Текст книги "Ной Буачидзе"

Автор книги: Илья Дубинский-Мухадзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

– Должно быть, вы ее очень любите, Ной… Мы с Надей попытаемся узнать о ее судьбе через моих сестер в России.

Покидая Швейцарию, Владимир Ильич предложил Ною Буачидзе задержаться в Женеве и взять на себя хлопоты, связанные с возвращением в Россию второй группы эмигрантов. На вокзале в Берне Ильич предупреждал Ноя: будьте архиосторожны, архисдержанны.

Предупреждение Ленина оказалось далеко не лишним.

Поезд, увозивший из Швейцарии Ильича и его единомышленников, отправился вскоре после полудня 27 марта 1917 года. Три часа спустя за Ноем Буачидзе прислал своего секретаря господин Роберт Гримм, национальный советник Швейцарии, лидер социалистической партии, редактор столичной газеты «Бернер тагвахт». Дело, видимо, было крайне важное. Господин национальный советник даже сделал несколько шагов навстречу Ною, указал ему рукой на кресло.

– Прошу, господин Гурули. Что будете пить, кофе, шоколад? Или рюмку коньяку?! У вас сегодня тяжелый день. Проводы… э… духовного пастыря. Я надеюсь, что господин Ленин покинул наш милый Берн в добром здоровье? В Петрограде его ждут колоссальные неприятности. Правительство России выдвигает против него обвинение в государственной измене. Законы военного времени… Ни за что нельзя… э… поручиться!

Буачидзе пожал плечами:

– Представьте, господин Гримм, цари из дома Романовых никогда не гарантировали русским революционерам безопасности и… – где-то в глубине чуть удлиненных коричневых глаз мелькнули и тут же погасли озорные огоньки, – прожиточного минимума.

Господин национальный советник сел.

– Милый друг, вы не подозреваете, как ваши слова облегчили мою задачу. Я все-таки прикажу подать шоколад… С господином министром Гофманом я имел приватный, совершенно дружеский разговор. Я забываю ваши темпераментные выпады против меня на собраниях молодых швейцарских интернационалистов.

– Что за неожиданная милость, господин национальный советник?

Гримм поднялся, пододвинул кресло и сел напротив Буачидзе.

– Поговорим как социалист с социалистом. Господин Ленин уехал, вы остались. Это есть хорошее доказательство вашего благоразумия и способности принимать самостоятельные решения. Я всегда подвергал критике крайнее пристрастие Ленина к дисциплине.

После недолгой паузы лидер швейцарских социалистов продолжал:

– В силу… э… некоторых особенностей военного времени нам стало известным содержание вашего письма к брату в давно покинутую вами Грузию.

Ной молчал, левой рукой теребя бороду. Так бывало всегда, когда он боялся вскипеть. С каким наслаждением он отхлестал бы сейчас господина национального советника по отвислым щекам! Напомнил бы ему, что лишь по крайней необходимости люди терпят военную цензуру. К сожалению, трогать Гримма нельзя, новой ссоры надо всячески избегать. Он, Ной, несет всю ответственность перед Центральным Комитетом за отъезд в Россию второй группы эмигрантов. Скорей бы уж!

– Из вашего письма, – не унимался Гримм, – легко заключить, что вы критически оцениваете свое положение в обществе. Именно поэтому я хотел бы вам напомнить поучительную карьеру мудрого Аристида Бриана. Он также начал с крайне левых взглядов, а заняв пост первого министра Франции, был уже почти реакционером. Бриан справедливо говорил нам, что до двадцати пяти лет каждый полноценный мужчина по-своему революционер, дуэлянт, заговорщик. Позднее приходит забота о чем-то более… э… жизненном! Вы, милый друг, вкусили достаточно революционных страстей, вас приговаривали к смертной казни, вы совершали какие-то непостижимые для ума европейца побеги… Предельно романтично и… вам почти тридцать пять лет. Вы кормитесь случайными уроками, счастливы, когда родители ученика дают вам возможность один раз в день сытно поесть. Два лета вы нанимались косить сено к нашим добрым швейцарским крестьянам.

– Это очень дурно для социалиста? – возможно спокойнее произнес Буачидзе.

– Не будем касаться этого вопроса так (абстрактно. Два года вы собирали деньги, чтобы поступить в Женевский университет. Счастье улыбнулось вам, вы студент социально-экономического факультета. Открывается широкое поприще, разумеется, если… последует протекция нашей социалистической партии, господина министра Гофмана!

– О, это высокая протекция!

– От вас, мой друг, требуется совсем немногое. Вы помещаете в моей газете маленькое письмо о принципиальной невозможности для вас, русского социал-демократа, последовать… э… опрометчивому шагу Ленина. Эмигранты вас знают как оруженосца Ленина. Свой полемический талант вы всегда направляли на его поддержку. Тем сильнее прозвучит сейчас ваш протест. Вы категорически отказываетесь от проезда через территорию Германии, ведущей войну против России… И без хлопот заканчиваете университет.

Ной Буачидзе прикрыл глаза. Подумал: «В одном этот прохвост прав – годы берут свое. Раньше меня так не раздражали даже тупые лица жандармских ротмистров, и я никогда не лишал себя удовольствия подурачить их… Почему же сегодня мне так трудно владеть собой?» Вслух сказал:

– Значит, небольшое извещение?.. Так… Но я не пойму ваших целей, господин национальный советник. Недавно вы выступали за возвращение эмигрантов в Россию…

Гримм нахохлился, посмотрел на него испытующе-сердито.

– Английское правительство и без того обвиняет господина министра Гофмана в том, что будто из-за его неосторожности Ленину стало известно стремление Великобритании не допускать в Россию социалистов… э… недостаточно патриотически настроенных… Но вернемся к делу. Я полагаю, что будет лучше, если вы свое небольшое письмо пришлете на имя редакции «Бернер тагвахт» почтой из Женевы. Надеюсь, у вас больше не осталось никаких сомнений?!

Оба встали.

– Примите мою искреннюю благодарность, господин национальный советник, – холодно и жестко сказал Буачидзе. – Вы представили вполне убедительные доказательства. Нет, Ленин не ошибся, когда в открытом письме к Шарлю Нэну назвал вас предателем!

– Я… я… – ярость мешала тучному Гримму перевести дыхание.

8

20 мая 1917 года, как и каждое двадцатое число, во Владикавказе выдавали денежное содержание господам офицерам Терского казачьего войска и казенное жалованье господам чиновникам. Сразу наступил конец тревожным слухам и кривотолкам. Теперь местная власть могла рассчитывать на доверие пестрого и весьма своеобразного владикавказского общества.

С утра на улицах гремели военные оркестры, гарцевали всадники. Среди пышной зелени бульваров, под розовыми свечками каштанов, бурно расцветавших после весенних дождей, мелькали темные черкески, сияли серебром газыри, отливали золотом погоны. В универсальном магазине Каракозова дамы из местного «света» делали покупки к балу, «имеющему быть» у нового атамана Терского войска, члена Государственной думы, комиссара Временного правительства Михаила Александровича Караулова.

В театре Сагайдачного объявили оперетту «Мотор любви». В театре «Мозаика» – нравоучительное представление «Радий в чужой постели» (только для взрослых). В кинематографе братьев Риччи – «Последняя песня любви и страдания». В кино «Патэ» – «редкий по красоте, роскошный по постановке боевик – «Тьма и ее сокровища, или вызов смерти». Американская социально-уголовная драма в 6 сериях, 48 частях, 12 148 эпизодах». В купеческом клубе – открытый диспут «Революция и ломбард».

Редактор независимой газеты «Терский казак» Вертепов утверждал на этом диспуте, что Владикавказский Совет, сразу после своего возникновения прибравший к рукам ломбард, занимается ростовщичеством. «Тридцать две копейки с рубля – это же чистый грабеж!» А председатель Совета эсер Гамалея, господин в черной визитке и в черных перчатках, темпераментно возражал: «Повышение процентов в ломбарде – благородная жертва обывателя на алтарь отечества. Все доходы на «заем свободы»!

На диспут в купеческий клуб направился было и сотрудник газеты «Терек» Сергей Киров. Было в этом человеке что-то располагающее, влекущее и в то же время непреклонное. Внимательный, терпеливый в отношениях с теми, кто искренне заблуждался или чего-то еще просто не понимал, он был беспощаден ко всяким охотникам ловить рыбу в мутной воде, к искателям «счастливого случая» и бесчестной политической карьеры. Выступит, разгромит и снова где-нибудь в задних рядах тихонько покуривает свою трубку. На широкоскулом лице с редкими рябинками – следами перенесенной в детстве оспы – и небольшой темной бородкой опять добрая улыбка.

До клуба уже было недалеко, но на углу Московской улицы и центрального Александровского проспекта Кирова встретил молодой рабочий Вазген Будагов.

– А я за вами! Полякова просила бегом бежать. Вот записка.

На листе бумаги карандашом было написано: «К нам залетела удивительная птица. Приходите сейчас же. Е. П.».

Без особой нужды Полякова звать не станет – в этом Киров был уверен. Что ж, придется вместо купеческого клуба пойти в Объединенный комитет социал-демократической организации.

Большевиков во Владикавказе тогда было очень мало, лишь немногие к тому времени вернулись из ссылки и с каторги. А положение на Тереке сразу создалось трудное. Сложнейшим образом переплелись классовые и национальные противоречия среди казаков и горских народов. И чтобы выиграть время, чтобы постепенно сплотить, повернуть на сторону революции многонациональные, искусственно разделенные на десятки остро враждующих лагерей трудовые массы, Киров пока поддерживал существование объединенной социал-демократической организации.

Сергей Миронович подхватил Вазгена под руку.

– Пойдем, показывай, что за жар-птица такая.

А в комитете случилось вот что.

С наступлением сумерек большевики по одному, по двое приходили сюда дежурить. Сегодня была очередь Евдокии Поляковой. И едва она открыла двери, зажгла лампу, как вошел человек в низко надвинутой серой шляпе, в светло-сером костюме, в крахмальной сорочке, с галстуком-бабочкой и с тростью в правой руке.

Полякова, привыкшая видеть в этом скромном помещении рабочие куртки, засаленные пиджаки и особенно часто серые шинели солдат, нахмурилась. Ясно, господин ошибся адресом. Она строго спросила:

– Вам кого угодно?

В это время хлопнула дверь, и в комнату вошел Будагов. Незнакомец, спокойно улыбаясь, сказал:

– Вас, друзья, вас мне нужно!

Горячий, откровенный в своих чувствах Будагов сразу отрубил:

– Давно вы, барин, с рабочими дружите?

Полякова потребовала, чтобы господин объяснил, кто он такой.

– С радостью это сделаю, – с еще большей теплотой в голосе ответил посетитель.

Он снял шляпу и вместе с пальто и тростью положил на свободную табуретку. Из внутреннего кармана пиджака достал бумажник с монограммой. Бережно извлек оттуда и протянул небольшую книжечку в картонной обложке. Полякова раскрыла и прочла: «Петроградская организация Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков). Партийный билет… Буачидзе Ной (Самуил) Григорьевич. Год рождения – 1882. Время вступления в партию – 1902 год».

Она попросила Буачидзе присесть и минутку подождать. Торопливо написала несколько слов Кирову и, ничего не объясняя, увлекла растерянного Вазгена в коридор. Шепнула:

– Беги за Кировым. В редакции не будет – ищи!

В тот майский вечер Вазгену Будагову пришлось разыскать и привести в комитет еще нескольких товарищей. Киров срочно собирал большевиков. Оказалось, что у Буачидзе есть не только полный текст Апрельских тезисов, но еще и совсем неизвестные во Владикавказе ленинские «Письма из далека». Одно из них, озаглавленное «Первый этап первой революции», дошло из Берна в Петроград и было опубликовано в «Правде». Остальные в печати еще не появлялись. У Ноя – копия с рукописи Ильича.

«Таких собраний во Владикавказе еще никогда не было, – внесла в протокол аккуратная Полякова. – Впервые перед нами выступил человек, приехавший из Петрограда, от Ленина… Буачидзе поставил все точки над «i». Свои доводы в пользу диктатуры пролетариата он подкрепил лично слышанными речами Ленина, его письмами и тезисами. Потом говорил Киров, совсем недолго. Он рассказал, что значит для России такая житница, как Северный Кавказ, подчеркнул, что это отлично понимают заправилы контрреволюции. За сто лет национальной розни накопилось много взаимных обид, это является отличной почвой для контрреволюционного казачьего офицерства и националистических проходимцев, для всякой нечисти, всплывшей сейчас на поверхность. Чья-то властная рука стягивает на Терек казачьи, артиллерийские и пехотные полки. Назревает братоубийственная война между казаками и горцами, между ингушами и осетинами.

Предотвратить ее – самое главное для большевиков».

…Киров и Буачидзе долго не могли расстаться. Незаметно для Ноя оказались у дверей редакции «Терека». Сергей Миронович сказал:

– Я вам, Ной, этой ночью спать не дам. Сейчас попрошу сторожа, он отомкнет дверь, самоварчик сообразит. У меня к вам тысяча вопросов! Знаете ли вы, что судьба давно соединила наши дороги? После того как вы в 1906 году уехали из Владикавказа и подпольная организация была разгромлена, на Терек прислали меня. Память о себе вы оставили добрую! В одном только я, грешный человек, сомневался: как вы смогли зимой прийти во Владикавказ через Мамисонский перевал? Непостижимо!

Буачидзе расхохотался:

– Что, слишком немощен?

Киров нетерпеливо повторил:

– Скажите же, вы на самом деле взяли в январе перевал?

– Выбор у меня тогда был небольшой, – напомнил Ной. – Или Мамисонский перевал, или военный суд. В приговоре сомневаться не приходилось – смертная казнь!

Киров кивнул головой. Слова Буачидзе воскресили в памяти грозные и трагические события первой русской революции.

– А о ваших владикавказских занятиях я кое-что знаю, – продолжал Киров чуть позднее, угощая Ноя всем, что нашлось в ящике письменного стола и в каморке старика сторожа.

Добродушно ворча на своего любимца Мироны-ча, старик тонко наколол лучину, разжег самовар. Нашелся и кувшин местного вина. Без него какая же беседа!

– Мне рассказывал о них хозяин дома, где мы с вами сейчас беседуем, владелец газеты «Терек» господин Казаров.

– Казарашвили, – поправил Ной. Он весело прищурился, с трудом сдерживая улыбку. – Хочет продолжить так хорошо начатое знакомство? Или тревожится, не стану ли снова печатать в его типографии прокламации?

Киров положил руку на плечо Буачидзе:

– Смелый вы человек!

– Вовсе нет! – покачал головой Ной. – Просто так сложились обстоятельства… Кстати, чем закончилось тогда следствие? Правитель военной канцелярии господин Зиновьев, помнится, грозился, что он из-под земли достанет всех, кто участвовал в захвате типографии.

Киров расхохотался.

– Финал потрясающий! Правитель канцелярии, любимец владикавказского высшего света, самый желанный в городе жених, оказался… беглым разбойником, убийцей. И фамилия его была вовсе не Зиновьев. Управление военной канцелярией, а по существу, и всей Терской областью он долго совмещал с руководством двумя крупными шайками.

Ной пошутил:

– Вот у кого мне следовало покупать паспорта для подпольщиков.

…Они все больше и больше нравились друг другу – невозмутимый Киров и порывистый Буачидзе.

Внимательно глядя в глаза Ною, Сергей Миронович спросил:

– Митинг во Владикавказской грузинской школе– ваше дело?

– Там вообще часто собирались родители учеников. Вы, вероятно, знаете, что школа была построена Обществом по распространению грамотности среди грузин на деньги, собранные по подписке. В глазах грузин, живущих вне родины, это была не просто школа!

– Согласен. Но тогда – десятого апреля – было нечто особенно взволновавшее весь Владикавказ. В тот день из кубанской станицы Ново-Георгиевской доставили тело Коста Хетагурова.

– К сожалению, Сергей Миронович, – заговорил Ной, – мое участие в похоронах Хетагурова самое скромное. Мне удалось сказать несколько слов публике, бывшей на перроне в Беслане, когда железнодорожники задержали поезд… И маленькое собрание в грузинской школе. Поверьте мне, взволнованные люди сами спешили в дом, где бывал, читал свои стихи, страстно звал бороться за свободу смелый и, я не боюсь сказать, бессмертный Коста. Он всегда был близок к грузинскому народу. Возможно, я выступил тогда слишком резко…

Тут же Буачидзе припомнил и рассказал Кирову, что в Швейцарии он несколько месяцев посещал кружок, основанный Лениным. Владимир Ильич не раз говорил, что плох оратор, не умеющий управлять «внутренним огнем». Пошла ли ему на пользу эта наука, Ной не мог сказать – после революции он еще ни разу не выступал на больших собраниях.

Слушая его, Киров молча рылся в ящиках письменного стола. Вытащил какую-то бумагу.

– Недавно удалось достать некоторые документы Терского жандармского управления. Посмотрите, это донесение в департамент полиции. Вас оно должно заинтересовать.

Ной взял бумагу, стал читать:

Секретно

«Начальник

Терского областного

жандармского управления

30 июня 1906 г.

№ 3715

г. Владикавказ

В ДЕПАРТАМЕНТ ПОЛИЦИИ

Около двух часов дня, 29 июня сего года, вблизи гор. Владикавказа состоялся митинг преимущественно из рабочих, на котором присутствовало до 1 000 человек. Наблюдавшие за данной местностью два городовых были задержаны 7-ю неизвестными им лицами, по-видимому, дозорными от собравшихся. Доставленные к месту митинга городовые были посажены на землю с таким расчетом, чтобы они не могли видеть в лицо ораторов, говоривших внутри толпы. Здесь городовым была вручена брошюра под названием «Революционное движение в России» с приказанием сидеть и читать эту брошюру.

По окончании митинга, около 6 часов вечера, рабочие разошлись, «а городовые были отпущены.

Донося об изложенном Департаменту полиции, присовокупляю, что за неустановлением личностей ораторов не представляется возможности приступить к производству по означенному делу формального дознания.

Полковник Лупаков».

– Должен же я был чем-то занять этих городовых, – засмеялся Буачидзе. – А полицейское донесение не очень грешит. В мою пору во Владикавказе было принято устраивать загородные пикники у Сапицкой будки.

В одно июньское воскресенье комитет решил воспользоваться этим пристрастием горожан и устроить сходку в километре или в двух от полуразрушенной сторожки лесника. День выдался погожий, солнечный и не очень знойный. Длиннопалые листья дубов мягко колебал ветерок. Между ольхой и осиной краснел орех, Под поваленными чинарами желтел мох.

По всем мало-мальски доступным тропам пробирались люди. Впервые пришли рабочие свинцово-цинкового завода «Бельгийского общества», с которыми мне долго не удавалось наладить связь.

Уже хотели начинать, когда один из наших дозоров сообщил, что появились двое городовых. Решили эту пару пропустить подальше и тихонько захватить.

Прошел час-другой, мы говорили о сокращении рабочего дня, увеличении платы, перешли на политику. У всех лица живые, веселые. Подумал: «Пусть и эти двое «верноподданных» чем-нибудь разумным займутся, вдруг и в их одурманенные головы светлая мысль западет». Чем черт не шутит! Подошел, дал им брошюру «Революционное движение в России», приказал: «Читайте вслух по очереди, потом спрошу, поняли ли что-нибудь».

Отзвучали последние такты вальса в офицерском собрании. Разъехались гости. Закрылся ресторан летнего сада «Палас». Погасли керосиновые фонари на бульваре. Тих и безлюден Александровский проспект. За наглухо закрытыми ставнями давно спит Владикавказ, угомонился после получки. Слава богу, прожито 20 мая 1917 года.

Только в угловой комнате редакции «Терека» все мерцал огонек. Сторож снова разжигал самовар.

Кому не приходилось с сожалением замечать – майская ночь чудесна, но, ох, как коротка! Первые, еще совсем робкие лучи солнца заглянули в комнату.

– Пойдемте, Ной, – позвал Сергей Миронович, – я знаю место на бульваре, откуда утром, пораньше, и перед закатом открывается чудесный вид на город. Поспешим. Вы снова увидите лесистые предгорья северного склона Главного Кавказского хребта, плоскую вершину Столовой горы и на дальнем плане – ледяные вершины Казбека. Вы, грузины, зовете его Мкинварцвери.

Ной радостно удивился:

– Вы знаете?

– А как же! Знаю, что в восемнадцатом столетии первым покорил Казбек грузинский пастух Иосиф Мохеве. Когда-нибудь я дам вам, Ной, прочесть, я записал свои впечатления от восхождения на Казбек. Какой простор! Какое разнообразие цветов и тонов в этих скалистых утесах, бесконечной цепи гор, теряющихся где-то далеко-далеко… Как глубоко все это трогает душу и сердце человека! Грешен, люблю горы… «Приветствую тебя, Кавказ седой, твоим горам я путник не чужой». Помните?.. Люблю слушать в диких горных ущельях песни затаенных надежд… Убежден, и вы любите!.. Сделаю все, чтобы вы, Буачидзе, остались во Владикавказе.

Ной заговорил не сразу.

– Сергей Миронович, я не хотел начинать этот разговор, могло показаться нескромным. После возвращения из Женевы я совсем было решил остаться в Петрограде. Скажу уж вам все до конца. Направляясь к Владимиру Ильичу, я лицом к лицу столкнулся со своей невестой. Мы не виделись более десяти лет. Ее арестовали после неудачной попытки освободить меня из вологодской тюрьмы. Она отбывала ссылку в Архангельской губернии, где-то на берегу Белого моря… Теперь Петроградский комитет направил ее на Ижорский завод, совсем рядом с Питером. Мы были уверены, что уже ничто не может нас разлучить!.. Часом позднее Ильич сказал мне: ей-же-ей, заждался, товарищ Ной. Надо архисрочно отправиться на Северный Кавказ, там позарез нужны люди, знающие национальный вопрос.

Я подумал: «Терская область трудная и чертовски интересная. И души горцев почти никем еще не прочитанный иероглиф». У нас был обстоятельный разговор. Я привез мандат Центрального Комитета партии. Вот он!

9

Репортеры владикавказских газет нашли, что Ной Буачидзе был слишком резок и по этой причине его лекция в кинематографе «Патэ» разочаровала публику. Дамы и господа негодовали. «Мы пришли послушать интеллигентного человека, и что же мы услыхали? Какие-то призывы к восстанию! Представляете, он уверял, что власть должна перейти в руки рабочих и горцев!» Газета «Терский казак» удивлялась: «Господин Буачидзе вначале произвел впечатление вполне культурного человека. С ним интересно разговаривать, и вдруг – сюрприз! Он большевик! Непостижимо!!»

Всполошились меньшевики с эсерами. Они категорически потребовали, чтобы в воскресенье на общегородском митинге, где с докладом должен был выступить Ной, председательствовал меньшевик Скрынников[18]18
  Скрынников впоследствии перешел к большевикам, убит белогвардейцами в 1920 году.


[Закрыть].

К двум часам дня актовый зал Ольгинской женской гимназии был переполнен. Пришли рабочие с завода «Алагир», из железнодорожных мастерских, с электростанций – других промышленных предприятий в городе не было. Явились почтово-телеграфные и банковские служащие, чиновники. В передних рядах шумно уселись солдаты. Ближе к выходу поместились адвокаты, врачи, педагоги. Позади особняком держались горцы, по преимуществу осетины и ингуши.

Скрынников чинно открыл митинг. Поздравил собравшихся с тем, что в последние дни в Петрограде социал-демократы заняли видные посты в министерствах Временного правительства. Новость была принята с заметным удовлетворением.

Несколько привычных слов о земле и воле немедленно ввернул председатель Владикавказского Совета эсер Гамалея. Прилипчивый и развязный, как коммивояжер, рекламирующий подтяжки и дамское белье, Гамалея пользовался популярностью среди мелких служащих, части солдат и особенно в профессиональном союзе домашней и ресторанной прислуги – наиболее многочисленном из всех недавно появившихся во Владикавказе профессиональных союзов. Рабочие не любили Гамалею, да и он их сторонился. Особенно после того, как в ответ на требование установить восьмичасовой рабочий день Гамалея провел резолюцию Совета: «Не возражать в принципе, но сейчас считать неактуальным».

Появление на трибуне Буачидзе собравшиеся встретили напряженным молчанием. Ной сообщил, что в объявлениях, развешанных по городу, тема его доклада указана не совсем точно. Он с удовольствием поделится и своими впечатлениями о Петрограде, но главное, о чем он хочет говорить, – это Ленин и революция.

Гамалея закричал:

– Долой! У революционеров есть один вождь – Александр Керенский.

Вскочил другой лидер эсеров – присяжный поверенный Карапет Мамулов. Еще накануне он грозил Буачидзе: «Погодите, я натравлю на вас массы так, что от вас посыплются перышки…» Мамулов требовал:

– Лучше расскажите, как вас везли в запломбированном вагоне… Сколько вам платят враги отечества – немцы?

Буачидзе покачал головой:

– А вы, Мамулов, нисколько не поумнели за те годы, что я вас не видел. Не бережете голос, охрипнете, не сможете выступать в суде, растеряете выгодных клиентов.

Во Владикавказе знали: за деньги Карапет Мамулов возьмется за любое грязное дело. Адвокаты посолиднее старались не подавать ему руки.

Реплика Буачидзе вызвала смех. Контакт с залом был установлен.

Собрание длилось до четырех часов утра. Последним слова попросил военный врач с аккуратно подстриженными усами и бородой, с немного прищуренными, должно быть близорукими, глазами. Высокий и плотный, он легко поднялся на трибуну, по военной привычке коротко представился:

– Мамия Дмитриевич Орахелашвили, прибыл из действующей армии. Я задержу ваше внимание совсем ненадолго. Хочу только от имени моих товарищей – фронтовиков предложить послать приветствие в Петроград… – маленькая пауза, – Ленину.

Аплодисменты, негодующие крики, гортанные возгласы горцев – все перемешалось. Скрынников поспешил объявить, что собрание закрыто. Опрокидывая стулья, грохоча сапогами, в президиум бросились солдаты 248-й Самарской дружины. Ингуши на всякий случай обнажили кинжалы.

Орахелашвили легко завладел колокольчиком председателя, поставил свое предложение на голосование. Меньшевики и эсеры принуждены были отступить. Телеграмму Ленину послали.

Бурлящий людской поток, наконец, увлек Буачидзе к выходу. Ной заметил идущего впереди военного врача, вызвавшего такой переполох. Он бережно вел под руку красивую даму – хорошо знакомую Ною учительницу грузинку Марию. Лица у обоих были откровенно счастливые. Буачидзе удивился. Тут же вспомнил: на днях Мария говорила, что ждет с фронта мужа. Она увлекательно рассказывала, как они, уроженцы соседних районов Грузии – Кутаисского и Самтредского, познакомились в Петербурге – Мария приносила своему будущему мужу в Военно-медицинскую академию прокламации Невского районного комитета большевиков.

Родители очень хотели, чтобы их любимица Мария имела высшее образование. Девочкой ее отвезли в Петербург, и она действительно получила отличное образование, только не в той области науки и не в том порядке, как желали старики.

За участие в студенческих демонстрациях 1905 года Марию исключили из женского педагогического института, арестовали, выслали на родину. Через несколько месяцев она снова очутилась в столице. Теперь это уже не просто симпатизирующая революции восторженная слушательница юридического факультета Бестужевских женских курсов. Мария – член партии, активный работник подпольной большевистской организации.

Поздней осенью 1906 года в Петербург вернулся и Мамия Орахелашвили. Его возили в Тифлис – судить по делу Авлабарской подпольной типографии. Прямых улик не было. Мамия упорно утверждал, что, кроме медицины, он решительно ничем не интересуется. Да и давным-давно не был в Грузии, вначале учился в Харьковском университете, затем в Военномедицинской академии. Ложное обвинение оскорбляет достоинство дворянина и военного врача.

Суду пришлось оправдать Орахелашвили. Мамия, не теряя времени, вернулся к своим занятиям в медицинской академии и в подпольной организации Орахелашвили был большевиком – с 1903 года вел пропаганду марксизма в рабочих кружках за Невской заставой, писал статьи для подпольных газет. Одну из его статей охранка как раз и нашла при налете на Авлабарскую типографию.

Позднее Мамия служил военным врачом в Туркестане и Персии. Мария была с ним. Оба занимались революционной работой. В 1912 году Мария поехала во Францию, закончила в Париже университет. Война на долгие годы разлучила ее с Мамия. Он был на фронте, создавал большевистские организации, налаживал доставку литературы в окопы, врачевал тела и особенно души солдат.

Вернувшись из-за границы, Мария поселилась во Владикавказе. Ее небольшая уютная квартира рядом с дворцом наказного атамана была надежной явкой и едва ли не главным штабом большевистского подполья на Тереке в годы войны.

…Ной окликнул Марию, попросил обязательно подождать его во дворе гимназии.

– Не тревожьтесь, Мария, никакого особого дела у меня нет, – чуть погодя говорил Ной. – Просто я хочу поздравить вас обоих. Встреча двух любящих людей – что может быть лучше.

Мария предложила:

– Вон под липами скамейка, присядем.

Мамия Орахелашвили усадил Ноя между собой и Марией. Мягко улыбнулся:

– Рад, рад, что встретились. Сюда ехал, думал – во Владикавказе, кроме Марии, никого близкого. Оказывается, есть у меня и здесь друзья, близкие, надежные. Правда, Ной?

Буачидзе энергично пожал руку Мамия.

– Друг по партии, по жесточайшей борьбе, по-моему, это много больше, чем родственник по крови. Друг навсегда!

…При других обстоятельствах, в другом городе, когда уже не было в живых Ноя Буачидзе, Орджоникидзе произнес почти те же слова: «Наша партия – это союз друзей, и если бы не было у нас дружеского отношения между собой, любви друг к другу, мы не сумели бы проделать Великую Октябрьскую революцию».

10

Буачидзе все чаще и чаще отлучался из Владикавказа. На расспросы он отвечал словами писательницы Жорж Санд: «Что может быть прекраснее дороги! Это символ деятельной, полной разнообразия жизни».

Ной хотел увидеть, как живет разноплеменное и многоязычное население Терской области. Она простиралась от Минеральных Вод и дикого Скалистого хребта до Ливанов Каспийского моря. На ее территории – побольше иного европейского государства – было все: ледники Большого Кавказа, безграничные ногайские степи, нефтяные вышки Грозного, рудники Садона, табуны кабардинских скакунов, кизлярские виноградники. Были казачьи станицы, где пятьдесят десятин земли считалось небольшим наделом. При выходе на пенсию генерал получал тысячу пятьсот десятин, штаб-офицер – четыреста десятин, обер-офицер – двести. И в тех же станицах, в землянках, ютились иногородние – русские крестьяне, переселившиеся на Северный Кавказ. Своей земли они не имели и здесь, на желанных берегах Терека и Сунжи, Малки и Сулака. У кого водились деньги, тот брал землю в аренду у казаков. Большинство если не в первый год, так на второй нанималось в батраки. Вражда между иногородними и казачьей верхушкой никогда не затихала. Да и среди самих терских казаков было немало бедноты, особенно к концу войны.