбрали ли его те, кого жду здесь завтра. Но если бы место пришлось выбирать мне, то я начал бы с него.

У съезда я останавливаюсь затянуть шнурок. Пока сижу на корточках, вижу на обочине две колеи. Одна старая, размытая дождём, в другой колее края земли ещё блестят, а протектор проходит поверх подсохшей корки. Машина заезжала сюда по меньшей мере дважды, до ночного дождя и после него. Та же самая или две разные – по колее не определишь. Но частота поездок говорит мне, что это то самое наблюдение.

Велосипедистка возвращается. Я встаю, пропускаю её и иду дальше.

Второй проход идёт низом. По тропе вдоль промоины я спускаюсь к лугу, потом поворачиваю к канаве. Грязь под каблуками плотная, жирная. Один раз нога скользит, я взмахиваю левой рукой и тут же приседаю от боли, раздирающей плечо. Сижу на корточках, пока в глазах не перестают бегать мелкие серые точки, потом продолжаю путь.

На бугор я не лезу напрямую. Обхожу его по дуге, прохожу по канаве дальше, выбираюсь к ивняку со стороны стога. Там, за тремя тонкими стволами, и находится ожидаемая мной лёжка.

Трава примята не круглым пятном, как после косули, а длинным овалом. В передней части темнеют две ямки от локтей. Ветви над ними разведены, одна привязана к соседней узкой полоской зелёной ткани. С левого края даже прокопана неглубокая канавка. Она отводит воду вниз по склону.

Вчерашний дождь успел пройти по ней. На дне лежит тонкая полоса песка, вымытого из свежего среза. Значит, канавку прокопали до дождя – до выстрела в «Цур Линде» и до бегства Биндера. Сколько здесь лежали и кого ждали, по траве не прочтёшь.

«Но позицию присмотрели и обустроили заранее. Если она относится к участку Ц, значит, засада была частью старого плана, а не ответом на пятничный провал, – понимаю я. – Здесь будут ждать сегодня связного».

Глава 10

Через развилку ветвей видны решётка, межевой столбик и пятнадцать метров подхода сверху. Из-за стога не видно нижней лестницы и куска тропы за ней, там получается небольшая слепая зона. Пока она ничего мне не даёт, кроме отметки в памяти.

Я отползаю назад к канаве, выхожу к промоине и поднимаюсь на дамбу дальше по течению. На брюках теперь темнеют пятна, правая ладонь в грязи. У воды на меня лает собака. Я делаю вид, что ищу уроненную вещь, прохожу ещё метров сто и на третьем проходе нахожу второе укрытие.

Оно сделано основательнее: лапник на кривом настиле, пригнутые ветви, узкий вход с луга. С дамбы его почти не видно. Я обхожу по краю воды, пригибаясь за кустами, минут десять трачу на то, чтобы не войти прямо в чужой сектор обзора.

Под лапником лежат дощатый ящик, рогатка без резинки, ржавая консервная банка с гвоздями и журнал «Мозаик», зачитанный до мягкости по сгибу. С него мне те самые Дигедаги улыбаются с обложки. На доске огрызком карандаша коряво написано: «Посторонним вход запрещён».

Я сажусь на край настила и сижу минуту, держась за ноющее плечо. Мне очень жарко, хотя по лугу тянет холодом. Тихо смеюсь, ведь мальчишки обошли меня метров на двести. Журнал кладу точно, как он был, собираю с пиджака прилипшую хвою, тщательно чищу подсохшие брюки и выбираюсь наружу.

Ложная тревога ничего не меняет в первой находке, но дальше я осторожнее с выводами. Третий проход довожу до конца, больше ничего не нахожу, к самому водоспуску не подхожу. На сырой земле и так остаётся больше моих следов, чем хотелось бы.

К лодочным мосткам я выхожу с речной стороны. Рыбак сидит на перевёрнутой плоскодонке. Рядом стоит термос, на коленях у старика лежит газета. Мальчик лет восьми сидит на корточках у ведра и проверяет его содержимое так часто, словно рыба может появиться там только от его нетерпения.

– Если ты ещё раз туда заглянешь, там останется только дыра, – созвучно моим мыслям говорит старик.

– Она и сейчас почти дыра, – отвечает мальчик.

В ведре плещется вода и лежит одна маленькая плотва.

– Добрый день, – говорю я. – Похоже, река сегодня вообще не в настроении.

– После обеда она всегда не в настроении, – говорит рыбак. – Мы с полпятого. К семи взяли двух, потом она закончилась.

– А эту? – я показываю на ведро.

– Это Йорг поймал сачком у берега. Поэтому не считается.

– Считается еще как, – возражает Йорг. – Она же настоящая рыба.

Старик смотрит на мои испачканные брюки.

– А вы не рыбу искали.

– Глину. Я инженер. Пришёл посмотреть, как держит откос после дождя, зато узнал больше, чем хотел.

Йорг оглядывает меня с новым интересом. Взрослый человек, добровольно измазавшийся в грязи, в его глазах сразу поднимается на несколько ступеней по сравнению с остальными скучными взрослыми.

– А там глина какая? – спрашивает он.

– Сырая, – улыбаюсь я. – Как видишь!

– Я же говорил, – объясняет Йорг деду. – Ночью был дождь.

Дед смотрит на него серьёзно и кивает.

– Завтра опять с полпятого? – спрашиваю я со смыслом для себя.

– Если этот господин проснётся. – Рыбак кивает на внука. – Он настоящего угря хочет поймать. Говорит, сегодня мы слишком поздно пришли.

– Мы в четыре двадцать пришли, – упрямо говорит Йорг. – Но завтра надо в четыре.

– В четыре даже цапля на рыбалку не встаёт, – спорит с ним дед.

– Цапля тут ночует! – не уступает Йорг.

Они спорят о цапле. Из спора выясняется, что на рассвете у мостков обычно бывают они двое, цапля и иногда худой человек по имени Хайнц, который ставит свои удочки немного ниже по течению. В пять проходит молочный грузовичок по верхней дороге, но к реке не сворачивает. К половине шестого начинают появляться велосипедисты, кто едет на раннюю работу.

С мостков видны гребень дамбы, лестница и верхняя часть водоспуска. Ивняк закрывает от рыбаков нижнюю позицию, но всякого, кто вышел бы наверх, дед с внуком увидели бы сразу. Завтра они становятся не лишним фоном в бинокле, а двумя свидетелями, один из которых прекрасно запоминает грязных инженеров.

Я отдаю Йоргу оставшиеся вафли. Он принимает их после короткого взгляда на деда. Рыбак разрешает взять одну, потом сам берёт вторую. После этого мы прощаемся, Йорг уже хрустит и смотрит в ведро, не появилась ли там вторая рыба.

Я возвращаюсь на дамбу дальше от водоспуска и иду к парку. Собранного хватает, чтобы отказаться от трёх простых решений.

Искать безымянного связного далеко от дамбы негде и некого. Я не знаю ни фамилии, ни лица, ни даже того, с какого берега он придёт. Останавливать на предрассветной дороге каждого немолодого мужчину и спрашивать, не служит ли он в группе Хофмана, может только сумасшедший. Самого Хофмана ещё можно попытаться найти в Радеберге – имя и город сохранились в деле, но тогда предупреждение, переданное начальнику группы, может не успеть к человеку у воды.

Снять закладку означает показаться в центре сектора. Даже если мне удастся найти тайник незаметно, пустая ячейка не предупредит связного. Он может решить, что закладку уже забрали, задержаться и тогда дождаться тех, кто лежит в ивняке.

Остаётся только заметное предупреждение. У каждой серьёзной линии есть свой знак отбоя. У Соболева он тоже был, наверняка, но ни блокнот, ни дело его не сохранили. Можно надеяться на другое, человек, который много лет ходит к тайникам, следит не только за меткой. Он смотрит, не трогали ли камень, не обломаны ли ветви, не появилась ли свежая земля там, где её вчера не было.

Это получается никакой не код. Скорее, только попытка вызвать чужое недоверие.

Пунктир на полицейской схеме начинался у нижней лестницы. Значит, в тот раз безымянный связной, скорее всего, прошёл по ней. За прошлогодним стогом лестницы не видно из найденной лёжки. Если до рассвета сдвинуть одну из плит на нижней ступени, выворотить из щели свежую глину и оставить на камне грязный отпечаток ботинка, то опытный связной может насторожиться ещё до того, как выйдет в сектор наблюдения.

«Может и не насторожиться. Может прийти иной дорогой. Может увидеть грязь, решить, что плиту сдвинула вода, и пойти дальше. Метка даёт шанс, не больше», – признаю я.

Только другого выхода пока нет.

Я прикидываю время. К четырём утра нужно вернуться на дамбу, успеть до рыбаков, сделать метку и уйти по канаве. Если наблюдатели придут к рассвету, я опережу их. Если они сядут с ночи, план кончится до начала. Какой из двух вариантов выберут люди в засаде, я пока не знаю.

До парка остаётся минут двадцать хода. Солнце спускается за склоны, тени от ив ложатся поперёк грунтовки. По реке тянет холодом, поэтому мое плечо начинает ныть ровно, без толчков. Теперь мне приходится следить, чтобы левая рука не прижималась к груди.

«Воспаление усиливается», – понимаю я, но пока не могу свернуть в сторону со своего пути.

Сзади слышится мотор легковой машины.

Я не оборачиваюсь. Схожу с гребня на луговую тропу, спускаюсь на несколько шагов и присаживаюсь перевязать шнурок. Из-за ивняка меня не видно с дороги. Сам я вижу её кусками между ветвями.

Серый «Вартбург» проходит медленно, не поднимая пыли, потом сворачивает к съезду с двумя колеями. Машина встаёт на свежей колее почти точно.

Мотор замолкает. Первым выходит мужчина лет сорока, коротко остриженный, с простым лицом, на котором не задерживается взгляд. Его я видел у буфета на Нойштадте, потом в хвосте ночного поезда. Вторым появляется человек в коричневом плаще. Журнала при нём теперь нет.

«Хорошо, что им лень шагать пешком и натружать лишнего свои ноги. Вот так красиво и очень вовремя появились прямо под мой взгляд. Западники приехали брать связного Соболева, про которого мне пока ничего не известно», – в том, кто они такие, я теперь хорошо уверен.

Они не расходятся сразу по местам. Коротко стоят у машины, глядя в разные стороны. Простолицый поворачивается к дороге и парку, мужчина в плаще смотрит на дамбу. Потом первый открывает багажник и вынимает из него узкую брезентовую сумку, большой термос и скатанное одеяло. Передает второму, сам тут же поворачиваясь к своему сектору обзора.

Мужчина в коричневом плаще идёт по откосу. Но не так прямо к лёжке, сначала проходит выше неё, проверяет гребень, смотрит на мостки. Рыбак с Йоргом ещё сидят там, коричневый плащ проходит между ветвями и исчезает. Через несколько минут в ивняке заметно качается ветка над найденной мной позицией.

«Дал отмашку, что все в порядке, он на месте», – ясно мне.

Через пять минут он показывается снова, уже ниже, у самой лестницы. Спускается на две ступени, трёт носком камень, наклоняется к щели между плитами. Потом выпрямляется и оглядывает тропу к парку. Лестница остаётся слепой только для человека, лежащего на бугре. Двое могут обходить её с обеих сторон.

Связь между колеями, канавкой для дождя и участком Ц почти не оставляет места другой версии. Эти двое вели Биндера в последний путь, теперь один из них проверяет лёжку над водоспуском. Кого именно они собираются здесь ждать, подсказывают архив и блокнот, но не их собственные слова. Есть ли у них другие люди и кто ищет сейчас Клауса, из этого не следует. Операция западников может идти по нескольким дорогам сразу, просто не пересекаясь между собой.

«Зато поезд, „Цур Линде“ и дамба теперь точно лежат внутри одной работы. Это одна группа, оба теперь будут ждать связного. Не пора ли их сдать Штази? – задумываюсь я. – Так можно здорово упростить свою жизнь и выдернуть у Запада несколько ядовитых зубов сразу? Наши не имеют права громко работать здесь, а само задержание точно будет не слишком простым делом. Наверняка, бесшумная снайперская оптика есть у одного из них, сейчас у коричневого плаща с его лежки».

Простолицый остаётся у машины. Он закуривает, но дым выпускает строго в подветренную сторону, не закрывая себе обзор. Потом смотрит на часы, склоняется к открытому багажнику и начинает перекладывать там вещи.

План прийти к четырём заканчивается. Даже если эти двое не останутся на всю ночь, участок уже взят под контроль. Они могут меняться, проверять подходы, убрать стог или пересесть. Возвращаться с плитой и грязью теперь уже некуда.

Со стороны парка слышится звонок парома. На переправу спускаются трое дачников с пустыми ящиками и мужчина с велосипедом. Я дожидаюсь, пока простолицый снова поворачивается к вещам, спокойно иду к переправе за дачниками. Между нами и машиной стоят ивы и прошлогодний стог.

Паром низкий, широкий, с цепочками у съезда и маленькой рубкой сбоку. На палубе стоит грузовой «Баркас», перед ним – два велосипеда. Паромщик закрывает цепь. Под палубой гудит электромотор, над водой натягивается трос. Течение подхватывает паром, разворачивает его наискось, мы медленно идём к левому берегу.

С реки дамба видна почти целиком. Серый «Вартбург» стоит у съезда. Простолицый курит у багажника. Второго не видно, но над ивняком иногда дрожат верхние ветви. У мостков рыбак сматывает леску, Йорг стоит над ведром. Все четверо пока занимаются своим делом.

На левом берегу цепь снимают. Грузовик выезжает первым, потом дачники разбирают ящики и идут к домам. Я выхожу последним и на съезде ещё раз смотрю на тот берег.

До темноты остаётся меньше двух часов. Биндер ждёт хлеб и газету, Опиц, сам того не зная, назначает мне время своим обходом. Поэтому следует возвращаться к техблоку. Но на другом конце завтрашней засады остаётся человек, лица которого я все равно не знаю.