Текст книги "Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Иннокентий Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц)

Дима сидит на корточках рядом со шкафом и все время поглядывает на часы.

– В шесть обязательно заканчиваем, Николаич. У меня важные билеты.

– На что?

– Нина достала в театр.

Я с заметным удивлением гляжу на него.

– Не мне, конечно, Аникину. Я только отвезу их, иначе цветы в трамвае помнутся, – объясняет Дима.

– Надёжная машина для цветов, – иронизирую я.

– До вчерашнего дня была надёжная. Потом на ней начали ездить по всей Саксонии и ломать.

Он говорит это без обиды. На машине представительства возят кабель, цветы и заболевших переводчиков. В путевом журнале поездки становятся одинаковыми строками, но Дима помнит, что именно лежало в багажнике.

Контактор втягивается и остаётся на месте. Вентиляторы под потолком один за другим набирают ход, из воздуховода вылетает облако старой пыли и оседает на плечах мастера. Карл отворачивается, пряча довольную улыбку.

– Немецкая сборка, – говорит Дима.

Мастер вытирает лицо, смотрит на работающую секцию и не продолжает разговор о достоинствах немецкой сборки. До зубного врача, где его жена ждёт с дочерью, остаётся меньше четверти часа. Он хватает куртку и уходит, поручив Карлу закрыть шкаф, приложить старую и новую прокладки к бланку и указать фактическую толщину обеих.

До конца смены мы проверяем ещё две секции и готовим акт. Без четверти шесть Дима кладёт палец на одну строку и ждёт, пока я сам увижу, что номер на схеме не совпадает с биркой кабеля. Ошибка моя, поскольку в обозначениях двух одинаковых двигателей я переставил цифры, а затем перенёс их во все три экземпляра расчёта.

– Завтра перепишем, Николаич. Сейчас всё равно никто не станет читать, – говорит он, намекая, что лишнего времени нет.

– Один экземпляр утром уйдёт в цех, – возражаю я.

– Я заберу его у диспетчера утром первым делом.

Если выйти сейчас, до клуба можно добраться без спешки и войти к Рату минута в минуту. Встреча с человеком из Главного управления А важнее двух перепутанных цифр, тем более неисправность уже устранена.

Довод звучит убедительно, пока я не вспоминаю, что утром диспетчер приходит раньше Димы. За неверным номером отправят электромонтёра, тот откроет не тот шкаф, снова сверится с биркой и потеряет полчаса. Ничего непоправимого не случится, но чужое утро начнётся с моей ошибки и закончится объяснением, почему её не исправили вечером.

– Ты вези билеты, – говорю я. – Здесь закончу сам.

Дима смотрит на часы, потом на меня. Спрашивать, куда я собираюсь после смены, он не станет. За последние дни он привык получать ответы только на те вопросы, которые действительно задал. Дима собирает инструменты, оставляет мне ключ от шкафа и уходит искать Аникина.

Расчёт приходится исправлять не только на моём кульмане. Один экземпляр уже лежит у диспетчера, второй остался в мастерской рядом с журналом ремонта. Я прохожу тем же путём, которым несколько часов назад ходили Дима и Карл, возвращаю листы и ставлю подпись возле каждой поправки. После разговора с Гурьевым мне особенно ясно, сколько неприятностей начинается с решения исправить всё позднее.

Пока я переписываю последнюю строку, мир понемногу возвращается к обычным размерам. Двигатель может сгореть независимо от тайных касс, наружного наблюдения и года, который я помню совсем другим. Люди ждут исправной вентиляции, театральных билетов, зубного врача и конца смены. Ни один из них не собирается становиться частью моей операции. Их день не становится менее важным только потому, что я знаю о нём меньше, чем о Биндере.

У проходной фрау Хенниг отмечает время моего ухода и напоминает про чистый бинт, который я так и не взял. Дима уже уехал с билетами и цветами, Карл вернул подписанный бланк на склад, а рабочие всё ещё пытаются выровнять первомайское полотнище. Теперь короче оказывается правая верёвка. Никто уже не помнит, кто её менял и с чего все вообще началось.

До Фрёбельштрассе я еду трамваем. На каждом светофоре считаю оставшиеся минуты и прикидываю, не сойти ли мне раньше, чтобы одним рывком срезать большой кусок через дворы. После целого дня работы плечо ноет, а бегущий по вечернему Дрездену инженер привлечёт больше внимания, чем опоздавший. Я остаюсь в вагоне и впервые за день обдумываю данный пустяк с такой серьёзностью, словно от выбора остановки зависит исход целой операции.

К клубу железнодорожников я подхожу в восемнадцать часов тридцать четыре минуты. За стеной переднего зала женский хор держит одну долгую ноту, которую пианино тщетно пытается вернуть в положенное место. Из глубины здания дважды щёлкают шахматные часы.

Глава 3

Шахматная секция занимает задний зал старого клуба железнодорожников. В коридоре пахнет мокрыми пальто, пивом и вонючей мастикой для пола. Мастика – точно такая же, как у нас, но вот вкусный запах свежего пива заметно отличает здешние клубы от советских. Для людей и удовлетворения их потребностей здесь сделано явно больше, чем в СССР.

У нас бы, правда, больше пиво пить ходили, чем играли, стал бы шахматный клуб местом для своих избранных.

За шестью столами играют взрослые, за двумя – дети. Первым делом у ближнего окна я вижу тех самых стариков из Гроссер‑гартена, железнодорожника в форменной фуражке без кокарды и белоусого Отто со слуховым аппаратом. Железнодорожник замечает меня первым и предупреждает остальных.

– К нам стратегия по‑русски пришла! – объявляет он по‑немецки. – Прячьте фигуры, сейчас вам правильно объяснят любое поражение.

Отто прикладывает ладонь к уху.

– Кто там пришёл?

– Тот русский! – громко сообщает ему бывший железнодорожник.

– Который проигрывает специально? – слышу я до глубины души удивляющий меня вопрос от Отто.

«Когда они успели рассмотреть нашу с Аникиным партию? – вот что мне решительно непонятно. – Или потом подошли поглядеть?»

– Других сюда не пускают. Только тех, кто проигрывает в шахматы немцам!

– Он всего один раз проиграл, – вспоминает старик.

– Поэтому мы ещё не знаем, нарочно ли, – сомневается сам железнодорожник.

За соседним столом весело смеются на их слова. Я кланяюсь обоим столам и иду дальше.

В Союзе при клубах железнодорожников спорили бы громче, чай наливали бы слаще, а фигуры хранили в коробке, где прежде лежали конфеты. Здесь доски пронумерованы, часы выдаются под подпись, даже пиво свободно разносят к столам. Разница сохраняется до первой спорной позиции, после которой упрямые старики везде становятся такими же самыми соотечественниками.

Майор Рат ждёт меня в дальнем углу под фотографиями клубных чемпионов. Формы на нём нет, серый костюм сидит хорошо, но носится уже давно, галстук он ослабил, верхнюю пуговицу рубашки расстегнул. Лет сорок пять, редеющие тёмные волосы, нос человека, которого часто видели с рюмкой, но к нему прилагаются совершенно трезвые глаза. Перед ним стоят доска, часы, раскрытая папка, бутылка минеральной и две маленькие стопки. Одна уже пустая.

Сначала он смотрит на часы, потом закрывает папку и наконец поднимает голову, встречая меня.

– Четыре минуты, – говорит он по‑русски. – Я уже успел проиграть сам себе и потребовать реванша.

– На подстанции не держал контактор, – объясняю я опоздание. – Пришлось задержаться на работе.

– Починили контактор?

– Да.

– Тогда опоздание уважительное. Разведчики, бросающие подстанцию ради встречи, не слишком надёжны. Инженеры, наоборот, иногда бывают полезны, – не понятно, шутит он сейчас тихим голосом или говорит всерьез.

Он поднимается и протягивает руку.

– Мартин Рат.

– Андрей Соболев.

– Это я уже проверил первым делом.

Рукопожатие у него короткое и сухое. К тому времени, когда я сажусь, фигуры стоят по местам белыми ко мне, а стрелки часов выровнены.

К столу подходит официантка с подносом. Полная женщина лет пятидесяти, волосы собраны под белой наколкой, на подносе четыре кружки с пивом и тарелка с бутербродами.

– Хильда, русскому чай, – говорит Рат по‑немецки. – Крепкий.

– Русский сам говорить умеет, наверно, – отвечает она. – И чай у нас всегда один, хоть для русского, хоть для саксонца, хоть даже для приезжего пруссака.

– Тогда два одинаковых чая, – быстро меняет заказ Рат.

– У тебя есть уже минералка, – спорит с ним официантка.

– Поэтому второй чай мне не нужен. Но, раз ты настаиваешь, тогда неси! – вступает с Хильдой в привычную, как видно, пикировку Рат.

– Я ни на чем не настаиваю, так что обойдешься! – смеется Хильда.

Она выразительно смотрит на пустую стопку, забирает её и уходит, по пути расставляя кружки на другие столы. Рат провожает стопку с явным сожалением, но слишком заметным, чтобы быть настоящим.

– Здесь считают, что я всерьез пью, – говорит он.

– Вы даете им ошибаться только по вечерам? – становится интересно мне. – Когда играете в шахматы?

– Вообще никогда не мешаю. Чужие ошибки – единственная статья снабжения, где дефицита никогда не бывает.

Он поворачивает доску белыми ко мне еще раз.

– Начинайте, герр Соболев. Проведем время нашего разговора с большой пользой.

Я двигаю пешку от ферзя. Рат отвечает конём, затем ставит пешку на e6. После моего третьего хода выводит слона на b4 и прижимает коня к королю.

– Нимцович так советует, – говорит он. – Ваш шифровальщик его тоже любит?

Рат произносит фамилию, не понижая голоса, но все остальное говорит заметно тише. За соседним столом никто не поднимает головы, для них Нимцович остаётся просто шахматным автором.

– Теперь уже весь город знает, что именно он любит, – вздыхаю я.

– Город не весь. Пока только три разведки и машинистка вашего представительства, – весьма точно замечает Рат.

«Надо же, братья по оружию уже знают про Аникина с Надей?» – успеваю удивиться я и делаю контрвыпад:

– Значит, Бернер был все же не ваш агент.

– Я бы точно не обещал человеку книгу, которой у меня нет под рукой, – откровенно говорит Рат.

Мы делаем ещё по два хода. Рат играет быстро. Руку от фигуры убирает прежде, чем нажимает часы, хотя партия дружеская и никто, кроме него, во всем зале за временем не следит. Турнирная привычка у него явно старше нынешней службы.

Первые десять минут мы почти не разговариваем. За стеной хор добирается до конца куплета и начинает сначала. У детского стола отец шёпотом объясняет сыну, почему нельзя возвращать фигуру на прежнее поле после сделанного хода. Сын внимательно слушает, не убирая пальцев с коня, которого уже поставил обратно.

Рат записывает сделанные ходы на узкой карточке, останавливает часы и встаёт.

– Продолжим в комнате для разбора. Эмиль с полным основанием считает, что русские мешают ему как следует сосредоточиться, – предлагает майор.

– Я считаю, что ты сам мешаешь, – отзывается от окна Эмиль, не поднимая головы.

– Видите. Здесь всё слышат.

Рат берёт карточку и мой чай, а я несу доску перед собой, стараясь не сдвинуть фигуры и не тревожить плечо, которое после напряженного рабочего дня отзывается на каждый неловкий поворот. За высоким шкафом обнаруживается узкая дверь с матовым стеклом. За ней помещаются стол, три стула и полки с турнирными журналами.

– Прежде здесь сидел кассир клуба, затем кассу перенесли ближе к входу, а окошко заложили фанерой, – рассказывает мне Рат.

Теперь в комнате хранят часы, разбирают отложенные партии и, судя по имеющейся пепельнице, частенько нарушают запрет на курение. Рат закрывает за нами дверь. Хор и шахматный зал остаются слышны, но слова за стеной уже не различить.

Я ставлю доску на стол. Он сверяет положение с карточкой и заново запускает мои часы.

– Вы сорвали мне шесть недель перспективной работы, – сразу говорит он.

Полковник Гурьев предупреждал, что Рат сам определит границы разговора. Я ещё не успеваю их нащупать, как он уже упрекает меня и тут же спрашивает:

– Зачем вы заставили Бернера уйти из парка?

– Я вывел из‑под подхода западной разведки нашего шифровальщика, – напоминаю я. – Это довольно важно для работы представительства. И для жизни нашего человека.

– Одно другому не мешает, – спорит майор.

– Ему уже здорово мешало, еще немного и случился бы реальный подход, – не соглашаюсь я. – После чего его работа и жизнь пошли бы кувырком. Могли пойти, во всяком случае. Противник довольно грамотно нашел его уязвимое место и уже подготовил правильный подход. Медленный, но весьма заманчивый для него.

Рат не оправдывается. Несколько секунд смотрит на доску, затем поправляет пешку, стоящую на краю клетки.

– Следующая встреча прошла бы только после разговора с вашим полковником. Аникин не остался бы с ним один. Два наших человека были в парке, ещё один ждал у выхода.

– Аникин об этом не знал, я тогда тоже, – сейчас я не собираюсь сожалеть о своем поступке.

– Если человек знает, что за ним присматривают, он держится немного иначе. Это замечает противник, – пытается объяснить Рат то обстоятельство, почему операция была не согласована с Гурьевым.

– Он вообще не соглашался участвовать в вашей операции, – замечаю я в ответ. – У него и своих секретных дел достаточно имеется.

– Для меня в парке находились два человека, за которыми следовало наблюдать. Вы отвечали за одного и сорвали наблюдение за вторым. Ваш выбор мне понятен. Но его цена слишком высока для меня.

Он говорит спокойно, без упрёка. В состоявшемся решении его интересуют последствия, а не мои объяснения.

– На моём месте вы поступили бы иначе? – интересуюсь я.

– На вашем месте я не был, поэтому не могу сказать, – заметно сухо отвечает Рат.

Он нажимает часы, поэтому его ответ не даёт мне ни оправдания, ни возможности спорить дальше. Этим он мне нравится немного больше, чем следовало бы.

Рат смотрит на доску. Я не снимаю его пешку, оставленную без защиты, зато укрепляю свой центр.

– На вашем месте я бы дал Бернеру ещё одну встречу, – все же говорит он позже.

– На моём месте вы бы видели, как у Аникина потом дрожали руки, – не соглашаюсь я.

– Видел, – Рат передвигает слона. – И всё равно дал бы.

Он не оправдывается и не прикрывается службой. Просто сейчас обозначает разницу между нами и разные задачи, стоящие перед его ведомством и моей конторой.

Утром Аникин стоял возле моего стола и мучительно вспоминал пустое место на книжной полке. Подход к нему начался не с денег и не с угрозы, а с человека, запомнившего автора, которого он очень хотел читать. Спустя годы такие мелочи превращаются в строчки служебного заключения. Из них уже совсем невозможно понять, почему первая встреча будущего предателя с вербовщиком не показалась ему опасной.

– Вы знали, кем он работает? – спрашиваю я.

– Узнали после второй встречи, ведь Бернер не торопился. Вы поторопились за него, – отвечает майор.

– Теперь он исчез?

– Уехал на Запад утром. Документы у него были настоящими. Мы могли задержать его на несколько часов и дать Бонну повод для громких протестов. Доказательств шпионажа не было, только явное наблюдение и общение с людьми, к которым нормальному западному гражданину вообще не стоит приближаться. В случившемся положении полезнее проводить человека до границы, чем придумывать для него новое дело.

Снаружи раздаётся звон упавшей ложки. Хильда произносит имя Эмиля таким тоном, каким в других местах объявляют взыскание. В ответ старик требует занести в протокол, что ложка принадлежала Отто, а никак не ему.

Рат ждёт, пока голоса снова отдалятся.

Хильда приносит нам в комнату чай в стаканах с металлическими подстаканниками. Перед Ратом ставит ещё одну стопку, полную.

– Вторую я не пью, – говорит он мне. – Майор Ковальчук вас наверняка предупредил.

– Сказал, что вы наливаете её именно для счёта, чтобы сделать его побольше, – шучу я.

– Грубый человек. Я наливаю её из гостеприимства, а считаю бесплатно, – не соглашается майор.

Он переводит ладью на открытую линию. На доске становится тесно. Рат не атакует напрямую, он постепенно отнимает поля, вынуждая мои фигуры мешать друг другу.

– Кто такой Бернер? – спрашиваю я, сам начиная разговор.

– Документы говорят – представитель западногерманского издательства. Издательство существует, платит налоги и никогда о нём самом ничего не слышало. До Аникина он дважды встречался в Восточном Берлине с человеком, который интересуется моей западной почтой.

– Пуллах? БНД?

– Может быть. Может быть, кёльнское ведомство охраны конституции, которое любит ловить Пуллах не меньше нашего. На Западе конторы хорошо умеют ненавидеть потенциальных союзников, – не уверен Рат.

– Почему тогда Аникин?

– Потому что он читает шифротелеграммы. Бернера не интересовали ваши шифры – он не настолько глуп. Его интересовало, какие темы Москва просит повторить, какие фамилии вызывают особые уточнения, после каких сообщений советские товарищи начинают чаще запирать двери и поверять замки.

– Он рассчитывал, что Аникин будет пересказывать содержание шифротелеграмм? – я не удивлен.

– Не сразу. Сначала шахматы, журнал, редкая книга, поездка в Лейпциг, свободная машина. Потом разговор о том, что начальство не ценит талант. Ещё позже – первый безобидный вопрос, например, почему вчера задержался служебный курьер? Вербовка редко начинается с прямого предательства. Обычно она начинается с человека, который откуда‑то знает и помнит, что вы любите Нимцовича.

– Что Бернер хотел узнать сейчас?

– Бернер подошёл к Аникину не ради ваших телеграмм, – продолжает он. – Ему требовалось понять, что известно Москве о положении в Бонне. И что она собирается делать по такому поводу.

– В газетах это положение обсуждают каждый день.

– Газеты пока обсуждают большинство. В кабинетах уже считают будущее голосование.

Он не называет дату, но я знаю её и без него. Двадцать седьмого апреля Райнеру Барцелю понадобятся двести сорок девять голосов, а он получит только двести сорок семь. В моей первой жизни это знание умещалось в число, рядом с которым стояли фамилии Брандта и Шееля. Число казалось твёрдым, почти природным, словно двух голосов не хватило само собой.

Сейчас до голосования остаётся восемь дней. Предложение о вотуме ещё не внесено. В соседнем зале старый железнодорожник спорит по поводу ложки, а сидящий напротив меня майор уже знает, сколько человеческих решений отделяет один кабинет канцлера от другого.

– Барцель уверен, что большинство у него есть, – говорит Рат. – Если он прав, правительство не переживёт следующую неделю. Восточные договоры могут не пережить правительство.

– А ваша западная почта связана с голосованием?

– Связана с людьми, которым задают нужные вопросы о голосовании.

– Это разве не одно и то же? – не понимаю я.

– Пока нет.

Я смотрю на крайнюю пешку, которую он двинул несколько ходов назад. Теперь перед слоном открылась диагональ к моему королю.

– Бернер искал фамилии?

– Он искал признаки. Хотел понять, где мы ждём удара и какие сведения уже ушли в Москву. После его встречи с вашим шифровальщиком наблюдение появилось возле человека, через которого проходят дорожные документы.

– Для ваших людей в Бонне?

Рат берёт стакан с минералкой, но не пьёт.

– Не торопитесь так сильно. Я сказал только о документах, – тут же останавливает он меня.

– Вы сами сказали, что речь идёт о следующей неделе.

– Именно поэтому ошибка сейчас обойдётся дороже задержки.

Он ставит стакан обратно. На стекле остаются четыре ровных следа от пальцев.

«Прямо идеальные отпечатки для работы», – вспоминаю я посещение МГБ.

– Одних убеждает политика, – говорю я. – Других долг, услуга или страх. Когда большинство непрочно, всегда найдётся человек, который попытается выяснить цену отдельного голоса. Ведь она очень значительно вырастает перед голосованием.

Я говорю о том, что сам хорошо знаю. Еще меня самого очень интересует голосование в бундестаге. И те два голоса, которых не хватило Барцелю.

Рат переводит взгляд с доски на меня. Впервые за весь разговор в нём нет готового ответа.

– Вы инженер, Андрей Николаевич. Откуда такой интерес к парламентским расходам? – спрашивает он.

– Люди, машины и документы, о которых вы рассказываете, сами себя не оплачивают, – мне есть, что ему ответить.

– Разумное инженерное правило, – не спорит Рат.

– Деньги?

– Я не называл денег, – улыбается он.

– Поэтому я и спрашиваю.

– А я поэтому не отвечаю.

Он произносит эти слова без улыбки, ничего не подтверждая, но и не пытаясь превратить мой вопрос в нелепость. Этого достаточно, чтобы подозрение осталось.

Я помню итог голосования, газетные фотографии и выражение лица Барцеля. Помню поздние разговоры о том, что два недостающих голоса могли иметь цену, но уже не различаю, где в тех разговорах кончались догадки и начинались факты. Возможно, какая‑то ясность появилась через двадцать лет, уже после исчезновения страны, в которой мы сейчас сидим, когда открылись архивы и заговорили люди, прежде хранившие молчание. Здесь деньги пока существуют только в моём вопросе, на который Рат отказался отвечать.

– Москва знает? – спрашиваю я.

– Москва предупреждена, что договоры под угрозой. Подробности нашей работы вашему представительству не передавали.

– Даже Гурьеву?

– И вашему полковнику тоже. Представительство получило сведения, которые касаются безопасности советской связи.

– Я ведь тоже поучаствовал в безопасности этой связи, – напоминаю я Рату про Аникина.

– Вы пока задаёте слишком много вопросов, – недовольно замечает Рат.

За стеной внезапно грохочет доска. По полу катятся фигуры, одна ударяется в дверь комнаты. Отто кричит, что король исчез до окончания партии. Эмиль объявляет победу ввиду отсутствия противника. Рат поднимается и открывает дверь.

Белая ладья лежит под батареей, две пешки закатились к детскому столу, конь остановился возле ножки стула. Отто стоит на коленях и шарит под столом, слуховой аппарат тонко свистит. Эмиль держит в руке обоих королей и на этом основании считает себя владельцем положения.

Рат собирает фигуры вместе со всеми, находит ладью и восстанавливает позицию по записям. Даже спорную пешку возвращает на пятое поле.

– Она была на четвёртом, – говорит Эмиль.

– Тогда ты проиграл ход назад.

Эмиль смотрит на доску и переставляет пешку туда, куда указал Рат.

– Я только проверял тебя, – бормочет он. – Сам помню.

В дверях появляется молодая женщина в медицинском халате, надетом под расстёгнутое пальто.

– Дедушка, аптека закрывается через двадцать минут.

Отто делает вид, что не слышит. Аппарат при этом перестаёт свистеть.

– Лекарство, – повторяет она, наклоняясь к самому уху.

– Я сейчас выигрываю.

– Вчера ты тоже выигрывал до закрытия аптеки.

Она снимает с вешалки его шарф. Эмиль помогает Отто надеть пальто, незаметно кладёт спорную пешку ему в карман и объясняет, что без неё продолжать всё равно невозможно. Отто обнаруживает пешку уже в дверях и уходит, обвиняя сразу внучку, Эмиля и аптекарей в мошенничестве.

Внучка благодарит всех, хотя никто не сделал ничего особенно полезного, потом уводит его по коридору мимо расходящихся хористок.

Эмиль остаётся возле Рата. Фуражку он снял и держит обеими руками, разглаживая большим пальцем потёртый околыш.

– Мартин, в газетах опять пишут про договоры. Если в Бонне сменится правительство, поездки к родственникам так и не разрешат?

Рат не отвечает сразу. В комнате для разбора он оставлял недосказанные слова без малейшего затруднения. Здесь молчание даётся ему труднее.

– Не знаю, Эмиль, – качает он головой.

– Ты обычно все знаешь, – напоминает железнодорожник.

– Не на этот раз, Эмиль.

Эмиль кивает, надевает фуражку и возвращается к своему остывшему кофе.

– Его брат живёт под Гамбургом, – говорит Рат, когда мы остаёмся вдвоём. – Они не виделись с шестьдесят первого года. Для него восточная политика измеряется одним разрешением сесть в поезд. Встретиться с братом, может последний раз в жизни.

В переднем зале женщины расходятся, на ходу завязывая платки и продолжая последнюю строку каждая в удобной для себя тональности.

У столов становится свободнее. Пока отец застёгивает сыну пальто, мальчик прячет деревянного ферзя в карман и уверяет, что обязательно вернёт его завтра. Фигуру приходится положить на место, чему он подчиняется с нескрываемым сожалением.

Рат смотрит вслед Эмилю.

– Я не могу обещать ему поездку. Но пока восточная политика Бонна продолжается, разговор о таких разрешениях тоже продолжается.

Он не говорит, чем именно покупается подобное время. После нашего разговора слово приобретает не слишком неприятную точность.

Хильда ставит перед ним еще одну рюмку на стол.

– От Эмиля. Он проспорил.

– Не проспорил, – кричит Эмиль от стойки. – Отто неправильно услышал условие.

Рат накрывает рюмку ладонью.

– Передай ему, что сегодня достаточно.

– Сам передай. У тебя есть твой служебный голос, – отрезает официантка.

Хильда оставляет рюмку и уносит пустые стаканы с соседнего стола. Рат ждёт, пока Эмиль отвернётся, затем переставляет её на край подноса, пряча за пустой посудой. Ковальчук не преувеличивал. Вторую майор действительно не пьёт, но делает это так, чтобы отказ не превратился в урок для окружающих.

Мы возвращаемся в комнату для разбора. Пока дверь закрывается, туда успевают проникнуть скрип стула, смех в коридоре и первые такты новой мелодии, которую пианистка играет теперь только для себя.

Рат садится, проверяет положение и сразу отдаёт ладью за слона и пешку. По простой арифметике обмен невыгоден, но после размена его крайняя пешка получает дорогу вперёд.

– Теперь ваша часть, – говорит он.

Я не спрашиваю, относится ли это к партии.

– Западная группа использовала немецкого инженера. После выполнения инженера собирались убрать.

Рат не касается фигур. За дверью Хильда начинает складывать стулья на свободные столы. Он пропускает три удара ножек о дерево и только потом спрашивает.

– Инженер успел что‑то рассказать? – тут же задает вопрос майор.

– Я сообщаю то, что разрешил передать полковник Гурьев, – объясняю я свою позицию.

– Он жив? – не перестает интересоваться Рат.

Ведь майор все правильно понимает, человек которого одноразово использовали, отправили убивать и назначили смертником, умудрившись выжить, может рассказать очень многое.

– Его имя, местонахождение и состояние в разговор не входят, – так я все же определенно признаю, что он жив.

– Значит, вы научились слушать начальство, – Рат показывает, что точно знает о моих многочисленных нарушениях служебной дисциплины.

– Иногда полезно удивлять людей, – улыбаюсь я и подпускаю небольшую шпильку. – Особенно настолько осведомленных.

Рат ждёт ещё немного, но продолжения не получает. Тогда касается коня и возвращается к разговору.

– Те, кто использовал инженера, связаны с Бернером?

– Не знаю. У меня нет ни одного факта, который соединяет их напрямую.

– Но вы допускаете связь.

– Я допускаю две западные группы, которые идут рядом и мешают друг другу, – говорю я свои мысли.

Он поднимает глаза.

– Почему две?

– К Аникину подходили неделями, как вы рассказываете. Журнал, партия, поездка в Лейпциг. Немецкого инженера использовали один раз и после работы собирались убрать. Слишком разное отношение к людям и к риску.

Рат впервые за вечер позволяет себе короткую улыбку.

– Это уже полезнее.

– Значит, вы тоже увидели разницу?

– У нас есть ещё одна машина. Она дважды появлялась возле встреч Бернера в Берлине и один раз здесь. После встреч уходила не за ним, а за его собеседниками. Номера каждый раз разные, водитель один. Возле бензоколонки его удалось снять крупно. На правой руке не хватает двух пальцев, – объясняет Рат.

– Чья служба?

– Этого я пока не знаю.

Он двигает проходную пешку. Теперь до последней горизонтали ей остаётся два поля.

– Одна группа ищет нашу линию на Западе, – продолжает Рат. – Другая может следить за первой и искать утечку на Востоке. Если сведения уходят из вашего представительства, их способны покупать обе стороны, каждая для своей цели.

– Или один человек продаёт двум покупателям? – сейчас я тоже спрашиваю.

– Бывает. Особенно если покупатели не знают друг о друге.

В пятницу мою синюю копию забрал неизвестный, как уверяет меня Одинцов. Но он и сам мог ее забрать, просто свалить на кого‑то другого. Биндер получил приказ от русского, а возле Бернера двигался человек с неполной кистью. Я успеваю связать три обстоятельства в одну версию и тут же отказываюсь от неё. Она объясняет слишком многое, не доказывая ничего.

Рат двигает крайнюю пешку. Ход внешне вроде пустой, только через два темпа он открывает слону диагональ на моего короля.

– В Бонне теперь все время считают будущие голоса, – говорит майор. – Правительство Брандта держится на слабом большинстве, которое уменьшается быстрее, чем мы успеваем читать газеты. Барцель тоже уверен, что при голосовании соберёт достаточно. Если соберёт – восточные договоры и их продление могут лечь вместе с правительством.

– И при чём здесь тогда Аникин? – не понимаю я.

– При том, что некоторые голоса стоят больших денег. Другие стоят серьезных услуг. Третьи – страха, что жена узнает о второй квартире, куда иногда приходит молодая любовница. У HVA есть касса для расходов, которые не печатают в государственном бюджете.

Он произносит это тем же невозмутимым тоном, каким бы назвал дебют партии.

– Покупаете депутатов? – прямо переспрашиваю я.

– Я оплачиваю работу с источниками, – подчеркивает Рат.

– Красивее все равно не стало, – улыбаюсь я.

– Зато стало точнее. Одному человеку закрывают долг, другому помогают с лечением родственника, третьему напоминают о старой услуге. А потом наступает день тайного голосования. Что происходит в кабине, не знает даже кассир.

– И это вы рассказываете человеку, с которым только что сели за одну доску? – спрашиваю его я.

– Я рассказал вам устройство замка. Ключи, адреса и фамилии остались у меня, – Рат поправляет фигуру на краю клетки. – К тому же замок уже нащупали снаружи. Поэтому я хочу понять, кто именно нащупал.

Я знаю, чем закончится та майская неделя. Знаю газетный итог, речи, фотографии Брандта и Барцеля. В моей первой жизни это было просто абзацем реальной истории. В абзаце не пахло дешёвым чаем и не значились оплаченные долги.

– Кто‑то нашёл вашу кассу? – спрашиваю я.

– Не кассу. Один конец нитки. Наш связник в Бонне заметил наблюдение. Потом Бернер появился возле человека, через которого идут наши дорожные документы. Ещё через неделю он сел напротив вашего шифровальщика. Западники хотят понять, что знает Москва о боннской линии и где мы именно ждём удар.

– А Москва знает о вашей проблеме? – удивляюсь я.

– Москва знает столько, сколько мы считаем полезным сообщить друзьям, – тут же уходит от ответа Рат.

– Поэтому вы зовёте советского инженера в шахматный клуб? Чтобы рассказать побольше? – удивляюсь я еще больше.

– Поэтому я зову советского инженера, который за три дня оказался возле Бернера, Лоренца и фамилий из закрытой проверки, – Рат нажимает часы. – Для обычного инженера вы не слишком удачно выбираете места.