Текст книги "Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Иннокентий Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 31 страниц)

Телефонистка вскоре называет номер кабины. Он входит, закрывает дверь и снимает трубку.

Слышать разговор мы не можем. Зато можем узнать, куда он звонил, если на другом конце уже ждали звонка. Ковальчук и Рат точно ждали.

Я прохожу к газетному ларьку, покупаю «Нойес Дойчланд» и встаю так, чтобы видеть кабину в отражении холодильника с напитками. Высокий говорит около двух минут. Один раз вынимает из кармана сложенную газету, смотрит на край конверта и убирает его во внутренний карман. Затем кладёт трубку, выходит и направляется к ячейкам хранения.

«Значит, получил новую инструкцию про конверт», – понимаю я.

Там он выбирает ячейку в нижнем ряду. Открывает своим ключом, значит, ячейку подготовили заранее, кладёт внутрь газету без конверта, запирает замок. Ключ не берёт с собой, приклеивает снизу к деревянной скамье кусочком жевательной резинки одним тренированным движением. Я не вижу сам ключ, но понимаю по движению, что это именно он остается там приклеен.

Обычный добрый к соседям человек заканчивает обычное утро довольно странным поступком.

Ковальчук проходит мимо меня, человек Рата следует за ним. Второй остаётся у ячеек. Я сажусь в буфете за столик, заказываю кофе и начинаю ждать владельца ключа.

Он приходит через семь минут.

Молодой мужчина в синем плаще. Тот самый худой, которого мы видели вчера на Дрезденском вокзале, человек Пуллаха, первым подошедший к красному чемоданчику. Вчера он уходил от Кёльна. Сегодня приходит за еще одной бумагой, которая должна убедить его, что Кёльн не придумал всю эту историю.

Он садится на скамью, так садятся завязать шнурок, снимает ключ, открывает ячейку и убирает газету в портфель. Всё занимает меньше минуты.

Кофе я не допиваю. Настоящий он или суррогат – даже не понимаю.

Рат появляется рядом, когда синий плащ уже исчезает в переходе. Сегодня майор изображает железнодорожного служащего, тёмная фуражка без кокарды, потёртая сумка, куртка с блестящими локтями. Образ получается убедительный, если не смотреть в глаза.

– Ваш высокий нас увидел, – говорю я.

– Увидел Ганса. Ганс будет торопиться даже на своих похоронах, – Рат явно недоволен сотрудником.

– Потеряли Синего плаща?

– Нет. Сел на электричку до Осткройца. Наши люди сменились. А человек Пуллаха что забрал?

– Что‑то вместе с газетой, но не наш конверт, – говорю я. – За высоким в сером пошли?

– Конечно, – майор сейчас спокоен.

Рат садится напротив. Берёт мою чашку, пробует и морщится.

– Суррогат. А еще Митропа, – укоряет он здешний буфет.

– Значит, утро проходит не зря. Узнали, кому он звонил?

– Отсюда – в Дрезден. Заказал номер вашего представительства и попросил товарища Одинцова.

Одинцов. Имя не звучит. Оно просто встаёт между нами, как фигура, которую оба видят на доске.

– Соединили? – спрашиваю я.

– На две минуты восемнадцать секунд.

– Мало для отчёта.

– Достаточно для предупреждения, – уверен Рат.

– Кто высокий?

Рат вытаскивает из сумки фотографию из служебного удостоверения. Лицо моложе лет на восемь, волосы темнее, но все на фото то ж самое: широкий лоб, тяжёлые веки, спокойный рот.

– Эрих Фогель. Сорок два года. Экспедитор «Дойтранса», международные перевозки. Имеет допуск в грузовые зоны Берлина, Дрездена и Лейпцига. Женат, сын учится на слесаря, жена работает в библиотеке. Политически скучен. Долгов нет, любовницы, по нашим сведениям, тоже. Три раза за последние два месяца входил в ваше представительство с транспортными документами.

– К кому? – чувствую я поклевку.

– В журнале посетителей – отдел учёта командированных. Принимал Одинцов, – спокойно поясняет Рат.

– Экспедитор приносит бумаги по командированным? – пришло время мне удивиться.

– Иногда. Билеты, багаж, групповые заявки. Работа придумана весьма толково, именно так, чтобы любой визит можно было правильно объяснить. Очень нужный западной сети человек, поэтому его и завербовали.

– А звонок?

– Фогель скажет, что уточнял фамилию получателя груза. Одинцов подтвердит. Мы получим двух добросовестных служащих и один телефонный счёт.

Рат возвращает фотографию в сумку.

– Брать его нельзя. Теперь он поведёт нас к остальному каналу, – напоминает он.

– Он видел хвост.

– Тем более. Испуганный курьер чаще оглядывается в сторону хозяина.

– Или режет нитку, – начинаю было сомневаться я, но вспоминаю Клауса Биндера.

– Тогда узнаем, где у него нож, – Рата никак не получается смутить.

Майор говорит спокойно, но левый большой палец трёт край чашки. Своего торопливого Ганса он уже мысленно увольняет, возвращает, снова увольняет и, возможно, отправляет регулировать движение в Штральзунд.

– Пуллах получил нашу дезу, – говорит он. – Вайс своё сделал.

– А Фогель предупредил Одинцова, – напоминаю я.

– Он позвонил Одинцову. Пока только это.

– Вы сами в это верите?

– В моей работе вера оформляется отдельным приложением. У нас его нет, – отвечает Рат.

На вокзале объявляют прибытие поезда из Франкфурта‑на‑Одере. Люди поднимаются, тянутся к платформе. В буфет входят двое школьников с портфелями, покупают одну булочку на двоих и просят разрезать точно пополам. Продавщица разрезает, смотрит на половинки и отщипывает от большей кусок за куском, пока не считает равновесие восстановленным.

Рат дожидается, когда они уйдут и предлагает спуститься вниз.

– Там у меня машина, Фогель пошел в транспортный отдел Шенефельда.

Глава 19

За платформой нас ждёт чёрная служебная «Волга». Водитель не знаком ни мне, ни Ковальчуку. Он отвозит нас к низкому зданию возле грузового двора аэропорта. На двери написано, что комната принадлежит дорожной диспетчерской. Внутри два стола, телефон и раковина с коричневым следом под краном. Рат заходит первым, через какое‑то время зовет нас, сам слушает мужчину в куртке «Интерфлюга».

Мужчина почти заканчивает доклад до нашего появления и сразу уходит. На столе остаётся листок с номером служебного пропуска.

– Передача была? – спрашивает Ковальчук.

– Была, – отвечает Рат. – Ваш Фогель прошёл в грузовой корпус по пропуску «Дойтранса». Там встретился с человеком западноберлинской экспедиционной конторы. Папка перешла через стойку вместе с накладной. Западный вышел с нашим конвертом и сразу сел служебный аэропортовый автобус к границе. У них все хорошо продумано и по времени ловко сложено.

– Его ведут?

– До перехода. Дальше поведут другие, если успеют принять, – признается Рат. – Это уже не так важно, раз накладная у них. Для того все и затеяно.

– Фогель отдал папку сразу?

– Нет. Сначала занимался своим реальным грузом. В венгерской ведомости не сошлось число мест. Он вернул два экземпляра на склад, дождался новой печати и сам проверил пломбу на контейнере. Человек конторы пришёл позже и ждал у стойки, пока Фогель закончит свою работу, – подробно объясняет Рат.

– Значит, работа у него настоящая, – вздыхает Ковальчук.

– И работа, и пропуск. В грузовом корпусе его хорошо знают. По средам он принимает дорожные документы, иногда сопровождает срочные папки из Дрездена. Сегодняшняя поездка не потребовала от него ни одного необычного действия. Пока он не заметил наблюдение, но трюк с камерой хранения, наверняка, был оговорен заранее, – рассуждает майор.

Рат говорит об этом не без досады. Чем лучше устроено прикрытие Фогеля, тем меньше оно похоже на ошибку противника и тем труднее будет превратить увиденное в какое‑то серьезное доказательство.

– Как прошёл сам конверт? – спрашиваю я.

– Западный принёс три накладные на авиационный груз. Фогель положил на них свою папку, проверил номера и вернул всё через окошко. Накладные остались у Фогеля, папку забрал западный. Наш человек видел руки и край плотного конверта, но не содержание.

– Они разговаривали о чем‑то?

– О задержке машины из Лейпцига. Возможно, действительно задержалась.

Рат подвигает к нам листок. На нём записаны фамилия, номер пропуска и время входа.

– Эрих Фогель, дрезденская группа международных перевозок «Дойтранса», международный экспедитор. Вчера получил задание сопровождать в Шёнефельд папку с документами на венгерское оборудование. Папка настоящая, груз тоже. Только ехать с ней мог любой другой курьер.

– Кто назначил Фогеля? – спрашиваю я.

– Дежурный диспетчер. Заявку на его фамилию передали по телефону вчера после шести. Голос пока не установлен.

В комнате звонит аппарат. Рат поднимает трубку, называет только фамилию и слушает. Один раз просит повторить номер кабины.

– Не подходить, – говорит он. – Пусть закончит сам.

Он кладёт трубку не сразу, держит пальцы на рычаге и смотрит на часы.

– Фогель вошёл в телефонную кабину у грузового корпуса. Набрал дрезденское представительство. Телефонистка соединила с Борисом Сергеевичем Одинцовым.

Ковальчук записывает время.

– Содержание?

– Пока нет. Когда Фогель вошёл в грузовой корпус, телефонную станцию предупредили. Дежурная записала номер, набранный из кабины. Этот разговор короткий, меньше минуты, – рассказывает нам Рат то, что услышал в трубке.

– Может быть служебным, – говорю я.

– Может. Одинцов оформляет транспортные документы, Фогель работает в экспедиции. Поэтому фамилию пока не превращаем в вывод, – произносит Ковальчук.

Рат снимает со спинки стула плащ.

– Фогеля будут вести. Вы возвращаетесь в Дрезден. Копию заявки Шольца и железнодорожный акт не теряйте. Сегодня они важнее красивого рассказа о сером пальто. Ганса не ищите, Фогеля не ищите, Синий плащ тем более.

– А вы?

– Буду объяснять начальству, почему человек, которого мы вели, заметил того, кто его вёл. Это полезный разговор, после него особенно ценишь одиночество, – с грустным юмором отвечает разведчик.

Он поднимается и уходит, мы идем с ним, чтобы вернуться на железнодорожную станцию, где доезжаем по моей просьбе до берлинского Ангальта на подвернувшейся кстати электричке.

– Хочу прогуляться по Берлину, раз есть время до обратного поезда, – объясняю Ковальчуку. – Все равно билеты уже оплачены. Когда еще будет свободное время.

До обратного поезда остаётся больше часа, поэтому оставляю ящик с инструментом Ковальчуку, выхожу на улицу, хочу вспомнить город моей молодости.

Берлин издалека нас встречает ветром. Над Шпрее ползут низкие облака, у вокзала торгуют цветами, возле газетного киоска спорят о футболе. На другой стороне улицы строители разбирают леса, прохожие идут под ними, не поднимая головы. Я дохожу до моста и стою у перил.

Город еще не знает, что два его телефонных разговора только что придали моему подозрению фамилию. Пока сама фамилия ничего не доказывает. Одинцов принимает транспортные бумаги по должности, Фогель возит их по должности. Вайс разговаривает с коммерсантами по торговой линии. Каждый находится ровно там, где ему полагается. Только если сложить эти правильные места вместе, получается неправильная дорога.

Фогель обнаружил слежку, но все равно позвонил Одинцову, значит, разговор должен был состояться. Или он предупредил его о слежке, что сейчас прямо валит Одинцова.

Я знаю, куда эта дорога ведёт, но уже из чужого будущего. В середине восьмидесятых Одинцов исчезнет во время заграничной командировки, через сутки окажется на телевидении и расскажет на пресс‑конференции о своём большом разочаровании в социализме. Так было в моей памяти. Но память не доказательство, зато будущее уже однажды позволило себе не спросить моего разрешения.

Теперь у меня есть Фогель, W‑7, две минуты восемнадцать секунд разговора, меньше минуты второго разговора и журнал посещений. Для любого прокурора – мусор, для меня и Гурьева с Ковальчуком – правильное направление.

В столовой около Ангальтского вокзала мы едим перед обратным поездом. На подносе у Ковальчука суп, две сосиски и стакан компота. Я беру только хлеб и кофе. За соседним столом пилоты обсуждают свой задержанный рейс. Один винит туман в Варшаве, другой диспетчера, который поверил прогнозу. На стене висит плакат «Интерфлюга» с морем, белым самолётом и женщиной в платье, слишком лёгком для сегодняшнего прохладного утра.

Ковальчук кладёт рядом с тарелкой копию заявки.

– Одинцов получит правду про неисправный зажим, – говорит он. – И больше ничего.

– Если спросит про Шёнефельд?

– Шёнефельд входит в железнодорожный акт.

– Если спросит про Фогеля?

– Не знаете такого человека.

Он ест быстро, но не торопит меня. Кофе успевает остыть. За окном грузчики катят к складу контейнер с иностранными надписями. Один мужчина толкает, двое держат сбоку. На повороте они останавливаются, подкладывают под колесо деревянный клин и только потом продолжают.

Обратный поезд приходит с небольшим опозданием.

На обратном пути вагон оказывается другим, без Вилли. Проводница – молодая женщина с красными от бессонницы глазами. Она проверяет билет, просит не открывать окно и до Доберлуга решает с пассажирами, кому принадлежит клетчатый чемодан в тамбуре. Чемодан не признаёт никто. В Эльстерверде выясняется, что хозяин едет в соседнем вагоне и уже час ищет его там. Проводница ругает обоих, хозяина и чемодан, с одинаковой строгостью.

В поезде нет свободных купе, и до Эльстерверды мы сидим напротив двух студенток и женщины с перевязанной коробкой на коленях. В крышке пробиты отверстия, внутри иногда шуршит. Женщина объясняет, что везёт племяннику молодого кролика, время от времени проверяет, не сдвинулась ли миска с водой.

Студентки смеются, затем возвращаются к конспектам. Одна учит химические формулы, другая переписывает немецкие слова и закрывает ладонью ответы. Женщина с коробкой засыпает, кролик продолжает шуршать под верёвкой.

После утреннего вагона стоящая здесь тишина кажется неправильной.

«Фогель уже сделал свою часть дела, ложная накладная ушла к людям, которые начнут проверять Байера. До голосования остаются сутки. Договоры ещё не спасены, деньги никуда не исчезли, а на заводской копии по‑прежнему стоит подпись Соболева. Мы выиграли только время, причём пока не знаем сколько», – думаю я.

Я сижу у окна и смотрю, как поля бегут обратно. Седьмой вагон, яйцо, деревянная лошадь, серое пальто, телефонная кабина. Наша операция удалась почти целиком, Пуллах получил правильную ложь от нас, курьер и его напарник показались, звонки легли на нужный стол. Неудачным было только одно – курьер увидел наблюдение.

«В нашем деле подобного достаточно, чтобы удача сменила владельца. Но Рат уверен, что Фогель теперь приведет его к своей сети. Та ли она самая, где были задействованы Инге и Биндер – я не уверен, но в любом случае на Одинцова уже есть серьезный компромат. Если Фогеля возьмут и тот даст показания, он станет железным», – кажется мне.

На одном из перегонов поезд долго стоит у закрытого сигнала из‑за своего опоздания и опаздывает еще больше. Студентка успевает проверить всю страницу слов. Женщина просыпается, прикладывает ухо к коробке и удовлетворённо кивает. Когда состав снова трогается, никто не обсуждает задержку. Пассажиры просто пересчитывают оставшееся время и меняют планы на вечер.

В Дрезден мы возвращаемся после шести. На платформе пахнет дождём и паром от маневрового тепловоза. Гена ждёт у выхода, прислонившись к отремонтированному «Москвичу».

– Ну, как Берлин? – спрашивает он.

– Ветреный. Очень, – серьезно говорю ему я, раз Ковальчук молчит, держась за бок.

Обед в столовой ему уже откликается.

– Там всегда. Потому все начальство простуженное.

Он не знает, зачем приехал за нами. Ему сказали забрать с вокзала, Гене этого хватает. По дороге он рассказывает местные новости, что у тёти Зины пропали тринадцать красных гвоздик, приготовленных для начальства. Нашлись у шофёров, те просто украсили ими решётку старого автобуса и теперь отказываются возвращать цветы, потому что автобус тоже участвует в демонстрации.

У представительства красный автобус стоит у ворот, торжественный и ржавый. Гвоздики торчат между прутьями, как награды. Тётя Зина спорит с водителями, Бортник уже вернулся из Лейпцига и доказывает обеим сторонам, что можно списать цветы на культурное оформление транспорта.

В представительстве еще горят окна канцелярии. Дежурный отдаёт Ковальчуку два сообщения для Гурьева.

Потом вспоминает:

– Андрей Николаевич, вас Одинцов искал. Сказал, как вернётесь – зайдите. У него бумага по вашей поездке.

– Он знает, откуда я вернулся?

Дежурный пожимает плечами.

– Он всё про командировки знает. Работа такая.

Мы идем вместе, кабинет Одинцова открыт. Он сидит в серых нарукавниках и переносит расходы из маленького журнала в большой. На краю стола приготовлены три листа с копировальной бумагой. Рядом лежит моя телеграфная квитанция, словно за неделю её так и не нашли куда подшить.

– Вернулись, – говорит он. – Хорошо. Бухгалтерия уже закрылась, но форму сегодня закончить нужно. Иначе бухгалтерия не примет билет, а железнодорожники выставят счёт не тому ведомству.

Он подаёт мне верхний лист. Командировочное задание выписано вчерашним числом. Время выезда указано семь утра, маршрут ведёт от пансиона к вокзалу, затем до Фридрихштрассе и обратно. Номер стоит между заявкой на машину Ковальчука и утренней телеграммой торговому управлению. Место для него оставили заранее или освободили позже. По журналу этого не определить.

Остальные графы заполнены аккуратно. Номер поезда совпадает с заявкой Шольца, седьмой вагон указан отдельно, обратный билет оставлен для отчёта. Одинцов даже вписал номер машины, на которой мы приехали к вокзалу. Утром этот номер лежал только в журнале дежурного и на листе Ковальчука. Форму составляли не в спешке и не со слов случайного железнодорожника.

В строке цели поездки напечатано «проверка измерительных головок вагонного регулятора».

Не отопительное реле. Не осмотр вагона. Измерительные головки – тот самый снятый с производства товар, который утром придумали я, Рат и Ковальчук для фальшивой четвёртой накладной.

Одинцов вообще не должен ничего про них знать.

Я читаю строку второй раз. На заводе нет никаких измерительных головок для вагонного регулятора. В заявке Шольца указан шкаф освещения. В железнодорожном акте стоит кабельный зажим. Даже человек, плохо понимающий устройство вагона, написал бы электрооборудование или неисправность освещения. Здесь выбрано точное название несуществующей детали.

Ковальчук остаётся у стола, успевает прочитать бумагу.

– Кто сообщил цель поездки? – спрашивает он.

Одинцов выравнивает маленький журнал по краю стола.

– Утром позвонили из транспортной конторы. Соболев уже уехал, формы не было. Я оформил по смыслу. При срочных выездах у нас всё задним числом, ничего не поделаешь.

– Из какой конторы?

– Мужчина не представился, а я не записал, – он виновато улыбается. – Нарушение, конечно. Но если каждого экспедитора записывать, работать некогда. Сказал, что Андрей Николаевич выехал на осмотр вагона и форму нужно оформить сегодня. Соединение было плохое.

Он не произносит фамилию Фогеля. Не говорит и про Шёнефельд, хотя маршрут напечатан правильно. Ответ достаточно неточен, чтобы объяснить ошибку, и достаточно точен, чтобы я понял источник.

Фогель представился, в этом я уверен. Одинцов просто убрал имя из разговора – легко, буднично, как убирают скрепку со стола.

– Здесь ошибка, – говорю я. – Я проверял вагонное оборудование. Это не измерительные головки.

Одинцов придвигает ко мне ручку.

– Исправьте. Ведь вы инженер.

Если я исправлю, он поймёт, что накладная была приманкой. Если подпишу – оставлю в его папке собственное подтверждение ложной поездки. Выбор остался маленький и потому особо неприятный.

Вписать контактные кассеты нельзя. Кабельный зажим тоже даст ему больше, чем он знает сейчас. Рука уже тянется зачеркнуть всю строку и оставить одно электрооборудование, но это исправление он и ждёт сейчас.

«Значит, придётся оставить его ложь и поставить под ней подпись», – решаю я.

Одинцов терпеливо ждёт. Карандаш за его ухом сточен почти до металла. Серые нарукавники те же, в которых он приносил приглашение Вайса и проверял телеграмму Тане. На верхней пуговице манжеты зацепилась синяя нитка от копировальной бумаги.

– Пусть остаётся. По вагону отдельный акт у Зайделя, иначе бухгалтерия запутается.

– Бухгалтерия не любит две причины на один билет, – тут же соглашается со мной Одинцов.

Я подписываю.

– Маршрут верный? – спрашивает он.

– Верный.

– Время?

– Из пансиона выехали в шесть утра, – вспоминаю я, видя неточное время выезда

– Исправьте и его.

Он предлагает два исправления сразу. На время я смотрел утром собственными глазами. Название товара придумал он, поэтому смешивать их в одном молчании нельзя.

Я зачёркиваю семь одной чертой и пишу «06.00». Ставлю рядом короткую подпись. Название товара не трогаю.

Одинцов следит за ручкой.

– Головки оставляете?

– Вы написали по смыслу? – интересно мне.

Он впервые за разговор смотрит прямо на меня.

– Я мог понять неправильно, – решает все же объяснить свой случайный выбор, хотя теперь точно знает, что написано в нашей четвертой накладной.

Фогель где‑то прочитал содержимое конверта и тут же позвонил Одинцову второй раз.

– Могли, – соглашаюсь я.

Я подписываю задание. Нажимаю сильнее, чем обычно, чтобы подпись прошла через обе копировальные бумаги. На третьем листе проступает «А. Соболев» и хвост исправленной двойки.

Одинцов вынимает копирку, проверяет все экземпляры и ставит штамп на верхнем. Второй кладёт в папку бухгалтерии. Третий оставляет возле журнала.

– Его тоже подшейте, – говорит он. – Для транспортной группы на заводе достаточно заявки Шольца.

– Фрау Зайферт закрывает выезд по своему экземпляру, – отвечаю я. – Она потребует цель и подпись исполнителя.

– У неё есть железнодорожный акт.

– А у представительства есть серьезные расходы до Шёнефельда и обратно. Если экземпляры разойдутся, бухгалтерия вернёт оба.

Одинцов знает порядок лучше меня, именно поэтому спорить ему неудобно. Он берёт третий лист, ставит внизу маленький штамп канцелярии и расписывается в графе выдачи копии. Его подпись короткая, две буквы и дата.

– Передайте Зайферт завтра, – говорит он.

Я отдаю лист Ковальчуку. Майор складывает его один раз, не скрывая название товара.

– Утренний звонок был во сколько? – спрашивает он.

– Около половины двенадцатого.

– А форма выписана вчера.

Одинцов закрывает большой журнал.

– Поездка началась до звонка. Задание должно предшествовать поездке. Или вы хотите оформить нарушение режима отдельным рапортом?

В его голосе нет угрозы. Он предлагает второй правильный документ взамен первого неправильного. Рапорт действительно нужен, если сотрудник выехал за пределы города без оформленного задания. Одинцов не придумал нарушение, он только вовремя нашёл для него форму.

– Пока закончите эту, – говорит Ковальчук.

– Я закончил.

Одинцов убирает верхний экземпляр в папку. Ложная цель поездки исчезает между настоящими расходами на билеты, бензин и гостиницы. Через месяц бухгалтер пролистает строку, проверит сумму и не станет искать какую‑то непонятную ему измерительную головку. Если бумага понадобится не бухгалтеру, найдут и строку, и моё исправление времени, и подпись.

Это заложенная мина под меня и поездку, она ждет проверяющего.

Я забираю ящик с инструментом.

– Борис Сергеевич.

– Да?

– Тане больше не звонили?

Вопрос возникает не по плану. Возможно, я задаю его потому, что на столе лежит старая квитанция. Возможно, хочу увидеть, как быстро Одинцов перейдёт от ловушки, расставленной на меня, к своей обычной работе.

– Не звонили. Телеграмму доставили в субботу утром. Ответа не было.

Он находит квитанцию, ставит на ней номер дела и подшивает в другую папку.

– Если командировку продлят ещё раз, лучше позвоните сами. Между восьмью и девятью линия свободнее.

Совет звучит так, будто последнего часа не было. Люди, работающие вместе, редко получают право полностью прекратить обычные разговоры после первой серьёзной лжи.

Я выхожу в коридор следом за Ковальчуком.

За дверью актового зала репетируют песню к Первому мая. Кто‑то берёт слишком высоко, кто‑то вступает раньше, но вместе получается громко и почти стройно. Внизу тётя Зина всё ещё отвоёвывает гвоздики у автобуса. В кабинете Гурьева сейчас решают, что делать с Фогелем и звонком из Берлина.

Почти две недели назад Андрей Соболев оставил в этой комнате синюю копию настоящего счёта, но к утру она исчезла. Попала к Вайсу, запустила процесс и потом нажала на спусковой крючок пистолета в «Цур Линде».

Сегодня комната встретила меня названием товара, которое четыре человека придумали несколько часов назад за закрытой дверью.

Теперь в серой папке Одинцова лежит лист с моей подписью и ложью, которую те же четыре человека придумали несколько часов назад. Одинцов играет в долгую и уверен, что вскоре моя ложь вызовет много вопросов. А он будет здесь совсем не при чем.

Мы поставили капкан на его курьера. Одинцов первым положил в него бумагу на меня.

В коридоре Ковальчук разворачивает третий экземпляр. Штамп канцелярии лёг поверх буквы в слове «вагонного», подпись Одинцова стоит ниже моей.

– Он явно хотел, чтобы вы исправили название, – говорит майор.

– Или подписал.

– Вы подписали.

– И получили его экземпляр. Это важно, – уверен я.

Ковальчук убирает лист во внутренний карман.

– Это ещё не доказательство связи с Фогелем, – напоминаю ему я.

– Нет. Фогель мог звонить по работе. Одинцов мог придумать товар сам. Номер мог оставить вчера случайно, согласен со мной Ковальчук.

– Слишком много «мог».

– Для задержания мало. Для следующего разговора уже достаточно, – признает Ковальчук. – Ждем расшифровки разговоров от Рата. По ним станет многое ясно.

Из кабинета машинисток выходит уборщица и просит нас не стоять возле ведра. Мы отходим к окну. Во дворе водитель сливает воду из радиатора старого автобуса, значит, он уже никуда не поедет.

– Или, наоборот, готовят к празднику, – говорит Ковальчук, будто подслушав мои мысли.

Теперь время встает на растяжку, кто успеет раньше, наша накладная выстрелит у Пуллаха или произойдет голосование в Бонне?

Заговорит Фогель и сдаст Одинцова или раньше здесь появится проверяющий из Москвы или Берлина, который отправит меня в Советский Союз? С отрицательным итогом по моей деятельности и последующим увольнением из комитета?

Правда, все изменится только для меня, расследование по Одинцову и Вайсу доведут до конца Гурьев, Ковальчук и Рат с Лоренцом. В их способности и служебной цепкости я полностью уверен.

У Пуллаха теперь лежит накладная на никогда не существовавшую поставку. У Одинцова лежит командировочное задание на не существовавший товар. Под обеими бумагами стоит одно имя.

А. Соболев