Текст книги "Порок"

Автор книги: Илья Райх

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Давай так, хоть ты и в раздумьях, я все равно приеду к тебе ночевать, от одной ночи ничего не изменится.

– Мне завтра рано вставать! – категоричным голосом ответила Татьяна.

Евгений ожидал такого ответа, но он использовал еще один шанс, последний, чтобы достучаться до сердца Татьяны.

– Ладно, я все понял, спокойной ночи, – тяжело вздыхая, проговорил он. Беспомощность и следом идущая ненависть завладела им, он сбросил звонок, не дождавшись встречного пожелания на ночь.

– Сука, да пошла ты! Подальше от меня! Б…дь поганая, шлюха недоношенная! – пронзительно закричал он.

Евгений соскочил с кровати, ворвался на кухню, открыл холодильник, в нем из горячительных напитков обнаружилась только бутылка красного вина. Он взял паузу на раздумья – если глотнуть, то завтра будет невыносимо тяжело. Ну и пусть будет!

«Ну и пусть мне будет плохо, пусть я умру, но зато все забуду, все, все, все! Этот долбанный мир, эту долбанную Татьяну, всех уродов, которые достали меня… Эту неблагодарную работу… и зачем я стал следователем, зачем? Сидел бы конструктором в бюро, без всяких заморочек, а там… там вообще-то работают одни женщины! Много женщин, много. Я был бы серым человечком, неприметным, утром на работу, вечером домой, ждал бы выходных, как нормальный обыватель. Жил бы своей жизнью, общался бы с людьми через чертежи. Как я любил чертить эскизы деталей, что может быть еще романтичнее? Сидишь ночью, одна только настольная лампа преданно освещает путь в ночную тишину и никого более. Карандаш твое оружие, именно оружие, интеллектуальное, в отличие от других остроконечных предметов, символов насилия… да, насилия, а не силы! Одни понты… у всех понты, у коллег, носящих кобуру за поясом… Нет, я не такой, я не люблю оружие, оно неудобно…».

Мысли остановились, когда он взглянул на одинокий хрустальный фужер, полный до краев, рядом – темная початая бутылка. Пить уже не хотелось, но душа желала забыться, Евгений резко схватил фужер и, преодолевая сомнения, влил в себя его содержимое.

Следом он опустошил еще один фужер вина, пил жадно, с наслаждением. Встал со стула и проковылял до комнаты, оглядел ее, ему не хватало воздуха, тошнота подступала к горлу. Вышел на балкон. Он стоял и глубоко дышал, стало легче. Как хорошо! Свежо! Евгения обдало холодным ноябрьским воздухом. Он боялся высоты, но к перилам подошел очень близко, нагнулся, уперевшись руками. Темнота под балконом манила его, он покачнулся, испугался, что упадет в бездну. Отшатнулся назад, выпрямился и, взяв себя в руки, подумал: «Что это было, попытка самоубийства? Непроизвольно или все же?..»

Немного отрезвев и придя в себя, он истерически засмеялся. Да, все бы ломали голову, зачем он, молодой и красивый, спрыгнул с балкона, и только один человек на планете знал бы истинную причину суицида. Ему стало смешно, обидно и стыдно. Нет! Так из-за Татьяны не стоит уходить, слишком много чести для этой сучки.

«Ее я заберу собой. Только как? А, да, у меня есть мой пистолет», – вспомнил он про оружие. «ПМ», который он всегда если не презирал, то относился к нему на «вы», вдруг для него стал родным и необходимым инструментом возмездия.

«Какой я нахрен следователь, если ни разу не пальнул из собственного пистолета, тем более – никого не убил.

Надо исправить ошибку», – рассуждал в пьяном угаре Евгений.

– Вот будет каша!

Он приосанился, прибодрился. Пошел на кухню, налил вина и выпил. Чувствовался прилив сил, он стал обдумывать план своих действий… пистолет, глушитель. Да, он будет стрелять и стреляться в доме, но только не у себя; надо у нее, у Татьяны.

«Приду с цветами, с красными, желтыми, белыми, море цветов… Но повод, какой повод? Как же – какой? Приду просить руку и сердце. Надо надеть костюм, парадный, синий с погонами. Может, не в нем? Нет! Нельзя портить честь мундира, это же не служебное дело. Тогда надо купить новый костюм якобы для свадьбы. Куплю, завтра куплю», – он призадумался, что упустил какую-то маленькую деталь, но не мог вспомнить – какую.

«А! Вспомнил, кольцо. Чем красивее и больше, тем лучше. Еще лучше – с камнем. Все должно выглядеть по-настоящему. Надо с бриллиантом. Пусть разорюсь, деньги мне уже не нужны. В последний путь надо уходить красиво».

Он представил, как заходит к Татьяне, бросает к ногам корзины с цветами, говорит красивую речь, что любит ее, обожает, жить не может. И просит ее выйти за него замуж, склоняется на колено, надевает ей кольцо. Она не знает, что ответить, смущается от подарка, от предложения. Но она любит подарки, это Евгений знал безошибочно. Потом она приходит в себя, восхищается подарком, но произносит роковое для нее слово: «Нет!», и еще не догадывается, что сама себе подписала смертный приговор.

Недолго думая, неожиданно для нее Евгений достает пистолет, медленно, показательно как в фильме, при виде жертвы насаживает на него глушитель. До нее доходит, что задумал Евгений, она пытается отыграть все назад, говорит, что он не понял, что она любит его, готова с ним пойти на край света, но уже поздно. Она падает на колени, просит пощадить, но Евгений непреклонен. Он наводит ствол с глушителем на ее голову. Она закрывает глаза и кричит: «За что?», тут Евгений призадумался – и вправду: «За что?», она ведь ему ничем не обязана…

Он лежал на кровати и размышлял над мотивом для убийства. Мотив смешон – она отказалась выйти за него замуж? Нет! Она отвергла его? Нет! Тогда в глазах близких он будет слишком жалок. Здесь должна быть месть за оскорбление, унижение. Он начал снова, дошел до момента, как входит к ней, те же цветы, кольцо с бриллиантом, костюм с галстуком. И, конечно, предложение на коленях. Но здесь в ситуацию неожиданно вмешивается еще одна личность, тот молодой человек, которого он встретил на входе у подъезда дома Татьяны. Он спрятан в комнате, Евгений пока не знает, что он там лежит в ожидании.

Татьяна закрыла дверь в комнату, а сама с притворным взглядом ждет, пока новоявленный жених закончит свою пафосную речь. Она принимает подарок-кольцо, мило улыбается – а куда деваться – но укоряет его, что тот явился без звонка. Тут тот, кто спрятан за дверью, подает голос и зовет Татьяну обратно в комнату. Евгений врывается туда, там знакомый наглец с ухмылкой на лице и его дружок. Оба по-хозяйски распластались на постели в ожидании хозяйки, не зная, что в недалеком будущем и их ждет причастие. Евгений с ненавистью смотрит на Татьяну, до молодых людей дошло, что в комнату ворвался псевдохозяин, они начинают усмехаться над жалкой растерянной физиономией Евгения. Высокомерным взглядом буравят его, они на высоте и чувствуют превосходство над ним, над ничтожеством. Евгений унижен, уничтожен. В этот момент, когда его распирало от ревностных душераздирающих побуждений, Евгений почувствовал возбуждение, его бросило в дрожь, жар, к телу подступила лихорадка. Он взял себя в руки и закончил мысленную экзекуцию.

Представил: в комнате воцарилось молчание, тут Евгений достает свой пистолет, также медленно накручивает глушитель и без паузы всаживает по пуле в пах и в голову каждому из любовничков. Затем наводит дуло пистолета на Татьяну, она проделывает те же умоляющие трюки, как и в первой версии его фантазии. Не вникая, что она говорит, он, словно хладнокровный убийца, молча и без эмоций расстреливает ее. И обреченно всаживает пулю в себя… но куда? В голову, в сердце, в шею? Лучше в сердце, так романтичнее. Приезжает полиция, и постепенно в ходе следствия вырисовывается картина, что за кровавой бойней в обычной квартире стоит месть за безответную любовь, за страдания, за распутство, за измену.

Евгений призадумался, поймут ли его правильно коллеги? И засмеялся. Фабула картины: он – ЛОХ! Подруга Татьяна, которой несчастный следователь хотел подарить свою жизнь и смерть, в придачу к бриллиантам, страдала двуличием, причем крутила с множеством особей. В случаях измены в первую очередь люди осуждают мужчину, мужа и только потом – изменницу. Неважно, кто она, важно – кто ты. Евгений вздохнул и отмел последнюю версию вендетты. «Даже умереть невозможно с толикой героизма и романтизма», – последнее, что он подумал перед тем, как уснуть.

Глава девятая

Голова раскалывалась, ныла, доносилось эхо прошедшей ночи – его начинало подташнивать. Семь утра. Евгений встал, пошел на кухню, благо – в холодильнике нашлась бутыль минеральной воды. Жадно отпил и нырнул обратно в теплую постель. Его трясло, он хотел уснуть, но так и не смог, «сушняк» с неутихающей головной болью горько подсказывал, что надо срочно опохмелиться. Но вот незадача, с утра он планировал зайти к Житомирскому. Встав снова и немного поколебавшись, Евгений вместо чая налил фужер красного вина. Стало легче.

Он не зашел к патрону, боялся, что Александр Федорович учует запах, впрочем, Житомирский весь день практически отсутствовал на рабочем месте. Евгений, как огнедышащий дракон, всех и вся обдавал кислым запахом перегара. Наблюдая, как сотрудницы мучительно корчатся от невыносимого зловония, Евгений заперся в кабинете. Его потревожили только ближе к обеду, тихо постучали в дверь кабинета. Еле встав, он подошел к двери: «Кого еще принесло?».

Перед ним стоял мужчина среднего роста, с короткой стрижкой, в сером костюме.

– Можно к вам?

– Да, конечно! Заходите, – Евгений, перед тем, как запускать незнакомцев в кабинет, всегда интересовался, по какому вопросу пришел посетитель и просил представиться. Но сегодня был не в состоянии. Да и интуитивно почувствовал, что статус гостя высок, и внешне лицо показалось знакомым.

Но тут, окончательно вспомнив, Евгений удивился, потому что понял, что перед ним стоит генерал Степанов, а сегодня Евгений никак не ожидал встретиться с героем вчерашнего рассказа Вовчика.

– Садитесь, – предложил Евгений.

Генерал присел на стул напротив рабочего стола Евгения, он чувствовал себя уверенно. Евгений опустился на рабочее кресло, ему было плохо, голову давило, и он не мог сконцентрироваться.

Генерал быстро сообразил, что хозяин кабинета хандрит. Он набрал номер и, не отпуская взгляда от мученического лица Евгения, по телефону сделал ряд быстрых распоряжений. И уже после представился:

– Михаил Иванович Степанов, – произнес он и многозначительно кивнул головой.

Евгений приосанился.

– Я понял, я вас узнал, несколько раз мы виделись на совместных оперативках. А меня зовут Евгений.

– Хорошо, очень приятно, Евгений, – в этот момент постучали в дверь. – Это ко мне, – произнес Михаил Иванович и подошел к двери. Кто-то за дверью быстро передал ему сверток.

Затем, подойдя к Евгению, генерал раскрыл сверток, там была бутылка коньяка.

– У вас есть рюмки? – Михаил Иванович оглядел кабинет.

– Да, сейчас, – ответил Евгений. Он встал, достал из тумбы стола два хрустальных фужера на ножках и дрожащими руками поставил их на рабочий стол.

– Надо подлечиться, – Михаил Иванович разлил содержимое и один из фужеров протянул Евгению. – За личное знакомство!

– Что за коньяк? – спросил Евгений, усаживаясь на свое место.

– Армянский, четыре звезды.

– Да, неплохой, – похвалил Евгений, попробовав.

– Не хуже французского.

Михаил Иванович встал и подлил Евгению еще коньяку. В его действиях не было заискивания, в чужом кабинете он вел себя достаточно раскованно, а с Евгением по-свойски, будто знакомы они были не первый день.

– У меня к вам деликатный вопрос, – начал Михаил Иванович.

Этого момента Евгений ждал и не сомневался, о чем пойдет дальнейшая беседа.

– Я слушаю, – Евгений приободрился, коньяк явно пошел на пользу.

– Ваш отдел расследует дело Шишкина… мне бы хотелось сделать ряд напутствий лично вам, – конечно, если не сочтете это за наглость, – Михаил Иванович говорил неторопливо, с чувством ответной благодарности.

Генерал изложил свою версию конфликта авторитета Барсука с капитаном Шишкиным. По его словам, эта была самооборона, и застреленный – типичный авторитет-беспредельщик, и таким место в тюрьме. Как показалось Евгению, что-то общее мелькнуло между Степановым и героем культового фильма «Место встречи изменить нельзя» Глебом Жегловым, известным своей фразой: «Вор должен сидеть в тюрьме».

Но схожесть между двумя героями на этом и закончилась. Все-таки генерал Степанов был не настолько идейным, как Глеб Жеглов. Но говорил так же красноречиво:

– Александр Шишкин, рискуя своей свободой и честью, смог избавить наш мир от поганой нечисти. Одной мразью стало меньше!

И теперь, когда Барсук не сидит в тюрьме, а лежит в земле, уголовное дело в отношении благородного палача Шишкина, который, по словам Михаила Ивановича, посвятил всю свою жизнь борьбе с криминалом, стало делом чести для правоохранителей. Так генерал подошел к главному вопросу и спросил, может ли Евгений указать в показаниях, что на допросах Шишкин вел себя неадекватно. А там уж дело психиатров из диспансера.

Евгений замешкался, он не знал, что ответить. Отказать генералу или переложить всю ответственность за Шишкина на людей в белых халатах? В визите генерала был один плюс – перестала болеть голова, а поспособствовал этому коньяк или просьба генерала – непонятно. Евгений морально был не готов к столь неожиданной просьбе. Он поднял фужер, чтобы отпить коньяку, но тот оказался пустым, Михаил Иванович тут же привстал и налил очередные сто грамм напитка. Такому услужливому генералу отказать было невозможно. Когда еще в жизни старший по званию, легенда сыска будет вот так обхаживать тебя, простого следователя. Ответ пришел на ум самый безобидный и ни к чему не обязывающий:

– Все зависит, как решит Житомирский.

– С ним все решено, он послал меня к вам, сказал, что вы способный и понимающий человек, что все зависит от вас, от начальника первого отдела, – генерал лукаво улыбался. Да, уговаривать он умел.

– Да, – пробурчал Евгений. – В последнее время все успевают решить вопросы с моим начальником до разговора со мной.

– Это вы о чем?

– Да о своем… так….

– Ну, договорились мы с вами или нет?

– Вы думаете, у меня есть выбор, если за меня все решили? – со смешком произнес Евгений.

– Отлично! Я так и знал, что с вами можно иметь дело, всегда один шаг от дружбы до войны, как от любви до ненависти, – Михаил Иванович встал, подправил костюм и подошел к двери.

Последняя фраза дала повод Евгению для очередных размышлений, его лицо приняло озадаченный вид. Но, подняв глаза на уходящего генерала, он не удержался от вопроса и спросил:

– А вы хорошо знаете Баумистрова?

– Павла Сергеевича? Да, конечно, даже очень, мы друзья, – с важностью в голосе ответил генерал. – Ну и сегодня я приобрел еще одного друга, в вашем лице… я думаю, что мы встречаемся не в последний раз.

Генерал удалился, Евгений ощутил себя неудобно, что не встал и не проводил старшего по званию, как того требует устав. Но и генерал, кажется, не обиделся, ушел довольный, еще бы – он свой вопрос решил. Визит не показался Евгению странным, наоборот, он был приятно впечатлен Степанычем и, смакуя, промотал в памяти всю встречу от начала до конца. Но, разбирая финал, Евгений осекся: «Странно, он почему-то даже не спросил, почему я интересуюсь Баумистровым. И к тому же ответил прямо и без колебаний… Слишком уверен в себе этот генерал».

Глава десятая

Как только перестала болеть голова, Евгений промотал про себя и вчерашнюю беседу с Вовчиком. Ему пришлось приложить усилия, чтобы в мельчайших подробностях вспомнить все моменты разговора с коллегой. В том, что все происходило за рюмкой спиртного, есть и позитивная сторона: был бы Вовчик трезв, он навряд ли рассказал бы о задержании Шульги.

То, что Степанов с Баумистровым вмешались в дело Воинова, подтверждает первую догадку: у серийного убийцы есть сообщники на свободе, как и предполагал ранее Евгений. Если генерал Степанов по настоянию Баумистрова пытался повесить на рецидивиста Шулыгина два первых убийства – видно, о третьем убийстве им было неизвестно – то, должно быть, они не знали о существовании Воинова? Или, все же зная об его намерениях, не помешали или вовсе заказали ему всех трех женщин под соусом серийного преступления, чтобы скрыть истинный мотив – убийство Екатерины Баумистровой?

Но зачем тогда они мучили рецидивиста, если знали, что Воинов в итоге должен сдаться? И кого они хотели прикрыть Шулыгиным, – Воинова или еще кого-то? Может, правда, они вовсе на тот момент ничего не знали о существовании Воинова и не имеют никакого отношения к убийствам, но зачем им тогда Шульга? Вопросы вертелись в голове, жужжали, как пчелы, их становилось все больше, Евгений, еще не до конца отошедший от похмелья, решил проветриться и выехал из офиса. Тут он решился на первый провокационный шаг в деле Воинова. Правда, его томили сомнения, что Вовчик если и не лжет, то на нетрезвую голову, вероятно, мог что-то напридумывать и напутать в истории с Шульгой. Поэтому он решил самолично наведаться к бывалому рецидивисту. Но зачем он предпринимает столь неоднозначный и рискованный шаг?

Жил Шульга неподалеку от Кировского ОВД, по улице Менделеева, в двухэтажных бараках дореволюционной постройки, чьи дворы выходили на Сергиевское кладбище – самый старый городской погост, где уже давно никого не хоронят, известный могилами солдат, погибших во Вторую мировую войну.

Евгений быстро нашел нужный барак. Поднялся на второй этаж, постучался в одну из трех дверей. На стук никто не откликнулся, тогда он несильно толкнул дверь, которая со скрипом отворилась. Евгений нырнул в тусклую прохожую, прошел мимо безлюдной кухни и подошел к двум закрытым комнатам. Из одной из них доносился плач грудного ребенка. За дверью другой комнаты стояла гробовая тишина. Туда он и постучался. Дверь отперли сразу. Перед ним стояла пожилая женщина в черных брюках и сером свитере. Она ничего не сказала, отвернулась, пошла внутрь комнаты. Евгений вошел и, как человек нетерпимый к неприятным запахам, зажал пальцами ноздри носа – пахло мочой. У стены под одеялом лежал мужчина с седыми волосами, впалыми щеками, дрожащими губами, но с мучительно горевшими глазами.

Женщина подставила стул, Евгений, тихо поблагодарив ее, опустился на него. Он нагнулся к лежащему мужчине и тихо спросил:

– Шулыгин?

– Шульга, – подправил лежащий мужчина.

– У меня к вам несколько вопросов.

Больной ничего не ответил и не спросил, кто он и откуда.

– Меня интересует Степаныч, генерал Степанов.

У лежащего забегали глаза, они стали ярче, губы задрожали пуще прежнего. Указательным пальцем руки он подозвал женщину, она незамедлительно подошла, он показал ей на дверь. Она безмолвно повиновалась и вышла из комнаты. Тем же жестом Шульга подозвал гостя, Евгений нагнулся. Один неприятный запах сменился на другой, вблизи умирающего тела бедный нос Евгения втягивал запах зловонного пота, предвестника мучительной смерти. Евгений не стал выказывать брезгливость и с достоинством терпел все неудобства.

– От тебя тащит перегаром, – глухим голосом произнес Шульга.

Евгений отпрянул, но Шульга закачал в стороны указательным пальцем и попросил вновь нагнуться.

– Как приятен сладкий запах утреннего перегара, – выговорил больной.

– Я в курсе насчет твоих злоключений в изоляторе, – стал подходить Евгений к главной теме разговора, но Шульга тут же перебил его.

– Да, этот сучий потрох Степаныч тот еще барыга, хотел, чтобы я подписался под грех, который не совершал. Решил купить меня за шесть миллионов. Вот барыга, продажный мент, таких, как он, я еще не видал…

Шульга взял передышку и попросил Евгения поднести воду со стола. Евгений поднялся, взял в руки граненый стакан с водой и протянул больному. Ему пришлось приподнять голову Шульги, для этого он осторожно просунул руку под шею. Больной судорожно, большими глотками отпил воды.

– Спасибо, – тихо поблагодарил Шульга.

Евгений поставил стакан обратно на стол. Он мимолетно оглядел комнату, ничего примечательного – одна кровать, стол с замазанной скатертью, коричневый шифоньер из шпона и один стул, на котором он сидел. Даже больной смотрелся более богато, чем убогая утварь комнаты – если принимать в расчет десять судимостей и столько же ходок на зону.

Учитывая состояние собеседника, Евгений сам рассказал Шульге его же историю, все, как ему самому поведал Вовчик. Шульга только кивал, он начинал учащенно и тяжело дышать, когда Евгений произносил слово «Степаныч». Были видно, что он ненавидит генерала каждой частицей своего тела и помутненного сознания. Когда Евгений закончил, Шульга тихо произнес:

– Зачем приходил, если и так все знаешь?

– Хотел удостовериться.

– Вы, менты, все похожи, сучите друг друга.

– С чего ты взял, что я мент?

– С чего? Да у тебя и глаза, и все на тебе мусорское, – выкрикнул больной.

– С чего же это, обычная одежда, – с обидой в голосе произнес Евгений. – Я не мент, а следователь.

– Прокуратуры?

– Следственного комитета!

– Какого следственного комитета, я о таком и не слыхал, – Шульга откашлялся.

– Я следователь Следственного комитета, – четко и грозно сказал Евгений.

– Для меня все одно – мусор и все, – еле слышно процедил больной. – А если хочешь взять Степаныча, мой тебе совет – не по зубам он тебе, не возьмешь, этот потрох все продаст, но вылезет из любого дерьма.

Шульга рассказал про первую судимость по молодости. Когда ему было девятнадцать лет, он учился в железнодорожном техникуме, и впереди была вся жизнь, тем более он собирался жениться, и невеста была беременна. Был жив еще великий и могучий Советский Союз. Но жизнь сошла с рельсов, когда он встретил Степаныча, молодого опера, только что окончившего школу МВД.

Как-то ночью обчистили квартиру директора торговой базы, который был известен в городе как главный поставщик импортной одежды, одним словом – фарцовщик. Так вот, хату барыги обокрали одногруппники Шульги по техникуму и привезли краденые вещи в его комнату в общежитии. Когда повязали воров, то пришли и к нему, помимо того, что провели обыск без санкции прокурора, они арестовали и его, как сообщника. И к делу «пришил» его сам Степаныч, за то, что Шульга заехал по его ментовской физиономии, когда тот попытался переступить порог комнаты без разрешения прокурора. В отместку Степаныч отправил Шульгу по этапу на полтора года, как соучастника кражи. Но Шульга не мог знать, что роль Степаныча в его жизни не столь значительна, как он считал. Молодой опер в ходе следствия несколько раз выходил с предложением освободить Шульгу от уголовной ответственности, но прокурор был непоколебим и добился своего, осудив невинного студента техникума.

Евгений молча выслушал рассказ Шульги. Когда он закончил, Евгений поинтересовался:

– Почему не обращаешься в больницу?

– В больницу! Не смеши, начальник, – откашливаясь, ответил Шульга, говорить ему все было тяжелее. – У меня нет ни прописки, ни страховки, ни даже истории болезни, хотя, кажется, сам я есть. Такие даже на бумаге не существуют.

Евгений достал из внутреннего кармана куртки кошелек. Он вынул из него тысячу рублей и протянул их Шульге. Тот небрежно отвел руку и с ненавистью, без запинок в голосе произнес:

– Я у Степаныча не взял шести миллионов, хотя он сломал мне руку… за нее он тоже пытался мне всучить сто тысяч якобы на лечение, – он вытащил из-под одеяла перебинтованную правую руку. – Перед тем, как выпустить меня из ОВД, мне принес деньги его подручный, молодой парень. И что теперь, я возьму какую-то тысячу от неизвестного мне мусора? – он гневно взглянул на Евгения.

Евгений встал, он положил сине-зеленую бумагу с изображением памятника Ярославу Мудрому на стол. Шульга встрепенулся, засопел в ярости, передернулся, хотел встать, но не смог, а желающих помочь подняться с кровати не оказалось. Его голова беспомощно рухнула на пожелтевшую от сырости подушку, и тогда он во весь голос заорал:

– Забери свои грязные и вонючие деньги!

– Вонючие, говоришь? Да ты воняешь не меньше. Лежишь, как свинья в свинарнике, где ешь, там и гадишь, – в голосе Евгения отсутствовала злость, но он язвил.

– Я хоть воняю, но пахну, как человек, а вы воняете своими барыжными духами, намажетесь и щеголяете перед женщинами, как петухи, б…ди конченные. Купленные на пиз…ные деньги!

На крик больного прибежала пожилая женщина, она бросилась к Шульге и стала успокаивать его, гладя по голове. Евгений удалился, когда он спускался по лестнице, на первый этаж, мимо его головы, спикировала оставленная им тысячная купюра. Он взглянул наверх и увидел лицо сиделки, тоже наполненное презрением. Как только она удалилась, Евгений подобрал свои деньги, но, выйдя из барака, отдал их первому встречному – пьяному мужчине, развалившемуся на скамейке возле подъезда. Так он избавился от унижения.