Текст книги "Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Иннокентий Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 31 страниц)

Меня даже заинтересовало, что он будет делать со всем купленным набором. Но молодой парень меня вообще не разочаровал. Прапорщик быстро и ловко вылил содержимое рюмок в пустую кружку, не стал ждать ни одной лишней секунды, а просто одним залпом выпил водку. Сразу же запил или, как можно теперь правильно сказать, отполировал ее пивком. Дальше, с уже изрядно расслабившимся видом, понюхал, не съел или надкусил, а именно понюхал бутерброд, положил его обратно на тарелку и пошёл своей дорогой на платформу…

«Водка без пива – деньги на ветер! Закуска – градус крадет! – почти умилился я увиденному эпизоду здешней жизни, не переставая снимать взглядами сам вокзал. – Здорово, что все такое я теперь могу видеть сам, своими новыми глазами!»

У нас на вокзалах часто ночуют целыми таборами, даже с детьми прямо на расстеленных газетах. Здесь только пересаживаются. Разница вроде небольшая, но страну по ней узнаёшь быстрее, чем по государственному гербу.

Устраиваюсь у расписания с газетой, взятой в киоске. Старейшая маскировка на свете, работающая ровно потому, что стара. Начинаю терпеливо ждать, снимая зал по секторам поверх газетного листа короткими взглядами.

Раненое плечо тут же начинает ныть от позы с поднятыми руками, но делать нечего, так просто постоянно разглядывать людей мне явно не стоит. Ведь кто-то тоже ждет или должен ждать Биндера, постоянно высматривая слишком любопытных посетителей вокзала, именно таких, как я.

«Поэтому только полная маскировка и внешнее безразличие ко всему вокруг», – напоминаю я себе.

За четверть часа успеваю немного оскандалиться, перед самим собой, к счастью. Плотный человек с портфелем стоит у табло слишком удобно и слишком никуда не спешит, постоянно бросая нетерпеливые взгляды на вход. Я уже выстраиваю вокруг него половину схемы наблюдения, распределяю ему сектор и напарника, когда к нему подбегает женщина в мокром плаще. Он роняет портфель, обнимает её, потом поднимает свою ношу, они тут же уходят, переругиваясь о забытых на работе ключах.

«Обыкновенное семейное счастье, принятое мною за тайную операцию», – посмеиваюсь сам над собой.

Старость даёт опыт, но опыт часто даёт ложные срабатывания. Слишком много похожего видел, начинаешь видеть похожее там, где его вообще нет. Делаю себе отметку о служебном выговоре и смотрю дальше.

Биндер появляется без двадцати девять, даже слишком рано для времени отхода поезда.

«Отлично! Неудачная сначала погоня все же привела меня туда, куда нужно!» – искренне поздравляю я сам себя с большой удачей, пусть даже полностью заслуженной.

Прикрываю лицо газетой еще старательнее, пока рано нам встречаться глазами с несостоявшимся убийцей.

Чувствую его фигуру раньше, чем узнаю в лицо, причем чувствую именно по походке. Человек может остаться без куртки, может ссутулиться и спрятать подбородок в воротник мокрого пиджака, но кособокий бег подраненной птицы никуда не денешь, даже перейдя на шаг. Он пересекает зал по странной дуге, заметно продрогший, в одном пиджаке. Не глядя по сторонам именно так старательно, как не глядят люди, которым сейчас очень страшно, далее сразу ныряет к камерам хранения.

«Рановато светит камеру и свой будущий багаж, ведь у него еще сорок с лишним минут до отправления. Опытный агент встал бы на правильную позицию, сканируя всех посетителей и делая вид, что вообще не спешит на поезд. Просто выпьет кофе или корна в буфете, наверно, даже не поедет никуда сегодня! А в вагон заскочит между делом в последнюю секунду, чтобы отследить наблюдение, – наглядно вижу я действия обычного любителя, наивно взявшегося поиграть в шпионские игры для крепких профессионалов. – Пару рюмок корна явно не помешали бы крепко продрогшему ликвидатору „Ткачу“, он ведь сам бросил жадный взгляд в сторону буфета. Но тут же отвернулся, явно уже предупрежден, что спиртное ему строго запрещено до встречи с людьми, которые сами назовут правильный пароль».

Выходит сам оттуда через пять минут с чемоданчиком – фибровым, потёртым, уложенным явно не сегодня. Сегодня у него все время дрожали бы руки на сборы перед подготовкой к убийству.

«Всё сделано по инструкции, всё идет по строгому расписанию», – теперь наглядно вижу я.

И в ту же секунду в зале сдвигаются двое.

Сдвигаются не к нему, вообще не к нему. Один поднимается со скамьи у стены и неспешно идёт в сторону перронов. Второй, занявший удобную позицию у газетного киоска, складывает газету и перемещается ближе к выходу. Два незнакомых человека в разных концах зала, только движение у них одно, согласованное, как у гребцов в одной лодке. По отдельности каждый безупречен, идёт по своим делам, смотрит вообще мимо, живёт только своей жизнью.

«Их выдаёт только синхронность. Люди, незнакомые между собой, не ходят настолько правильно в такт, – хорошо вижу я. – Крепкие мужчины сорока-сорока пяти лет, самые опытные и умелые в нашем ремесле».

Довожу первого в стекле киоска, не поворачивая головы. У выхода на перрон он встаёт так, что держит в поле и Биндера, и двери, не глядя прямо ни на то, ни на другое. Второй пока оседает на дальнюю скамью, лицом к камерам хранения. Углы наблюдения они разбирают грамотно, без единого взгляда друг на друга, от подобной грамотности у меня прямо ноет под ложечкой.

«Любители так не умеют, так умеют только хорошие школы», – констатирую я про себя.

Меня они пока вроде не отследили, но всяком случае вообще в мою сторону не смотрят. Так ведь я сам сделал все, как необходимо поступать позднему пассажиру, ничем себя пока не выдал.

Третьего наблюдателя я пока не вижу. Это ещё не означает, что его нет совсем. Записываю оговорку туда же, на полку, если третьего не видно – смотри дальше еще внимательнее, старый.

«Самоуверенность сегодня уже чуть не отправила тебя на Хауптбанхоф, – напоминаю себе и тут же признаю очевидное. – Только на нашего Биндера за глаза хватит двоих опытных людей. Эти точно опытные, до сего момента никак в глаза даже мне не бросались. Если они западники, то лишних агентов здесь у них просто нет».

Какое-то время размышляю, как сейчас можно забрать Биндера из-под наблюдения и увести с собой. Признаю, что шансов на такое пока нет, наблюдатели не выпустят нас просто так. Да еще сам Биндер может ломануться от меня с испуга, не сдастся покорно при виде недостреленного бывшего куратора.

«Бегает он хорошо, наверно, когда-то занимался спортом, – признаю я первые итоги погони. – Явно лучше меня сейчас. Гоняйся за ним вокруг вокзала потом в темноте вместе с ликвидаторами. Хоть какой-то незаметный контроль ситуации со стороны сменится на хаотичную панику с печальными итогами. Но мне нужно остаться с ним наедине минут на пять, хотя бы на пять. Донести постепенно, что не надо „Ткачу“ ехать туда, куда он сейчас собрался. Не ждет его там ничего хорошего, вообще не ждет. Только узкая щель в земле или груз на шею и ноги».

Поэтому просто сижу и наблюдаю, контролирую через стекло киоска самого Биндера и обоих наблюдателей. Еще не уверен, что они поедут вместе с ним, поэтому надеюсь, что только убедятся в его отъезде и сообщат тем, кто его принимает. Тогда у меня будет время хорошенько переговорить с бывшим информатором, увести с курса теперь уже его смерти.

Поезд объявляют в двадцать один пятнадцать, идет до Цвиккау, зато со всеми остановками. Это тихий вечерний состав, из тех, где на четвёртом-пятом полустанке выходишь в полную темноту, где до ближайшего фонаря идти дольше, чем до ближайшего леса. Биндер тут же идёт на посадку, сильно ссутулившись, держа чемоданчик под мышкой, потому что перебинтованная правая кисть теперь не держит ручку.

«Опять слишком торопится. Успел купить бинт и пластырь где-то в аптеке. Все-таки я серьезно повредил ему руку. Это вообще довольно плохо, теперь спасти его будет немного труднее», – признаю сам.

Двое из прикрытия выжидают ровно столько, сколько нужно, расходятся по-рабочему красиво, один заходит в головной вагон, второй скрывается в хвостовой части. Меня в данной геометрии пока нет, только менять подобное соотношение следует быстро.

«Все-таки именно они беглеца ведут лично, – признаю я, что теперь моя задача здорово усложнилась. – Ситуация постепенно накаляется, мне придется сильно постараться, чтобы выдернуть Биндера с собой».

Билет беру в кассе до Цвиккау, хотя уверен, что туда ни мне, ни Клаусу не нужно. Сонная кассирша обслуживает меня, три марки пятьдесят пфеннигов, «поторопитесь, герр». Сам поднимаюсь в четвёртый вагон, смежный с третьим, куда садится Биндер, когда состав уже вздыхает тормозами.

«Кажется, третьего все же нет. Или я его все еще не вижу. За сами Биндером в третий вагон никто, хоть немного похожий на третьего наблюдателя, не поднялся. Две женщины и один старик едут с ним. Впрочем, сейчас сопровождающим может оказаться любой человек, вообще, кто угодно».

Поезд дёргается, лязгает сцепками и тянет из-под сводов вокзала в мокрую темноту. Мимо плывут огни семафоров, стрелки, чёрные спины пакгаузов. Дрезден отпускает нас нехотя, по одному фонарю за раз.

Вагон довольно старый, с жёсткими лавками, обитыми зелёным дерматином, с запахом, который не спутаешь ни с чем, здесь намешаны уголь, мокрая шерсть, чьи-то яблоки. Пассажиров в моем вагоне всего трое, солдат-отпускник уже спит в углу, приобняв чемодан, как невесту, тётка вяжет носок, не глядя на спицы, старик у окна смотрит в чёрное стекло на собственное отражение так внимательно, точно ждёт от него каких-то хороших новостей.

Проводник тут же появляется из третьего вагона, компостирует мой билет, даже не взглянув на лицо, да здравствует благословенное равнодушие железных дорог.

Сажусь у прохода, лицом по ходу, спиной к стенке, именно так, чтобы видеть тамбур, пока подвожу итог первого дня моей второй жизни.

Где-то впереди, практически через вагон, едет человек, который четыре часа назад пришёл убить Соболева и успел оставить мне борозду от пули на плече. Но он еще не знает, кто везёт в кармане чужого пиджака мою личную войну. Где-то в голове и в хвосте состава едут двое, у которых есть план на этот вечер, в их плане, надо полагать, всё конкретно уже продумано.

«Гарантий, что я угадал их план верно, у меня нет. Гарантий у меня вообще больше нет ни на что, ни в чём, до конца этой новой жизни», – напоминаю я себе.

Только я один в этом составе много раз уже читал, чем кончаются подобные поездки – подшитым, пронумерованным делом с пустой строкой вместо финала.

Пустые строки я хорошо умею заполнять. Таким знакомым делом сейчас и займёмся.

Глава 4

Поезд выбирается из-под сводов Нойштадта, минует мокрые стрелки и постепенно набирает ход. Колёса выстукивают ту вечную дорожную морзянку, под которую очень хорошо думается, но весьма плохо ждётся. За стеклом плывут чёрные стены пакгаузов, редкие фонари, дворы, разрезанные железнодорожными ветками.

Даю себе на решение всего один перегон, хотя мне в принципе уже все понятно. В основном потому, что в моём возрасте большой опыт можно легко перепутать с опасной самоуверенностью.

«Поэтому сначала то, что я знаю наверняка», – решаю я.

Состав сейчас уже полупустой, время совсем позднее. Биндер едет в третьем вагоне, я – в четвёртом. Двое с вокзала разошлись по концам, один ушёл вперёд ещё до посадки в первый вагон, второй поднялся в хвост незадолго перед отправлением. И еще потом до самого отправления бдительно выглядывал с подножки, не покинет ли вдруг «Ткач» свой вагон.

«Если внезапно испугается поездки в никуда? Поймет, чем данная поездка неизбежно закончится для него. Он же не полный идиот. Такое тоже вполне может случиться, тогда ему остается один путь – идти сдаваться полиции. Или сразу Штази, ее расположение в Дрездене все подобные агенты отлично знают. Все же я остался жив после покушения – это раз, еще может сдать тех, кто с ним работал – это два! Скажет, что специально стрелял мимо, никто же не знает, что он все-таки убил в прошлой жизни Соболева. Очень много ему не дадут, если есть, о чем рассказать контрразведчикам. Но эти двое изначально приставлены к „Ткачу“, чтобы он никуда из поезда не ушел. Если только попробует, сразу начнут ликвидацию», – размышляю я.

Никто их не может связать воедино, кроме меня сейчас. Оба сдвинулись с места, когда Биндер забрал чемодан, оба заняли позиции, с которых удобно держать выходы.

Они реально могут охранять его, пока он едет в убежище, что маловероятно вообще.

«Охрана требуется только для все еще в чем-то ценного агента. Биндер уже точно не он самый, теперь просто отстрелянный патрон, да еще вообще неудачно отстрелянный», – говорю себе я.

Они могут ждать, пока он довезёт к кому-то ещё, если вдруг сами окажутся из Штази. Если, конечно, давно вычислили и настолько плотно ведут Биндера. Но тогда они бы просто взяли его до или после покушения, не дали бы никуда убежать.

«Так что Штази – вряд ли вообще», – в подобном я почти полностью уверен, но пока допускаю все возможности.

Могут везти туда, откуда не возвращаются, скорее всего. Тогда точно западники с приказом о ликвидации уже отработавшего агента. Который оказался ценным двойником, смог хорошо втереться в доверие к Соболеву, поэтому должен был его же лично казнить.

«Иначе настолько вызывающее убийство никак не получается назвать кроме, как открытой казнью, – признаю я. – Грубой, но эффективной».

Хорошо ощутимый ответный щелчок за что-то подобное, случившееся на территории ФРГ, что уже проделала резидентура моего комитета или немецкой контрразведки. На самом деле убийство устроено именно так вызывающе, точно не ниточку режут, а отвечают за какое-то подобное оскорбление. Так кажется мне сейчас, поэтому сам «Ткач» становится просто необходим, чтобы хоть немного разобраться в здешних хитросплетениях.

Информация из пропавшего куда-то сознания Соболева никак не поступает в мое сознание, поэтому теперь на месте разведчика, ведущего конкретную ниточку с Запада, оказался я, почти ничего не понимающий в его продуманной схеме.

Потом мои мысли возвращаются к наблюдателям за Биндером.

«Наверно, пришло их время подчищать следы. Они все еще могут быть не уверены в том, что казнь случилась или не случилась. Если у них не было еще одного наблюдателя в пивной или где-то рядом с ней», – но своих людей всегда не хватает, когда работаешь на чужой территории.

Вот три реальных сейчас варианта. Всё остальное пока называется гипотезой. Гипотезы спасают жизнь только до тех пор, пока не начинают воображать себя приговорами.

Женщина напротив убирает вязание в сумку и принимается устраиваться на ночь. Значит, не боится проспать свою остановку, потому что едет до самого конца, в Цвиккау. Солдат в углу уже спит, привалившись виском к стеклу, на каждом стыке голова его коротко подпрыгивает, но он не просыпается. Старик у окна достаёт из кармана яблоко, вытирает его платком, аккуратно разрезает перочинным ножом на две половины и одну протягивает мне.

– Берите. Всё равно до дому не довезу – помнётся.

Коротко благодарю за угощение. Яблоко оказывается кислым, твёрдым и пахнет погребом, самое то, что мне сейчас надо. Старик удовлетворённо кивает, точно именно подобный вкус он мне и обещал, заворачивает остальное в платок и снова отворачивается к окну.

Плечо постоянно тянет и ноет в такт колёсам. Под самодельным бинтом тепло и липко. Мне хочется снять пиджак, осмотреть рану, потом хотя бы час просто посидеть, ни за кем не следя. Вместо этого поднимаюсь и иду к голове состава. Пришла пора провести разведку на местности, определиться с противниками в вагонах.

«В двоих я уверен, попробую высмотреть еще третьего, – решаю я сейчас. – Если агент не очень опытен, слишком резкий взгляд может его выдать. Надежда так себе, двое серьезных профи уже едут в поезде, но третий может быть из местных. Такой, чисто на подхвате, чтобы подойти к Бендеру и вызвать его на станции, поэтому может засветить себя».

Человек идёт в туалет, который расположен как раз в начале поезда. Самое законное движение в ночном поезде. В тамбурах пахнет угольной гарью и железом, между вагонами тянет мокрым ветром, переходные площадки ходят под ногами, сцепки глухо бьют одна о другую. Старательно придерживаю раненое плечо и не тороплюсь. На случайного пассажира я уже не очень похож, меня видели на вокзале, вот теперь увидят здесь.

Остаётся выглядеть именно тем, кем значусь в паспорте – сильно уставшим инженером после дурной командировки.

В третьем вагоне Биндер сидит у окна и неотрывно смотрит в него. Но свет в вагонах сейчас не яркий, он почти не высвечивает в отражении на стекле проходящих мимо людей. В подобном я уже убедился, тем более все стекло в каплях дождя, поэтому сейчас картинка у неудавшегося убийцы расплывается перед глазами.

Чемоданчик лежит на коленях, целой рукой он держит его за ручку, а перебинтованную зачем-то прячет под крышкой. На меня пока не смотрит, возможно не замечает. Возможно заметил раньше, чем я вошёл, поэтому теперь боится пошевелиться, но руку засунул все же в чемодан.

«Что там у него в руке под крышкой? Точно не новый пистолет, может быть нож? Или молоток? Или просто прячет бинт от чужих глаз?» – я тоже вообще не разглядываю его.

Вижу все краем глаза, как давно уже научен собирать информацию. Если не заметил меня, пусть еще немного проедет спокойно. Насколько можно сейчас в его положении вообще быть хоть немного спокойным.

«Пожалуй, просто невозможно. Он ждет одновременно ареста полицией и встречи с незнакомыми, вероятно опасными для него людьми в поезде. Еще мечтает о возможности оказаться в тихом месте, где его не придет проверять участковый. Меня здесь он только никак не ждет, поэтому будет здорово ошарашен и сбит с толку», – рассчитываю я.

Поэтому пока прохожу мимо, отвернув голову в другую сторону.

Во втором вагоне едут двое рабочих в одинаковых тёмных спецовках, заметно уставшие на работе и поэтому мирно спящие. Между ними все еще стоит пара пустых бутылок из-под пива, боковины их негромко стукаются друг о друга на поворотах. В первом вагоне, на второй лавке от переднего тамбура, сидит мужчина в коричневом плаще. Журнал он сложил вчетверо и держит на колене. Место выбрал правильное, лицом назад, сзади никого, весь проход перед глазами, дверь рядом.

«Только туалет позади него самого, что он сейчас сделает? Пересядет? – интересно сейчас мне. – Подпускать к своему беззащитному затылку сзади подозрительного человека точно не учат в серьезных школах!»

Он сразу узнаёт меня. Не вздрагивает, не задерживает дыхания, только взгляд на мгновение опускается к портфелю и возвращается к лицу.

Теперь я оказался в том же поезде. Второе явное совпадение профессионалы обычно замечают. На вокзале меня точно срисовали еще в буфете, когда я пил кофе, теперь пришло новое подтверждение. Что я еду вместе с ними, в чем вообще нет ничего невозможного. Мало ли кому нужно сегодняшним пятничным вечером оказаться в Цвиккау.

«Если они просто не видели мое фото перед покушением», – не слишком уверен в подобном я, однако играю свою роль до конца.

Туалет я быстро посетил еще перед вокзалом, просто на темной улице, заранее понимая, что дальше на вокзале и в возможном поезде может не оказаться подходящего времени. Поэтому в сам туалет заходить не очень хочу.

Останавливаюсь у двери туалета, дёргаю ручку. Но там заперто, к моему облегчению. Только так просто не ухожу, ведь я должен создать нужную картинку. Стою, переминаясь с ноги на ногу, дёргаю ещё раз, сейчас уже именно для человека с журналом, не для двери. Изнутри доносится очень недовольное покашливание.

Делаю очень правдоподобный вид, что не имею никакого интереса к Коричневому Плащу, что я совсем случайный пассажир данного поезда.

Мужчина в плаще уже пересел лицом ко мне, теперь внимательно смотрит на меня поверх недавно еще сложенных, но уже расправленных страниц. Работает по тем же понятным мне алгоритмам. Его я вижу краем глаза, но изменившаяся поза и новое место сразу напоминает мне про серьезную школу.

«К такому сзади не пойти, нечего и надеяться», – сам одобряю я его поведение.

– Долго там еще? – спрашиваю я по-немецки и стучу костяшками.

Мне отвечают настолько подробно, что мужчина в плаще отворачивается. Усмехаюсь, словно получаю ровно то, чего ожидал, потом вздыхаю и иду обратно.

По пути считаю не шаги, а возможности. Двери в тамбурах открываются вручную. Под окном – тяжёлая рукоять, ниже – две ступени. Межвагонные двери имеют узкие стёкла, поэтому из прохода видно, кто стоит на площадке. Спрятаться в поезде просто негде. Если сойти на станции, наблюдатели сразу увидят и отправятся в погоню. Если спрыгнуть между станциями, то обнаружат не сразу, но для этого поезд должен замедлиться настолько, чтобы человек с повреждённой рукой не убился на насыпи.

Пока это не какой-то план побега от расслабленного внешнего наблюдения, просто устройство местных вагонов.

«Если бы жестко пасли Биндера, кто-то сидел бы прямо в его вагоне. Но такой задачи пока не стоит, есть указание наблюдать до определенного места, поэтому лишнего рядом зря не светиться. Кто будет его предупреждать о месте высадки – пока непонятно. Или он сам знает нужную станцию, или эти мордовороты потом подойдут, или еще какая-то подставная фигура появится», – думаю я, подставляя разные вероятности.

Потом прихожу к давно напрашивающемуся выводу:

– Штази бы так не миндальничали с Биндером, это точно. Взяли бы жестко за шиворот, он бы сам все рассказал, что знает. И что не знает тоже. Вопрос только в том, что он сам может сейчас ничего не знать про тихое место. Они такие расклады тоже могут учитывать, поэтому держатся в стороне, чтобы не спугнуть посредника. Так что Штази пока совсем не откладываем.

Рассматриваю площадку с тамбуром перед вагоном Биндера, здесь все такое же, двери из вагона на платформу так же само открываются вручную.

«Да, пока яснее не стало – западники или все же Штази? По идее – западники должны провожать своего ликвидатора, но все может быть. Поэтому не делаю ошибок в любом случае. Только мне для себя нужен Биндер тоже без лишних помощников и свидетелей. Как же его вывести отсюда?» – ломаю я сейчас голову.

Прохожу мимо все так же отвернувшегося к стеклу Биндера в свой вагон, вернувшись на своё место, сажусь боком к окну и разворачиваю газету. Строки расплываются, читать я всё равно не могу. Зато в стекле отражается проход и дверь хвостового тамбура.

Через пару минут она открывается.

В мой вагон входит второй, тот, что пил у буфета. Без стакана и кепки он оказывается моложе, чем показался в зале, лет сорок, коротко стриженный, лицо простое, вообще не за что зацепиться. Идёт неторопливо, придерживаясь за спинки на поворотах, но смотрит вокруг именно так, как смотрят пассажиры, разыскивающие свободное место в переполненном вагоне. Только свободных мест вокруг достаточно, а его взгляд все равно успевает снять каждую пустую лавку.

Увидев меня, он не подаёт вида, просто скользит взглядом мимо. Я тоже совсем равнодушно читаю газету.

Он проходит к голове вагона, через минуту хлопает следующая дверь, потом ещё одна.

«Значит, хвостовой делает контрольный проход по вагонам, сейчас идёт к напарнику. Сколько времени они проговорят в первом тамбуре, минуту, две, пять, и что решат после этого, я не знаю. Но до его возвращения третий вагон остаётся без наблюдения», – понимаю я.

Значит, пора что-то решать. Складываю газету и иду следом за Кепкой.

Биндер сидит в прежней позе. Когда опускаюсь напротив, пальцы его нервно стискивают ручку чемодана.

«Значит, все же пытается наблюдать через окно. Заранее боится любого попутчика, но меня все еще не узнал», – догадываюсь я теперь.

Слишком неяркая реакция на меня, должна все же оказаться более заметной.

– Смотри в окно, – говорю тихо. – На меня не надо.

Он, потрясенно взглянув на меня, тут же послушно поворачивает обратно голову. В чёрном стекле отражается его лицо – белое, с тёмной полосой разбитой губы. Теперь узнаёт меня сразу. Несколько секунд только смотрит на отражение, проверяет, не исчезну ли я прямо сейчас с места напротив него.

– Андрей… – выдыхает он.

– Не называй меня. Смотри в окно. Мы все еще незнакомы.

Он подчиняется, хотя в стекле всё равно видит меня, то есть только размытое изображение.

– У депо я думал, что оторвался, – вдруг как-то доверительно говорит Клаус мне, как прежнему приятелю.

Явно авторитет советского разведчика теперь заметно приподнялся в его глазах. Раз я не умер и даже нашел его, чего он вообще не ожидал, значит, реально серьезный профессионал попался ему в жизни.

– Думал плохо, – отвечаю я.

Нет смысла его жалеть. Он меня не пожалел, а эти двое его тоже не помилуют.

– Как ты нашёл поезд? – вот что больше всего сейчас интересует нашего беглеца.

– Ты подарил мне свою куртку. В кармане лежало расписание: Нойштадт, двадцать один тридцать. И не я один догадался, каким поездом ты уедешь, – приходится объяснить непонятный Клаусу факт.

Нужно его сейчас немного успокоить своими дружелюбными ответами, чтобы не впал в панику и не натворил дел. Раз я не вызвал на вокзал своих или народную полицию, значит, у меня есть интерес к своему несостоявшемуся убийце. Устроить засаду с задержанием у меня точно хватало времени, но теперь мы едем уже вдвоем в поезде.

Он втягивает воздух, чемоданчик вздрагивает у него на коленях, руку оттуда он достал.

– Что тебе нужно?

– Чтобы ты не сошёл там, где собирался, – немного загадочно говорю я.

Не знаю вообще ничего про его возможное будущее, но кое-что уже понимаю.

Теперь он всё-таки смотрит прямо. В глазах появляется не только страх, теперь там есть расчёт.

Вернулся тот самый Клаус, с которым Соболев три года сидел за одним столом, ругал заводские допуски и обменивал неприметные конверты, он никуда не делся. Несколько часов назад этот Клаус выбрал себя из нас двоих и выстрелил в старого друга. Теперь пытается понять, зачем старый друг пришёл за ним вместо полиции.

В моих интересах объяснить ему все правильно, чтобы он снова задумался обо мне, как о старом друге.

– В первом вагоне сидит мужчина в коричневом плаще, – продолжаю я. – В хвосте – второй, сейчас без кепки. На вокзале они работали парой. Один дождался твоего чемодана, другой заранее занял платформу. Ты их знаешь?

Биндер молчит какое-то время.

– Мне сказали, что за мной присмотрят.

– Кто присмотрит – они? Ты видел их раньше? Знак, пароль, лицо?

Ответа нет.

– Значит, ты не знаешь, кто они, – говорю я. – Ты только надеешься на обещанное.

– Три года, Андрей, – он почти не разжимает губ. – Три года ты говорил, если что-то пошло не так, сначала приходи ко мне. Теперь у тебя в плече моя пуля, а ты опять предлагаешь тебе поверить?

«Да, „Ткач“ хочет сейчас к кому-нибудь прислониться! Ему очень страшно! – доходит до меня. – Раз подобные разговоры про доверие пошли!»

– Нет, Клаус, все не так сейчас. Я просто предлагаю не верить людям, которые заранее собрали тебе чемодан, но не назвали ни станции, ни адреса. Это совсем разные вещи. Я не могу доказать, что эти двое собираются тебя убить. Но могу показать другое, они закрыли оба конца состава и оттуда следят именно за тобой. Следят не за теми, кто может к тебе подойти, чтобы как-то защитить. На Нойштадте один двинулся, когда ты вынул чемодан. Второй остался смотреть. Это никакая не охрана, это контроль за уже ненужным свидетелем. Который даже не справился с заданием. Ты думаешь, тебя похвалят, а потом наградят? Когда вывезут на Запад? Если только ударом ножа или пулей в затылок. И только где-то здесь, ты уже ничего для них не стоишь, раз пошел на настолько громкое преступление. Просто теперь слишком много знаешь, вот и весь к тебе интерес, – весьма убедительно я обрабатываю источник очень нужной мне информации.

Сам его не простил и ничего не забыл, но для Соболева, которого теперь замещаю я – «Ткач» очень нужный человек.

Биндер облизывает разбитую губу.

– Мне обещали месяц. Пока всё не уляжется.

– Кто знает адрес квартиры?

– Я получу его на месте.

– Кто встретит?

– Мне не сказали.

– Кто знает, каким поездом ты поедешь?

Он снова замолкает.

– Значит, ты ничего не знаешь сейчас наверняка? Теперь ты только веришь? – задаю я правильные вопросы.

Мне не требуется прижимать его сильнее, Клаус и сам все поймет. Все нужные вопросы он уже слышал, просто раньше задавал их себе ночью наедине и поэтому просто не отвечал.

– Они могли приставить двоих для надёжности, – говорит он наконец. – После того, что случилось.

– Могли.

Он ждёт, что я стану спорить. Только я не спорю, моя сила сейчас не в явных доказательствах, у меня их нет. Она в правильном понимании того, что ждет теперь явно лишнего исполнителя, который слишком много знает.

– Они могли получить совсем другой приказ, – добавляю я. – Этого не знаешь ни ты, ни я. Разница между нами в том, что ты собираешься проверить их намерения собственной жизнью. Я предлагаю им изначально не доверять.

Поезд качает. На соседней лавке женщина смеётся во сне и сразу затихает. За окном проходит россыпь огней, потом становится темнее.

– Зачем тебе я живой? – спрашивает Биндер.

Первый разумный вопрос, наконец-то, я слышу от него.

– Потому что приказ отдал не ты сам себе. Мне нужен человек, который вложил тебе в руку пистолет.

– Ты сдашь меня своим?

– Если бы хотел сдать, остался бы в пивной и дождался полиции.

– А потом?

– Потом у нас будет то, чего сегодня не оставили тебе, настоящий выбор.

Биндер прижимает подбородок к груди. В стекле я вижу, как у него ходят желваки на скулах. Он очень хочет верить обещанной квартире. Не людям, которые её обещали, к ним он не испытывает никакого доверия и еще боится их. Только самой квартире, закрытой двери, хорошему врачу, чистой постели, целому месяцу, в котором не надо дрожать от каждого стука и ждать полиции. Отказаться от неё означало бы прямо сейчас признать, что никакого выхода ему не готовили.

Из головного тамбура доносится лязг. Возвращается хвостовой наблюдатель, тот самый Кепка.

– Сейчас он пройдёт мимо, – говорю я Биндеру. – Сиди спокойно. Смотри в окно, ничего не говори.

– Если он видел тебя со мной… – поздно начинает переживать Клаус.

– Увидит обязательно. Поздно пересаживаться. Просто поделился со мной, случайным попутчиком, газетой.

Откидываюсь на спинку, раскрываю газету и опускаю её так, чтобы лицо оставалось в тени от верхней полки. Притворяться спящим нет смысла, на вокзале они видели меня бодрым, несколько минут назад этот человек прошёл мимо меня в четвёртом вагоне. Выбираю другое прикрытие – усталого попутчика, который подсел просто поболтать от скуки, зато теперь читает чужую газету.