Текст книги "Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Иннокентий Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

Глава 5

За столом по часовой стрелке садятся Вайс, Дитрих, я и Лемке.

Вайс заботливо отодвигает для меня стул напротив себя. Отсюда не приходится прижимать больную руку к стене, поэтому забота кажется естественной. Но и ему тогда проще разглядеть меня, мои реакции и взгляды, ведь теперь я сижу точно напротив него. За левым плечом Вайса висит круглое зеркало над сервантом, что мне тоже весьма удобно.

При четырёх участниках сдающий остаётся без карт. Вайс берёт первую сдачу, даёт Лемке снять и раздаёт каждому по три карты, кладёт две в середину, затем выдаёт по четыре и ещё по три. Движения у него размеренные, без единой поправки.

– Правила помните, Андрей Николаевич? – слышу я.

– Играл прежде. Но давно, – неуверенно отвечаю сам.

– Дима утверждает обратное, – теперь уже активно пробивает меня он и пытается ловить на якобы несостыковке наших слов.

– Дима всего‑то утверждает, что два не случившихся приглашения составляют три года моей жизни, – улыбаюсь я. – С моей игрой он пока не знаком вообще.

Дима собирается было возразить, но Маргарита уводит его на кухню. Вайс смотрит ему вслед и едва заметно проводит большим пальцем по ребру колоды.

– Вспомните за первой партией, – говорит он. – Здесь человек быстро обнаруживает, что именно он забыл.

Я сижу в средней руке и начинаю торговлю с Дитрихом. Восемнадцать он держит, двадцать тоже. Следующую цену я не называю и пасую. Лемке продолжать не хочет, Дитрих берёт скат, сбрасывает две карты и объявляет черви.

Играет он без риска. Я защищаюсь осторожнее, чем требуется, поэтому один раз задерживаю туза, который стоило отдать сразу. Ошибка выглядит правдоподобно, но сделать её оказывается заметно труднее, чем какой‑то правильный ход. Неопытный игрок смотрит только в свои карты. Опытный, решивший ошибиться, невольно проверяет, кто это заметил.

Вайс замечает. Он сидит без карт и записывает ход партии, не глядя на карандаш.

– Четыре встречи в Канаде, – произносит он. – Потом три в Москве и одна в Ленинграде. Так передали ваши рабочие?

В моей памяти нет Ленинграда. Советская половина серии целиком пройдёт в Москве. Исправление сорвалось бы с языка легче, чем название сыгранной карты, если бы я не был готов к чему‑то подобному.

– До городов цеховая разведка пока не добралась. Все города я узнаю потом, – отвечаю Вайсу.

– Странно. Ведь число она знала, – продолжает незаметно для всех настаивать Вайс.

– Числа проходят через шум лучше названий городов, – пожимаю я плечами.

Дитрих требует карту. Я кладу семёрку и только после этого понимаю, что Вайс назвал ложное расписание без всякой попытки сделать ошибку случайной. Проверка заняла две реплики и не дала ему ответа. Она дала другое. Пока он говорил, я не потерял ни одной вышедшей карты.

Дитрих набирает шестьдесят два очка и пересчитывает взятки второй раз.

– Два очка, – говорит он. – Если бы я знал, положил бы другую карту.

– Если бы вы знали, партия была бы не нужна, – отвечает Лемке.

Вайс записывает результат мелким почерком. Цифры стоят ровно, фамилии сокращены до первых букв.

Следующим сдаёт Дитрих. Лемке отказывается от торговли сразу. Вайс называет восемнадцать. Я держу, тогда он поднимается до двадцати.

Здесь можно уступить. Вайс получит прикуп и весь остаток партии будет показывать ровно столько, сколько сочтёт нужным. Я буду следить за его картой, потому что собственная игра для меня опаснее. За каждым моим ходом останутся цифры, которые Дима не ждёт от Соболева, и взгляд человека, пригласившего меня именно ради подобной проверки.

– Держу.

– Двадцать два.

– Держу.

Вайс пасует без задержки, словно более высокая цена ему никогда не требовалась.

В прикупе у меня лежат трефовая девятка и бубновая семёрка. Обе я оставляю, из прежней руки сбрасываю две слабые карты и объявляю трефы. Рука хорошая, но не настолько, чтобы играть без счёта.

Первые взятки проходят быстро. Лемке защищается прямолинейно. Вайс дважды задерживает старшую карту и вынуждает меня раньше времени расстаться с одним из валетов. Он играет так, чтобы правильный ход каждый раз оставлял мне худший следующий выбор.

На третьей взятке Вайс спрашивает, назвали ли чехи даты матчей.

– Только число матчей, – упрямо я стою на своем, не собираясь давать ему новую информацию.

– Вы доверяете таким сведениям? – теперь он меняет направление вопросов.

– Более‑менее, – неопределенно отвечаю я. – На заводе сначала проверяют источник.

– А если источник недоступен? – упорно не унимается Вайс.

Лемке кладёт карту и смотрит на меня. Пауза уже относится не к разговору, а к игре.

– Тогда не строят по его словам схему, – быстро нахожусь я.

– Но запоминают ее, – говорит Вайс.

Он накрывает мою десятку тузом. Реплика остаётся на столе вместе со взяткой. Дитрих просит не обсуждать источники до пирога, поскольку Маргарита Тихоновна решит, что мы подозреваем её дрожжи.

После пятой взятки он начинает объяснять Пал Палычу, почему ничья всё же была моральной победой. После шестой Маргарита ставит на край серванта пирог и предупреждает, что карты не дают мужчинам права остудить его.

Вайс не поддерживает ни спор, ни просьбы объявить перерыв.

– Закончим партию, – решает он за нас всех, при этом хорошо видно, что его слово в этом доме самое основное.

Седьмую взятку я забираю. У меня сорок два очка и три карты. Трефовый туз, пиковый туз и бубновая семёрка. Старшие козыри вышли. Трефовые десятка и семёрка остались у Вайса. Я видел достаточно, чтобы знать это, но не должен видеть столько по версии человека, которого три года не удавалось усадить за скат.

В дверь звонят.

Маргарита уходит открывать. Никто за столом не двигается. Лемке складывает свои три карты веером, Дитрих смотрит на пирог, Вайс держит карты в левой руке и ждёт моего хода.

В гостиную вдруг входит Инге. На ней светлый плащ, в руках плоская коробка и коричневый пакет с названием магазина. Увидев меня, она задерживается на пороге не дольше, чем требуется для узнавания лицу.

– Надеюсь, платок не успели помять, – говорит она, быстро узнав меня.

– До Москвы ему ещё далеко, – отвечаю ей весьма благосклонно.

Ведь она красивая женщина и работает в симпатичном месте, а я ни в чем ее не подозреваю. То есть не должен, если Биндер мне не рассказал про нее и всю сеть. Так должен ответить всякий нормальный мужик, с которым красивая женщина заговорила первой.

– Тогда у него всё впереди.

Маргарита забирает коробку и сразу начинает спорить о размере чулок. Дитрих поворачивает голову к женщинам. Лемке остаётся над картами, но тоже слушает цену товара. Только Вайс не смотрит в сторону Инге.

Она достаёт из пакета пачку фирменных сигарет с белым фильтром.

– Это заказывал Генрих Оттович.

– Положите рядом, – говорит Вайс.

Инге подходит к столу со стороны серванта. Круглое зеркало над ним показывает её руки и левую половину лица Вайса. Между квитанцией и целлофаном на мгновение появляется край серебристой монеты. На ребре проходит хорошо видная косая зарубка.

Увидеть её можно, только оторвав взгляд от стола. Не увидеть – означает уйти без единственного предмета, который связывает Инге с Вайсом после свидетельства Биндера.

Я чуть переношу вес на левую сторону. Плечо отзывается тупой болью, зато зеркало целиком попадает в поле зрения. Вайс сам поставил мой стул так, чтобы для данного движения нашлось правдоподобное объяснение.

Я перевожу глаза на его отражение и возвращаю их к картам.

– Ваш ход, Андрей Николаевич, – говорит Вайс.

Он не повышает голоса. Дитрих всё ещё обсуждает цену чулок, Лемке поправляет карты, Инге кладёт пачку возле стакана с минералкой. Пауза получилась чуть длиннее карточной и короче той, которую заметил бы обычный гость, но Вайс ее заметил.

Я хожу трефовым тузом.

Вайс может положить семёрку и оставить меня без нужных очков. Вместо неё на сукно ложится трефовая десятка. Лемке добавляет червовую восьмёрку. Двадцать одно очко переходит ко мне.

На следующем ходу Вайс бьёт моего пикового туза трефовой семёркой, затем забирает последнюю взятку бубновым тузом. Лемке переворачивает мои карты, складывает очки и касается карандашом листа.

– Шестьдесят три, – произношу я.

– Вы знали раньше него, – говорит Вайс.

– Я видел свои взятки.

– И мои.

Он произносит свои слова без нажима. Дима возвращается с ножом и спрашивает, кто выиграл. Лемке отвечает за меня.

– Николаич? – Дима ставит нож возле пирога. – Три года отказывался и молчал, что умеешь играть.

– При шестидесяти трёх очках умение легко перепутать с удачей, – объясняю я.

Диме моего объяснения хватает. Вайс записывает шестьдесят три и проводит черту под числом.

Инге передаёт Маргарите сдачу, застёгивает кошелёк и прощается с комнатой. Вайса она не выделяет ни словом, ни взглядом. Возле меня снова задерживается, поправляя перчатку.

– Если командировку снова продлят, достаньте платок из бумаги. Шёлк не любит долгих складок, – ровно говорит она.

– Я запомню, спасибо за напоминание, – с видимым удовольствием я подхватываю диалог.

Она тут же уходит, ни на кого больше не взглянув. На площадке соседка спрашивает, нельзя ли одолжить немного дрожжей. Маргарита весело отвечает из прихожей, что дрожжи теперь существуют только внутри пирога.

Пачка сигарет остаётся возле стакана Вайса. Монеты не видно.

Маргарита снова объявляет перерыв, но Вайс просит раздать ещё одну партию до пирога. И снова все слушаются его без каких‑либо возражений. Теперь сдаю я, Лемке держит двадцать два, на двадцати четырёх уступает. Дитрих продолжать не хочет. Вайс оставляет скат нетронутым и сразу объявляет гранд с руки.

Играет Вайс без показной красоты. Он не задерживает карту ради эффекта и не торопит защиту. Каждая взятка оставляет нам на один выход меньше, пока после восьмой исход не становится очевиден. Вайс всё равно доигрывает до конца.

– Шестьдесят четыре, – говорит он.

– Вот теперь узнаю Генриха Оттовича, – ворчит Дитрих. – А перед этим он занимался благотворительностью.

Вайс убирает крошку с сукна и тянется за стаканом. Манжета отступает, на потёртом ремешке видны те же советские часы, которые я заметил в воскресенье. Стрелки стоят на без двадцати двенадцать, хотя настенные часы недавно пробили девять.

Я успеваю увидеть циферблат, поэтому Вайс успевает увидеть мой взгляд. Манжету он поправляет не сразу.

– На заводе вам часто попадаются приборы, которым нельзя верить? – спрашивает он.

– Чаще, чем хотелось бы, – признаюсь я.

– Что вы с ними делаете?

– Сравниваю показания и ищу исправный.

– А если сравнить не с чем?

– Тогда приходится помнить, где прибор уже соврал.

Дитрих собирает свои карты.

– Вот поэтому советские инженеры не верят немецким приборам, – бурчит он.

– Я говорил не только о немецких, – отвечаю я. – Вообще про все приборы.

Дитрих принимает наш разговор за продолжение старого заводского спора. Вайс больше ничего не спрашивает.

Телефон в коридоре звонит долго. Маргарита снимает трубку и почти сразу зовёт Дитриха. Тот встаёт ещё весёлым, но у аппарата его голос разительно меняется.

– Какая температура? Нет, не укутывай. Я сейчас приеду. Врач что сказал?

Он возвращается за пиджаком, уже не вспоминая ни о картах, ни о ничьей.

– У мальчика жар. Простите, господа, мне нужно уйти.

– Я вызову машину, – предлагает Одинцов.

– Пока она придёт, трамвай уже довезёт. Мне ещё хлеб у остановки заказано взять.

Маргарита заворачивает ему два куска пирога. Дитрих сначала отказывается, потом прячет свёрток в карман и просит Лемке не считать незаконченный круг. Через минуту его шаги быстро уходят вниз по лестнице.

Если ребенок болен – ни одна разведка мира не станет с таким спорить.

За столом остаются трое, ровно столько, сколько нужно для ската. Лемке предлагает продолжить, но Вайс смотрит на настенные часы и внезапно отказывается.

– На сегодня достаточно.

Лемке заметно удивлён его отказом. Именно теперь каждый может получить карты, но Вайс уже складывает лист пополам. Причину он не объясняет, мне кажется, он уже получил все, что хотел, поэтому не станет оставаться здесь дальше.

«Или показал, что хотел, – есть и такое мнение у меня. – Показал мне связь с Инге».

Лемке сводит столбцы. Мой небольшой выигрыш целиком держится на партии, в которой Вайс напрасно отдал десятку.

Вайс берёт пачку сигарет, серебряная монета оказывается под его ладонью. Он придерживает ею край листа, пока надевает пиджак, затем убирает руку.

Марка лежит ровно на букве «С».

Федеральный орёл, потёртый кант, косая зарубка на ребре. Теперь случайным бликом её никак не объяснить. Инге принесла монету Вайсу, что‑то сообщила ему именно таким образом, а он оставил её на строке Соболева.

– Спасибо за игру, Андрей Николаевич, – проявляет он вежливость.

– Вы оставили мне десятку, – вспоминаю я.

– Значит, ошибся, – равнодушно пожимает он плечами.

– Вы её помнили, – решаю поспорить я, чтобы увидеть его реакцию.

Вайс застёгивает пиджак и с интересом смотрит на меня через зеркало.

– Тогда зачем спрашиваете?

Ответа, который не подтвердил бы слишком многое, у меня нет. Он поправляет белый платок в нагрудном кармане.

– Берегите себя. Времена беспокойные. Говорят, теперь даже в пивных стреляют.

Фраза звучит достаточно общей, чтобы остальные не услышали в ней ничего, кроме мрачной шутки. Однако место моего ранения в колонии не называли. В официальной версии значилось дорожное происшествие.

– Мне советовали осторожнее переходить улицу, – нейтрально говорю я.

Вайс принимает ответ коротким кивком, не показывая, какой смысл услышал в моём уклонении от правильного ответа.

Он прощается с хозяевами. Одинцов помогает ему найти плащ, Пал Палыч просит передать знакомому в торговом управлении просьбу насчёт контактов для пускателей, Маргарита напоминает про воскресенье. Вайс отвечает каждому отдельно и уходит человеком, которого здесь всегда ждут снова.

Я не подхожу к окну. Шаги на лестнице стихают, внизу хлопает дверь. Мальчик со второго этажа уже разбирает другую мелодию и через несколько тактов сбивается.

– Не расстраивайтесь, – говорит Маргарита, убирая тарелки. – Генрих Оттович обычно новых людей обыгрывает. Сегодня он был к вам добрее обычного.

– Он часто уступает?

– Только, когда ему интересно. В Москве ещё до войны учился, там и русский выучил. Потом полжизни по ярмаркам и портам. За картами он разговаривает меньше, чем другие, зато помнит больше всех, – награждает меня крайне интересными подробностями хозяйка дома.

Пал Палыч наконец отделяет немецкую музыку от советских новостей. Одинцов уносит колоду к серванту, Лемке проверяет лампу радиолы. Комната без Вайса быстро возвращается к обычному вечернему беспорядку.

Лист со счётом остаётся на столе. Марка лежит на моей колонке. Оставить её означает отказаться от единственного предмета, который прошёл из рук Инге к Вайсу. Забрать означает принять предложенную им улику на глазах у людей, среди которых всё ещё может находиться его человек.

«Это может быть Одинцов, Лемке, Маргарита Тихоновна или Пал Палыч», – допускаю я подобную возможность.

Я достаю чек за платок, складываю бумагу вокруг монеты и убираю свёрток во внутренний карман пиджака. Со стороны выглядит так, будто игрок забирает мелкий выигрыш. Одинцов в это время ставит колоду на полку. Я не знаю, видел ли он мои руки, но отпечатки пальцев настолько интересного человека будут совсем не лишними для нашей конторы.

Из квартиры я выхожу через десять минут после Вайса. Маргарита вручает мне пальто, велит передать жене, что платок выбирали порядочные люди, еще просит в следующий четверг не приходить без реванша.

Улица после тёплой квартиры кажется пустой и холодной. По уговору я не иду вслед Вайсу и не пытаюсь угадать его маршрут. Сворачиваю к остановке, пропускаю один трамвай и сажусь в следующий. Серый «Москвич» Ковальчука появляется в отражении витрины возле почтамта и сразу уходит за перекрёсток.

Другого наблюдения я не замечаю. Пока это значит только, что сообщить о нём мне нечего, поэтому через остановку я вылезаю около уличного телефона.

В уличной кабине пахнет мокрой шерстью и табаком. Я набираю служебный номер, называю дежурному фамилию Гурьева. Полковник подходит почти сразу.

– Докладывайте.

– Вайс пришёл. Русский язык почти без акцента, голос подходит под описание Биндера. Опознанием не считаю. Инге передала ему пачку сигарет и западногерманскую марку с зарубкой. Вайс оставил её на моём имени в листе счёта.

– Монета у вас?

– Завёрнута в мой магазинный чек.

– Передачу видели сами?

– В зеркале. Инге держала пачку, Вайс принял её. Зарубка совпадает.

– Он понял, что вы смотрите? – интересует полковника.

– Думаю, да, – вспоминаю я понимающий взгляд Вайса.

– Это не факт, – не соглашается Гурьев.

– Факт в том, что он дождался моего взгляда и только потом напомнил, что сейчас ход мой. После партии положил монету на букву моей фамилии, – объясняю я.

Гурьев молчит. В соседней кабине женщина пытается дозвониться в больницу и всё сильнее прижимает трубку к уху, словно расстояние можно сократить рукой.

– Что ещё? – потом спрашивает он.

– Он прямо, как нарочно, упомянул стрельбу в пивной, хотя в нашей официальной версии было дорожное происшествие. На нём советские часы, «Командирские», стрелки стоят на без двадцати двенадцать. Те же часы были в воскресенье.

– Одинцов?

– Принёс приглашение, постоянно присутствовал в квартире, смотрел, как мы играем, но был совсем незаметен. Больше ничего не увидел за ним.

– За Вайсом пошли?

– Нет.

– Хорошо. Что он получил от вас?

Этот вопрос я ждал от себя, но не от Гурьева.

– Подтверждение, что я пришёл не только ради карт. И что умею следить за игрой лучше, чем можно было ожидать после слов Димы.

– Насколько лучше?

– Он отдал мне партию. Я понял, когда это ещё можно было принять за ошибку.

– Почему взяли монету?

– Если бы оставил, ответил бы ему не хуже. Только вещественного следа у нас не было бы, – отвечаю я.

Гурьев выдыхает в трубку. Одобрения в этом звуке нет, но и возражения тоже.

– Он показал сразу слишком много, – продолжаю я. – Инге, монету, сказал про пивную. Часы он тоже позволил заметить. Либо предлагает какой‑то разговор, либо покупает наше внимание.

– К какому варианту склоняетесь? – не спорит со мной полковник.

– Ко второму. Но снять людей с Инге после такой передачи мы всё равно не можем.

– Не можем. Это может быть расчётом, а может быть настоящей связью. Ковальчук ждёт у следующего перекрёстка. Монету отдайте ему сейчас. Наблюдение за Инге остаётся, остальное распределим ночью, – распоряжается Гурьев.

– Людей хватит? – вот что хорошо волнует меня сейчас.

– На все версии людей не хватает никогда. Поэтому до утра не придумывайте новых, – предупреждает полковник.

– Понял.

– И не проверяйте по дороге, куда делся Вайс. Он уже знает, что вы умеете смотреть. Не сообщайте ему, насколько вам трудно остановиться, – это предупреждение, как мне кажется, уже совсем лишнее сейчас.

«Как будто меня не приказ западной конторы убрать Соболева заставил из кожи лезть и еще поэтому Биндера спасать, а я сам себе подобное развлечение придумал», – стало даже немного обидно.

Связь обрывается. Я выхожу из кабины и вижу, как продавщица у газетного киоска связывает непроданные пачки бечёвкой. В одном из этих номеров Биндер сообщил своей сети, что остался жив. К утру газеты уйдут на растопку и упаковку, а монета, переданная этим вечером, останется у Ковальчука.

Он мигает фарами с другой стороны улицы. Я направляюсь к машине, чувствуя через ткань пиджака твёрдый край свёртка.

У русского голоса появилось вероятное лицо. Я не знаю, нашёл ли его сам или получил из рук самого Вайса.

До утра нам всё равно предстоит смотреть именно туда, куда он недавно указал.

Глава 6

Западногерманская марка скоро поедет через ночной Дрезден в сложенном магазинном чеке.

Ковальчук держит свёрток двумя пальцами за самый край. Бумага успела пропитаться табаком от квартиры Бортников и немного размокла у меня в кармане, однако название магазина и время покупки ещё можно разобрать.

Серый «Москвич» с погашенными фарами стоит в переулке за почтамтом, двигатель работает неровно. За лобовым стеклом трамваи пересекают площадь, звенят на стрелках и расходятся по улицам. Последние посетители выходят из кинотеатра, дворник уже собирает у входа программки. Город ещё не лёг, просто закончился тот час, когда порядочный человек легко способен объяснить, зачем оказался на улице.

– Чек ваш? – интересуется Ковальчук.

– За платок, – приходится признаваться. – Лучше мне его вернуть.

– Какой платок? – Ковальчук еще ничего не знает про мой поход в «Эксквизит».

– Женский, серо‑голубой. Куплен сегодня в «Эксквизите». Продавала Инге, – один несвоевременный вопрос тянет за собой лишние объяснения.

– Жене? – понимает майор.

– Да.

– Сами выбирали?

– Две женщины помогали. Инге и еще одна клиентка, – вздыхаю я.

– Тогда, если не понравится, виноватых будет трое, – резюмирует Ковальчук.

Ковальчук перестаёт рассматривать бумагу и смотрит на меня. Я слишком подробно отвечаю на простой вопрос, но после вечера у Бортников простых подробностей у нас почти не осталось. Майор достаёт из бардачка плоскую коробку из‑под фотоплёнки. Свёрток помещается туда вместе с пеплом, прилипшим к сгибу. Крышку он оборачивает узкой полоской бумаги и расписывается поперёк стыка.

– Вайс после квартиры куда ушёл?

– Не знаю. Я за ним не пошёл, – пожимаю я плечами.

– Сами решили? – не верит мне Ковальчук.

– Гурьев запретил.

– Тогда запишем старшему лейтенанту первый разумный поступок за вечер, – удовлетворенно замечает майор.

Он убирает коробку во внутренний карман плаща и трогается. На переднем сиденье лежит папка, из неё выступает угол схемы Постплац.

«Значит, пока я играю вторую партию и делаю вид, будто думаю о козырях, здесь уже считают людей, окна и трамвайные пути», – становится понятно мне.

Ковальчук ведёт машину одной рукой, вторую иногда прижимает к правому боку, особенно на булыжнике. Пока он уверяет всех, что язва не мешает службе. Служба, насколько я вижу, его мнения пока не спрашивала.

– Полковник ждёт доклад к семи, – говорит он. – До этого мне нужен порядок «Крокуса». Текст, срок выхода, место, проверка при встрече и действия связного, если Биндера не окажется на площади.

– Это достоверно знает только Биндер, – напоминаю я. – Там может быть много оговоренных моментов, про которые мы еще не в курсе.

– Поэтому мы едем к нему. Вниз пойдёте один. Нашу охрану он пока переносит хуже вас. Вещи долго не хотел принимать и к люку не подходил, – рассказывает мне Ковальчук, как его люди спустили в подвал под прачечной раскладушку, одеяло и ящик сухого пайка с газовой плиткой.

– Сколько у меня времени?

– Двадцать минут.

– Он за двадцать минут только объяснит, почему торопиться нельзя, – сомневаюсь я.

– Не обсуждайте с ним сразу всю прожитую жизнь. Вам нужна только ее половина, – иронично советует Ковальчук.

К Йоханнштадту мы подъезжаем с набережной. Машина остаётся у закрытой мастерской по ремонту обуви. В витрине выставлены один женский сапог, подошва и картонная табличка, обещающая любую срочную работу всего за три дня. Ковальчук уходит первым, я жду возле остановки, пропускаю пустой вагон и пересекаю двор с другой стороны.

В заселённом блоке ещё горят окна. Молодая женщина снимает с балкона пелёнки, мужчина этажом выше держит радиоприёмник у открытой форточки и медленно поворачивает ручку настройки. Музыка появляется на несколько секунд, потом её снова съедает треск. Возле штабеля панелей сторож решает шахматную задачу в старой газете. Лотта лежит у его ног, но голову поднимает раньше хозяина. Узнав меня, один раз стучит хвостом по земле и снова кладёт морду на лапы.

Людей Ковальчука я не вижу, но за последние дни успел убедиться, что это приносит больше спокойствия, чем видимое присутствие трёх незаметных, о которых тебя заранее предупредили.

У служебного люка трижды громко царапаю ногтем по металлу. Ответ приходит не сразу. Сначала слышится движение засова, потом всё снова затихает. Клаус ждёт почти минуту и только после этого открывает, я тут же спускаюсь вниз.

В ночь с четверга на пятницу в кабельной камере пахнет сырым бетоном, мастикой и нагретой жестью фонаря. За эти дни запах не изменился, но сам Клаус изменился заметно.

Он уже не вскидывается на каждый звук над головой и не обнимает сумку во сне. Уже приготовился морально, что окажется в руках комитета и потом неизбежно МГБ, уже меньше боится будущего суда и расследования. На бухте провода теперь сидит человек, который успел примерить к себе несколько разных смертей и судеб, поэтому хочет знать, какую из них ему предлагают на этот раз.

В кабельной камере стало заметно теснее после того, как здесь появились складная койка, термос, две армейские кружки, аптечка, плитка и ящик с сухим пайком. На стене горит лампа под жестяным колпаком. Биндер всё равно держит рядом фонарик. Человеку дали свет, чистую перевязку и вооружённую охрану, но рука продолжает искать то, с чем можно уйти в темноту.

– Они сейчас снаружи?

– Да.

– Сколько их здесь?

– Достаточно, – что я могу ему еще ответить, не объяснять же охраняемо‑задержанному лицу систему охраны.

– Ты второй раз отвечаешь так. Числом от этого твои слова не стали, – спорит Клаус.

– Число тебе ничем не поможет, – уверен я.

Клаус садится на бухту кабеля, короткие рукава чистой, но чужой рубашки открывают запястья. Перевязка на кисти сделана аккуратнее моей, теперь времени у него много есть. Рядом на ящике лежит пачка документов. Каждый лист он переложил папиросной бумагой, а поверх положил отвёртку, чтобы края не поднимало сквозняком.

– Я видел Вайса, – говорю я.

Клаус подвигается ближе к лампе, не спрашивая о месте. За неделю он научился различать сведения, которые ему сообщают, и те, за которые приходится торговаться.

Я рассказываю про часы на тёмном ремешке, остановившиеся без двадцати двенадцать, про белый рубец на левом мизинце. Про русский язык, почти свободный от акцента. Приходится еще назвать и объяснить карточный счёт, без которого передача марки выглядит заметно грубее, чем была на самом деле.

– Лицо? – спрашивает Биндер.

Я начинаю описывать, но во время рассказа черты Вайса постоянно меняются. В квартире они принадлежали одному человеку, но теперь, когда их приходится раскладывать по словам, каждое из которых годится ещё для десятка мужчин его возраста. Клаус слушает с закрытыми глазами, иногда поднимает здоровую руку, тогда я останавливаюсь, пока он проверяет что‑то в памяти.

– Аптекарь был худее, – говорит он. – Наверно. На нём висело пальто, плечи казались уже. Только я тогда смотрел на фотографии брата. Он принёс их в конверте и выкладывал по одной, чтобы я не мог схватить все сразу.

– Волосы?

– Похожи. Седина возле ушей. У Вайса есть?

– Есть.

– Это ничего не доказывает, в таком возрасте у многих есть седые волосы.

Последние слова он произносит сердито, словно я уже успел принять их за доказательство, но я не тороплю его.

В камере слышно, как по трубе идёт вода. В одном из заселённых подъездов кто‑то моет посуду, поэтому остатки обычного вечера проходят у нас над головами.

– Платок он складывал еще раз вдвое перед тем, как убрать, – продолжает Клаус. – Каждый раз разглаживал сгиб ногтем. Вайс делал так?

– Просто убрал в карман, не складывал и разглаживал, – вспоминаю я.

– Может быть за столом ему мешали. Или я один раз отвернулся, а теперь сделал из этого привычку.

– Рубец на левой видел?

– Нет. Я не видел левой руки так, чтобы сейчас клясться. Он мог прятать её в кармане, а мог просто сидеть боком. Тогда это не имело никакого значения, – потерянно отвечает Клаус.

– Голос?

– По‑немецки похож. Тихий, без местного выговора. Только возле автобана работал мотор. Ты слышал Вайса за столом, среди посуды и чужих голосов. Стены тоже участвуют в опознании.

Он берёт кружку, но не пьёт. На металле осталось бурое кольцо от чая, большой палец снова идёт по нему, круг за кругом.

– Доктора ты слышал по телефону, – напоминаю я.

– Один раз. Инге отвечала «да, господин доктор». В конце он сказал ей «вы поняли достаточно».

– В первую ночь ты назвал эту фразу точно такой же, как у кладбища, – напоминаю я.

– В первую ночь ты задавал один вопрос десятью способами. Мне хотелось, чтобы ты наконец замолчал и дал мне отдохнуть, – вдруг откровенничает Клаус.

– А сейчас?

– Слова те же. Голос по телефону мёртвый, я уже говорил. Человек в машине хотел, чтобы я успокоился. Доктор хотел закончить разговор. Или теперь мне так кажется после твоего рассказа о Вайсе.

Клаус открывает глаза и впервые за всё время смотрит прямо на меня.

– Русский в «Вартбурге» оставил часы на виду и сказал «ну, с Богом». Если Вайс показал тебе те же часы, он либо тот человек, либо просто знает, что именно ты должен увидеть, чтобы считать его заказчиком. Какой вариант тебе больше нравится? – рассуждает он.

– Ни один, – вздыхаю я.

– Удобный ответ, – замечает Клаус.

– Зато пока честный.

Поставив кружку, Биндер смотрит на меня так, словно после моего визита у его страха должно было появиться одно лицо. Вместо этого он получил ещё одно сходство и человека, который отказывается произнести нужную фамилию.

Я рассказываю дальше всё без украшений, про игру Генриха Оттовича Вайса, про Инге у серванта, про западную марку на моём имени и про фразу, которую в газетах не печатают.

– «В пивных стреляют», – повторяет Клаус. – Так и сказал?

– Именно так.

– Значит, знает. И еще не боится в этом знании признаться, – понимает Биндер.

– Или хочет, чтобы я решил, что знает, – не уверен я в движущих мотивах Вайса.

– Ты всё ещё сомневаешься, он ли сидел тогда в машине? – удивляется Клаус. – По твоему описанию не слишком похож на водителя Вартбурга. Но произношение и часы – все совпадает. Еще «наш инженер».

– Он не курил при мне, но пачку сигарет все же взял у Инге. Запаха хорошего табака я не почувствовал от него, кажется, он очень сильно бережет здоровье и вообще не курит. Постоянно пьет дорогую импортную минеральную воду. Поэтому сильно сомневаюсь, что именно он тогда сидел в Вартбурге. Все его внешние действия похожи на обычную провокацию, но вот играется она не слишком убедительно, потому что он не может взять и превратиться в водителя. Шестьдесят лет все же не сорок‑пятьдесят, как ты рассказывал, еще запах табака не совпадает, – рассуждаю я. – Мне кажется, сам бы он не приехал на тебя смотреть. Послал бы кого‑то другого в тот раз, не стал бы рисковать.

– Ты все же сомневаешься? – замечает Биндер.

– Я сомневаюсь во всём, что слишком хорошо складывается, – отвечаю я ему. – Потому что Вайс очень старается напомнить мне про все, что ты мог рассмотреть тогда и при встречах с Аптекарем. Они все‑таки подозревают, что я успел расспросить тебя, поэтому очень старательно пытаются хоть что‑то из подобного выяснить. Даже не боятся светить Вайса, насколько им требуется такое знать. То есть Вайс сам не боится, потому что он фигура высокого уровня. Вряд ли кто‑то может ему подобное приказывать, мне именно так показалось. Если ты мог бы его сейчас опознать, сидя где‑то в машине около подъезда Маргариты Тихоновны, он бы просто не пришел играть в карты. Не настолько Вайс еще сошел с ума. Он же не знает точно, где именно ты находишься и у кого.