Текст книги "Взрослые дети, или Инструкция для родителей"

Автор книги: Инесса Ципоркина

Соавторы: Елена Кабанова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

Как взрослый со взрослым

Я не верю в коллективную мудрость невежественных индивидов. Томас Карлейль

Что важнее – сохранить лицо или личину?

Бесполезно сетовать на непочтительную молодежь, на нормы индустриального социума – в частности, на «изломанные и лживые жесты», которые «приносят много мук»^[73], а также на падение нравственности вообще. И ратовать за возвращение золотого века, который (якобы) царил в традиционном обществе в минувшую эпоху, тоже не следует. Никаких «тотальных мер» для улучшения личного самочувствия предпринять не получится. И не только потому, что на это не хватит ни власти, ни денег, ни прочих ресурсов, – но еще и потому, что упомянутые меры желанного эффекта не принесут.

Для повышения самооценки необходимо выработать позитивную точку зрения и на себя, и на мир вокруг себя.

А для этого в первую очередь следует определить, какое место вы занимаете в вашем мире. То есть сопоставить социальный и индивидуальный компоненты видения мира.

Начнем с социального компонента. Как мы уже говорили, любой тип общества имеет свои недостатки. В традиционном социальная адаптация превращает человека в послушный механизм, а в индустриальном – в маскарадный персонаж. Впрочем, любая чрезмерная адаптированность по–своему опасна. В процессе координирования личных воззрений и социальных устоев мы часто вынуждены принимать чужое как свое – и можем зайти настолько далеко, что отторгнем свое как чужое.

Эта схема довольно точно описана в концепции социального характера, разработанной Э. Фроммом. Под влиянием требований общества одни из характерологических черт подавляются, другие – активно формируются, третьи – гипертрофируются. «Человек перестает быть самим собой», – пишет Э. Фромм, – «он полностью усваивает тот тип личности, который ему предлагают модели культуры, и полностью становится таким, как другие, и каким они его ожидают… Этот механизм можно сравнить с защитной окраской некоторых животных» – вот крайнее проявление социального характера, именуемое «автоматическим конформизмом». Автоматический конформизм – одна из защитных программ поведения, направленная на то, чтобы устранить противоречие между индивидом и обществом за счет утраты индивидом его неповторимых человеческих качеств. Э. Фромм сравнивал человека, максимально «сросшегося с общественными установками», с «автоматом, идентичным с миллионами других автоматов вокруг него, который не испытывает больше чувства одиночества и тревожности. Однако цена, которую он платит, велика – это потеря самого себя».

Чем ближе характер человека к социальному характеру, тем более полной становится его адаптация, тем успешнее он продвигается по социальной лестнице, но тем меньше остается у него индивидуальных черт, а вместо подлинного «Я» формируется «псевдо–Я», или, как называл это психологическое формирование К. Юнг, «маска», «персона». Словом, прессинг со стороны общественности так или иначе старается привести личность в маскарад и нацепить на нее «личину», чтобы та приросла намертво. И мы, действительно, охотно используем маски, чтобы не возбуждать в посторонних людях негативных эмоций и не провоцировать их на агрессивные проявления в наш адрес. Но! Носить маску – одно, а быть ею – другое. Ведь, пока человек не достиг той вершины автоматического конформизма, когда именно отсутствие души и личности дарит ему ощущение душевного и личного комфорта, ему очень тяжело и плохо. Его искалеченная, смятая общественными требованиями индивидуальность беспрерывно болит и ноет, словно затекшая конечность.

Единственное спасение – в тщательном сохранении и развитии собственного «Я», несмотря на возникающие проблемы в карьере и общении. Этот индивидуальный компонент держит человека «на плаву» во все времена и при всяких нравах. Человек выжил, потому что оставался собой. Роль индивидуации^[74], главным образом, в том и состоит, чтобы противостоять автоматическому конформизму. В то же время необходимо помнить: никакая индивидуальность не в силах существовать, целиком отказавшись от социальной адаптации. И даже патологическое поведение предусматривает «мимикрию под лояльность». Мы – канатоходцы, а правильно выбранное видение мира – наш балансир. Вот почему здесь столько говорится о самопознании – оно залог верного выбора.

Вокруг нас невероятное количество «масок и декораций», готовых в любой момент заменить нашу личность и наше восприятие на «стандартный вариант».

И нашествию «декораторов» приходится сопротивляться изо всех сил. Хотя все мы люди. И к тому же чрезвычайно занятые люди. Нам приходится решать столько конкретных задач, что высокие задачи нас только утомляют. Так хочется заглянуть в конец задачника, списать ответ оттуда, после чего поставить галочку в списке благополучно завершенных дел. Французский политик Эдуар (Корректорам: именно Эдуар, а не Эдуард – бог его знает, почему) Эррио говорил: «Доктрины имеют то преимущество, что избавляют от необходимости думать».

Вдобавок взрослому человеку кажется, что он – такая целостная, сформированная, устоявшаяся личность, которую не проймет никакая психологическая обработка. Вот почему мы так легко попадаемся на идеологические крючки – мы их просто–напросто не видим. И покорно укладываем в нашу индивидуальную систему ценностей кирпичи – да что там, целые блоки – стереотипных «сверхценностей», рекомендованных извне. Мы словно нестойкие покупатели перед умелыми коммивояжерами, «втюхивающими» нам то или иной мнение по тому или иному поводу. А в результате мы и не замечаем, как перестраивается наша система приоритетов.

Системы приоритетов, они же пирамиды ценностей, складываются и перекладываются в сознании человека в течение всей жизни. Внизу помещается все легко добываемое, обыденное, не требующее особого внимания; на вершине – самое вожделенное, самое недосягаемое, самое драгоценное. И таких пирамид в нашем «Я», как правило, присутствует не одна, а несколько. Есть системы ценностей, сформированные сверхзадачей – религиозной идеологией, например, или произведениями Ф.М. Достоевского. Есть пирамиды, сложенные социальными нормами, принятыми в том кругу, в котором мы вращаемся – и никто не станет спорить, что у богемы одна система ценностей, а у банковских клерков – другая. А есть структуры индивидуальные, сделанные «по спецзаказу» – сообразно личным вкусам и пристрастиям. Но в конечном итоге решение, принятое в конкретной ситуации, не может зависеть сразу от всех «пирамидальных систем» – приходится выбирать одну в качестве ориентира. И здесь–то начинается основной «разброд и шатания», результат которых в большой степени зависит от того, в каком обществе вырос человек – в традиционном или в индустриальном.

Разница между традиционным и индустриальным сознанием так велика, что даже небольшие подвижки в сторону одного из полюсов серьезно отражаются на массовом сознании. А значит, и на той самой «средней пирамиде», сложенной из социальных норм, сформированных определенными социальными группами. Впрочем, читатель наверняка уже задается вопросом: зачем весь этот экскурс в социологию и в теорию массового сознания? Затем, что большинство реакций, которые кажутся нам «глубоко личными», рождается скорее коллективным мироощущением, нежели нашим собственным.

Мы и не замечаем, что видим современную молодежь «из своего вчера», а не «из их сегодня».

И пытаемся судить – или хотя бы обсуждать – их поведение согласно нормам, внедрившимся в наше сознание лет двадцать тому назад. Старшее поколение, поколение семидесятых–восьмидесятых, в основном сформировалось, как вы понимаете, в эпоху застоя, в строго регламентированной среде – то есть в более традиционном обществе, где «семейное происхождение» было так же важно, как и в крепостное время. В «постперестроечную эпоху» клановые, сословные установки понемногу стали уходить из сознания людей. Этот процесс начался совсем недавно – когда государство, наконец, освободило нас от шор и предоставило право на собственную оценку информации. Естественно, смена идеологии заняла самый короткий срок, а вот перестройка «идеологически выдержанного» сознания будет долгой.

Все мы время от времени возвращаемся к старым ориентирам, пытаясь облегчить себе задачу. Во всяком случае, выражения «из плохой семьи», «из хорошей семьи» вполне актуальны, наше впечатление от человека зачастую обусловлено ими. Тем более, если этот человек – партнер вашего собственного чада, нынешний или будущий, брачный или деловой. И мы нередко забываем, что психологические установки младших сложились уже в другом обществе. В индустриальном. В том самом «мире каменных джунглей», где успех и неуспех зависят во многом от личных качеств. Где отсутствие необходимых данных невозможно компенсировать «фамильными достоинствами». Молодежь видит, как представители «хороших семей» прозябают в более чем скромных условиях, бездарно растрачивая жизнь в попытках сохранить пыльные останки «фамильного достояния». И как болидами пролетают по небу никому не известные ранее «суперновые суперзвезды».

Он может все и он не может ничего

Все эти признаки «внезапных взлетов и падений» совершенно естественны для «переломного момента» истории, когда, как писал психолог масс Г. Блуммер, «все способствовало тому, чтобы индивиды срывались с якорей своих традиций и бросались в новый, более широкий мир. Сталкиваясь с этим миром, они были вынуждены каким–то образом приспосабливаться, исходя из совершенно самостоятельных выборов. Совпадение их выборов сделало массу могучей силой. Временами ее поведение приближается к поведению толпы, особенно в условиях возбуждения. В таких случаях оно подвержено влиянию тех или иных возбужденных призывов, которые играют на примитивных порывах, антипатиях и традиционных фобиях. Это не должно заслонять тот факт, что масса может вести себя и без такого стадного неистовства. Гораздо большее влияние на нее может оказывать художник или писатель, которым удается прочувствовать смутные эмоции массы, выразить и артикулировать их»^[75].

Прежде чем научиться объединяться в массу – под влиянием общих порывов, антипатий и фобий, но без стадного неистовства, – нация переживает «эпоху толп».

Масса отличается от толпы более высоким уровнем разумности поведения. Ее ведут не только авторитеты – культурные, этические, политические лидеры – ее ведет способность отдельных представителей к индивидуации, к личному восприятию, к получению информации. А поведение толпы обусловлено лишь потребностью в эмоциональной разрядке, оттого и нивелируется по нижней планке – по поведению ее наиболее примитивной и наиболее «взрывной» группы. Как говорил Артур Шопенгауэр, «у толпы есть глаза и уши и немногое сверх того». Выйдя из подобного состояния, человек радуется обретению мыслительных способностей и уповает на их могущество, надеясь на скорейшее разрешение всех проблем и забывая про фактор времени. В. Ключевский раскрыл этот фактор одним вопросом и одним ответом: «Сколько времени нужно людям, чтобы понять прожитое ими столетие? Три столетия». На то, чтобы научиться мыслить, требуется определенный срок. Видимо, раза в два–три дольше того времени, которое нация провела в «эпохе толп». Потом только наступает «эпоха масс».

В этот период люди старательно подменяют рациональную обработку информации ее эмоциональным переживанием. Высоко ценится духовность – даже бытовой мистицизм. В простоте, как говорится, ста грамм не выпьют. Сергей Довлатов иронизировал над этой традицией: «Знаю я эти культурные дома. Иконы, самовары, Нефертити… Какие–то многозначительные черепки… Уйма книг, и все новенькие… Марина принесла какую–то чепуху в заграничной бутылке, два фужера. Включила проигрыватель. Естественно – Вивальди. Давно ассоциируется с выпивкой»^[76]. Да кто из нас в этом доме не бывал?

Именно в такой семье родился Паша. Его родня была тем самым идиллическим гнездышком, которое понимали под словом «приличная интеллигентная семья»: мама – пианистка, папа – дирижер, отчим – вузовский преподаватель, дедушки и бабушки также, «все равны, как на подбор», занимались наукой и искусством. Естественно, в Пашиной естественной среде уважали профессионализм, образование, воспитание, духовность. И некоторый снобизм, что скрывать, здесь тоже наблюдался. А вернее, процветал. Паша подрос, окончил школу, поступил в институт. Поучился и вылетел за неуспеваемость. Сгубило мальчика студенческое братство. То же повторилось и в другом вузе, и в третьем. Пашина натура не выдерживала испытания веселой жизнью. Веселая, а в перспективе сладкая жизнь была его основным интересом. Точнее, ограничивала весь круг его интересов. Для стремления к профессионализму, образованию и духовности Паша еще не созрел.

Возможно, со временем он изменился бы в лучшую сторону, но тут подоспела перестройка. И у всей страны, похоже, изменились приоритеты. Общегосударственная тяга к деньгам – эквиваленту сладкой жизни – не обошла стороной никого. Но молодежь она захватила целиком. Паша, пребывавший некоторое время в растерянности, пошел на самую денежную работу, какую смог найти. Его должность не требовала особых профессиональных навыков – мониторинг, просматривание и просеивание данных. Никакого «углубленного анализа» – просто конвейер. И просто деньги. Пашины родители были в шоке. В том «бравом новом мире», который пришел на смену старому, они получали более чем скромные оклады, но расстаться со своей работой не пожелали. Любовь это была или страх перемен – неизвестно. Но Паша оказался совсем другим: прагматичным и беспринципным. Родные пытались понять: чего его ему хочется? Если не считать той самой «дольче вита»? Какую карьеру он собирается сделать? И собирается ли вообще? Учиться он так и не пожелал. Когда проект, на который он работал, с треском развеялся в воздухе, подобно праздничному фейерверку, Паша нашел новый. Потом следующий, и следующий, и следующий. Он руководил сайтом в интернете, издавал газету, был помощником депутата, торговал ветром и ходил за семь верст киселя хлебать. Энергичные молодые люди требовались повсеместно. Вот Паша и подвизался там, куда позовут. Звали его всюду: он умел договариваться и умел себя вести на людях. Это было на одно положительное свойство больше, чем требовалось.

Близкие поутихли, но не унимались. Мама сетовала: «Пашенька может все и не может ничего». Или волновалась: «Чем он занят? Что с ним будет?» На вопрос: «А с вами что будет?» она грустно шутила: «Перебьемся как–нибудь. Главное мы уже сделали. Теперь нам бы ночь простоять, да день продержаться». И, несмотря на свои финансовые неурядицы, продолжала беспокоиться о Пашином будущем. Хотя Паша процветал, превратившись в типичного «летуна». Помните эту осуждающую характеристику советских времен? Ее давали тем, кто срывался из предприятия, проработав меньше года, а не сидел по полвека в одной конторе. Теперь эта тактика давала наилучший эффект – если, конечно, у вас была пухлая записная книжка и весьма смутное представление о своем «высшем предназначении».

Когда вернется время профессионалов и вернется ли оно вообще – неизвестно. Сейчас крепкие ребята с обширными связями больше в цене. А родителям остается лелеять надежду, что со временем все одумаются – и дети, и страна, и мир. А также лелеять прекрасные воспоминания о временах более разумных и славных, где бодрые энтузиасты, настоящие профессионалы вершили незабываемые подвиги. При этом, разумеется, крепко–накрепко забывая про тех «незаметных героев», для которых ходить на работу и было подвигом.

Во все времена большая часть работающих – такие вот «герои». Их профессионализм носит формальный характер, их трудовые свершения не идут дальше своевременного прихода на рабочее место, а их верность родному предприятию держится на привычке и бесхарактерности. И, в принципе, они мало чем отличаются от Паши. Просто в традиционном обществе они вынуждены запихивать свою жадную до удовольствий натуру в тиски традиционной респектабельности. Ну, а в индустриальном обществе Паша и ему подобные получают возможность заниматься тем, что дает деньги без долгих предварительных усилий – без обучения, без стажировки, без практики под началом опытного специалиста и проч.

Но старшее поколение уже осмыслило себя в совершенно ином ключе. Их система ценностей облагорожена стереотипами восприятия. Завышенные требования к современности, построенные по схемам традиционной морали, пронизывают их сознание. А результат – мировоззрение, в котором почти все держится на художественном и малохудожественном вымысле. И опять в наши личные взаимоотношения вмешивается историческое прошлое и настоящее.

Теория эволюции подтверждает: старое не просто дает дорогу новому – оно разрушается. Биологические эпохи радикально меняли облик Земли. Почему цивилизация должна вести себя иначе? Потому что построена на смене идей, а не на смене генома? Все равно получается: вышедшее из употребления обречено. Но и биологическая эволюция не столь… категорична. Многие, очень многие существа прекрасно сохранились с начала времен, несмотря на появление более совершенных форм жизни. Любой желающий может и сегодня полюбоваться на динозавра: надо только сходить в бутик, чтобы покопаться в кожаных изделиях, или в зоопарк, чтобы заглянуть в глаза крокодилу. Хотя все его «современники» вымерли, крокодил по–прежнему с нами. Так же и сторонники устаревших взглядов – они вымирают, но не все – совсем как динозавры. Хоть один, да останется с нами.

Кстати, в «смутное время» любая идея кажется несвоевременной – либо устаревшей, либо преждевременной. А с тем, что не годится на данный момент, кризис обходится безжалостно. Ему нечего терять и нечего беречь: системы ценностей–то нет. Значит, ничего ценного, кроме материального эквивалента, не существует. И только деньги, чеканенная свобода, имеют прежнее и даже большее значение.

Обесценивая все прочие «свободы», кроме чеканенной, кризис наносит огромный ущерб имуществу и достоинству людей.

Государство тут не поможет: ведь оно – главный источник и проводник «кризисных мер». Общество вырабатывает новые методы «работы с человеком», делая выбор в пользу «жестких» приемов – протекционизма, бюрократизма, шантажа, конкуренции и т.п. И вдобавок все социальное переустройство касается основ – стереотипов, ценностей, моральных догм. И то, что казалось незыблемым храмом науки, искусства, правосудия (какие там еще храмы предусматривались в гармонично устроенном обществе?) – все это странным образом превращается в трясину. После чего в пресловутой трясине тонет все, что от храмов останется. Словом, на пике кризиса идей аномия настигает даже самых стойких. И в этом состоянии мы, как правило, начинаем делать феерические и опасные глупости. Мы старается обрести для себя нечто вечное – и непременно там, где можно только потерять нечто личное и превратиться в марионетку. Судите сами, как такое происходит.

Мазохизм в историческом контексте

Но сначала скажите: что случилось, когда вы поняли: ваш ребенок вырос и вправе сам руководить своей жизнью? Как на вас подействовало это «открытие»? Скорее всего, двойственно. С одной стороны, вы гордились своим большим, умным, взрослым чадом. С другой, вас не миновали всяческие негативные ощущения – от легкой грусти до глубокой депрессии. Последнее состояние неизбежно для «гиперродителей» – для тех, кто все свои интересы и усилия сосредоточил на одном объекте – на любимом отпрыске. «Гиперродителям» приходится хуже всего. Ведь их видение мира лежит в обломках, внутренний образ реальности напоминает славный провинциальный городок после нашествия чудовищного торнадо: вся округа завалена грязным хламом, который еще вчера был нужным, удобным, отнюдь не дешевым имуществом. По развалинам бродят потерянные души, роясь в мусоре и рыдая над спасенными семейными фотографиями. Страшное зрелище. Честно говоря, в такой момент даже змея не жалит, но психологи не чета змеям. Они будут надоедать человечеству своими рекомендациями даже после Армагеддона. Поэтому, чем упиваться собственными страданиями над руинах былого образа жизни, займемся позитивными заботами: посмотрим, что можно восстановить. И главное: какие новые проблемы последуют за перенесенным потрясением. А они последуют непременно.

Все сказанное выглядит по меньшей мере пессимистично. Но если бы человеческая психика не была пластичной и не имела бы способности к восстановлению и развитию, ни одно разумное существо вида хомо не пережило бы пубертатного периода, не вступило бы в «совершенный возраст» и не стало бы ответственным, дееспособным, взрослым человеком. В течение жизни мы переживаем несколько таких «психологических торнадо», ломающих наши вполне устоявшиеся представления. После чего вырабатываем новые ценности, ориентиры, роли и нормативы. Просто в юные годы такие вот «перестройки» не оставляют глубоких, четких «шрамов» на психике. И сейчас тоже не все кончено, как оно может показаться на первый взгляд. К тому же родителю, чей ребенок вырос, свойственно погружаться в переживания «грандиозной потери». Аномия, обусловленная кризисными проблемами социума, в сочетании с аномией, вызванной семейными проблемами – и что мы получаем в результате? Как вы думаете?

Правильно. В результате мы получаем личность, потенциально готовую к процессу обезличивания. Этот способ психологической защиты предполагает самые разные варианты действительного воплощения, но не это главное. Главное, естественно, результат: если тебя нет, у тебя ничего не болит. Физически – это самоубийство. Психологически – возможны два варианта: во–первых, аутизм – если тебя нет здесь, здешние проблемы тебя не касаются; во–вторых, это мазохизм. Оба этих состояния связаны. О том, как именно, следует рассказать подробнее.

Итак, оказавшись в поле социального или индивидуального кризиса, в первую очередь человек… начинает метаться. Он ищет спасения от аномии с помощью фантазий, идей, специалистов, групп единомышленников… Уповает на личные связи и на то, что, по выражению Жванецкого, «здесь станет будет лучше». Со стороны и действия, и намерения такого «утопающего в цунами перемен» выглядят бесплодными и бесперспективными. Ну чего он бегает, как ненормальный: вчера заявлял, что заграница нам поможет, сегодня пошел и сдал анкету в брачное агентство, а завтра собирается посетить спиритический сеанс? Глупо и бессистемно. Впрочем, в состоянии кризиса мы все делаем примерно то же: как слепые, ощупываем окружившую нас стену, стараемся отыскать выход. Не логическим путем, так по наитию.

Наитие, как правило, приводит всех отказавшихся от логических путей в одно и то же место – в подсознание.

Причем в ту самую область, где «Я» снова возвращается в инфантильное, беспомощное состояние, требующее заботы и охраны извне.

В реальном измерении описанный процесс «ломки» выглядит довольно обыденно: родитель выглядит слегка погрустневшим, но бодрым. Он может жаловаться на то, что повседневные заботы не спасают от чувства одиночества, невостребованности, брошенности. Разум говорит: детка уже взрослая, у нее своя жизнь, и пора предоставить бывшую детку ее собственной судьбе – и все равно чувствуешь себя как–то подавленным и даже постаревшим. А в общем, все как всегда. Нет. Далеко не как всегда. Изменения в самоощущении – симптом ослабленного состояния, своеобразного «психологического иммунодефицита». Подавленность делает человека уязвимым. Он ищет утешения и утешителя. И тогда–то в психике включаются защитные системы, основанные именно на мазохизме.

Если читатель отвлечется от возникших в его воображении плетей, цепей, черных кожаных аксессуаров с металлическими заклепками и тугими шнуровками, мы опишем, в чем состоит социальный аспект этого психологического состояния. Мазохист, остро чувствуя свою незащищенность, делает закономерный вывод о том, что не владеет ситуацией, а следовательно, ему необходим покровитель. Но, поскольку могущественный покровитель в его подсознании ассоциируется со строгим и властным отцом, мазохист старается найти максимально авторитарного партнера, для которого характерна жесткая или даже жестокая манера обращения с подвластными ему лицами.

Мазохисту кажется, что «Большой Папа», могучий защитник, наделенный безграничной властью, – это оптимальный вариант. Все представляется простым и удобным: вот четкий список норм, вот дезадаптированные, напуганные люди, вот громкоголосый лидер, хорошо владеющий риторикой и мимикой. Если все компоненты смешать, взболтать и настоять как следует – получится стройная, жизнеспособная система. Проблема в том, что система, действительно, жизнеспособная. А вот компонентам, наоборот, тяжело придется. Их вынуждают поменять свою природу, а некоторые «частицы» системы вообще лишатся природы в ходе процесса естественного развития ситуации. Что поделать! Все в мире преходяще, кроме вечных ценностей! Ради них и умереть не жалко!

А ведь жалко, что бы там ни кричал «пламенный трибун». Жалко себя, жалко своей личности, жалко своей жизни. Ради стабилизации внутреннего состояния пришел – и вот, пожалуйста, нарвался на такие требования. Зачем? Что я здесь делаю? Вот как выглядит закономерная реакция взрослого человека, которому есть, что терять. Иной обладатель твердого ума и «разумного эгоизма» сразу линяет, как только соразмерит объем требуемой самоотдачи с вероятностью успешного исхода судьбоносных начинаний. Но какой–нибудь мазохист–энтузиаст, да еще в приступе аномии, не поглядит на эти мелочи – и готово дело. Жертва сама рвется на алтарь, все орудия пыток и средства мученической кончины с собой принесла, восторгом так и пылает. И если одумается, то с большим опозданием. Подобная реакция свойственна людям инфантильным, эмоционально неустойчивым – и неважно, к какому поколению они принадлежат, к старшему или к младшему. Хотя старшие и младшие приходят к «пламенным трибунам» по разным причинам.

Взрослому человеку, как уже было сказано, требуется полная или частичная реставрация его мировоззренческой системы. Если бы он мог удовлетвориться курсом психотерапии, изданием мемуаров или просто нытьем в курилке в обществе знакомых и незнакомых – вероятно, никаких «сверхценностей» защищать бы не пошел и на баррикады бы не полез. Для него это просто не самый удачный выбор средств для реабилитации и реанимации своих психологических структур. У молодого человека все иначе: никаких структур ему реанимировать не требуется.

Аномия у молодых не является последствиями разрушения того, что было раньше. Это, наоборот, проблемы строительства того, чего раньше не было.

Молодежи не с чем сравнивать, соразмерять, координировать… И терять им, по большому счету, нечего, кроме давно прошедшего детства и еще не пришедшей зрелости. Его могли бы удержать собственные амбиции, но они пока расплывчатые, неопределенные: так, хочется чего–то… Скорее цветов полевых, чем зарезать кого–нибудь. А впрочем… Ну, не знаю. И вдруг – раз! Появляется харизматичный лидер и указует дланью: вон, впереди маячат такие глобальные, мировые, эпические задачи! Этот величественный мираж стоит целого века рядовой, благополучной, неприметной жизни, прожитой ради нормального личного успеха, ради своего счастья и счастья своих близких. Подумаешь! Идеологическая фата–моргана совершенно ослепляет сознание, когда не оно контролирует эмоции, а эмоции контролируют его.

Английский философ Эдмунд Берк писал: «Богу было угодно даровать человечеству энтузиазм, чтобы возместить отсутствие разума». Очевидно, что в молодые годы энтузиазм доминирует – по крайней мере, в процентном отношении. Хочется найти достойное применение своим могучим силам. Так сказать, выбрать задачу по плечу. То есть по уму. В смысле, по энтузиазму. И потому молодежь на этапе вхождения в жизнь нередко увлекается «пророческими идеями» и охотно следует за соответствующим типом лидера. Да к тому же подобные «призраки глобализма» потакают молодежному негативизму.

Прежде чем окончательно повзрослеть и обрести свое место в обществе, человек сталкивается с большими внутренними и внешними проблемами. И, по старой доброй детской привычке, ищет, на кого бы ему свалить вину за промахи и неудачи. Старшее поколение и государство вообще подходят почти идеально, как безличные, но реальные «виновники» того–сего: безработицы, дороговизны, инфляции, инерционности сознания, бюджетного дефицита… И раньше так бывало, чтобы целое поколение, «осердившись», предъявляло счет обществу. Чтобы их усмирить, общество охотно использует уже упомянутые варианты «оправданий»: и «авторитет «вечно вчерашнего»; и «авторитет внеобыденного личного дара»; и авторитет «в силу «легальности» и деловой «компетентности». В общем, пытается следовать мудрому совету первого президента США Авраама Линкольна: «Если вы держите слона за заднюю ногу, и он вырывается, самое лучшее – отпустить его». Вы ищете протестов? Их есть у меня. Вот вам мнение компетентных экспертов, мнение «хранителей культурного наследия» – все как один ругают современность и хвалят XIX «век золотой, не знавший возмездья»^[77]. Ну да, выхода они показать не могут. Потому что сами его не видят. И, раз уж они вас не убедили, пожалте выслушать обладателей «внеобыденного личного дара». То есть «суперского лидера». Совсем нового лидера. Совсем современного. Смотрите, какая харизма!

Короче, общество само отправляет поколение «сердитых молодых людей» в объятия всевозможных «современных пророков», не отвечающих за последствия поднятой ими волны. Конечно, в этом идеологическом цунами тонет немало достойных, но растерявшихся людей – что детей, что родителей. Ведь когда мы «делегируем» ответственность за свою судьбу кому–то авторитетному и, на первый взгляд, порядочному, – это довольно плохо сказывается на наших личных интересах. Даже если наш «избранник» и в самом деле человек честный и, что всего важнее, адекватный. При всех своих достоинствах он не в силах понять и защитить интересы каждого «своего человека». И даже самый талантливый полководец жертвует частью своих солдат, чтобы выиграть битву.

Думаем, оказаться в отряде «беззаветных самураев» – совсем не то, что смотреть кино про самурайскую жизнь. Тем более, если вы – человек невоенный, и время сейчас невоенное, и дела только–только налаживаются. А каково обнаружить среди «самураев» свое детище? Хорошо, если оно (детище) просто дурака валяет: ходит в маске и рогатом шлеме, машет катаной^[78] и выкрикивает пронзительным голосом нерусские слова! А если это всерьез? Неужели, когда всем этим эпическим затеям придет закономерный и полный… финал, мой ребенок совершит харакири (которое, вообще–то, у японцев называется сеппуку)?