Текст книги "Ной Буачидзе"

Автор книги: Илья Дубинский-Мухадзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

«Потом речь ссыльного грузина. На далеком севере они не ждали найти братьев по духу, товарищей по борьбе. Они ошиблись. Теперь в их сердцах навсегда останется чувство признательности и благодарности к северянам. Теперь они знают, что сила борцов велика, и с новой отвагой пойдут в бой за светлое будущее…»

«Один из присутствующих предлагает увековечить память умершего крестьянина-борца выражением братских чувств к кавказским народам и негодующего протеста против ужасных насилий, творимых казаками и чиновниками на Кавказе: сделать денежный сбор в пользу семьи умершего товарища. Все согласны. Тут же на могиле собрано 78 рублей 71 копейка, золотой браслет и кольцо… Так вологжане хоронили крестьянина-грузина».

Через три дня «Северная земля» опубликовала обращение ссыльных грузин к вологодскому обществу. «Брошенные презренной рукой опричников в тюрьмы и ссылку, – писали грузины-революционеры, – мы ехали сюда с невеселыми думами. Здесь ожидали встретить вражду и холодное равнодушие. Мы ошиблись. Вы встретили нас, как братья, отзывчиво и горячо. Такие встречи не скоро забываются…»

«Вы пожертвовали на семью сосланного из дальнего края революционера… Одна из вас снимает с руки кольцо и браслет. Тронутые до глубины души поступком вологодской гражданки, мы с общего согласия решили отослать кольцо и браслет на Кавказ семье покойного. По обычаю Кавказа, семья будет хранить эти предметы как святыню. Грузины и грузинки, старые и молодые, придут и будут смотреть на них, они вспомнят товарища Хизанашвили, зарытого в далекой земле, все они мысленно пошлют свой душевный привет прекрасной гражданке и всем вам, гг. вологжане».

Неделю спустя —1 мая 1906 года – редакция газеты «Северная земля» была разгромлена черносотенцами, дальнейший ее выход запрещен губернатором.

Теперь, в середине 1907 года, в вологодской тюрьме оказался и «князь Абуладзе». В Вологду тотчас же отправилась Роза Шабалина. Она связалась с местной большевистской организацией. К радости Ноя, он получал передачи, обменялся записками с Розой. В камеру доставили маленькую круглую пилку. Как будто все обещало, что побег будет удачным. Еще несколько часов, и Ной был бы на свободе, рядом с любимым человеком.

Что послужило причиной провала – неизвестно. Ноя избили, заковали в кандалы, бросили в одиночку. Ко всему прибавилась мучительная неизвестность; что с Розой?

…1910 год. Начальник вологодской каторжной тюрьмы с большим неудовольствием слушал рапорт врача. Кто бы мог подумать, что отсидевший столько времени в одиночке, давным-давно не получавший ничего, кроме хлеба и горячей воды, заправленной тухлым пшеном, этот грузин Абуладзе перенесет еще сыпной и возвратный тиф, не умрет от воспаления легких.

Начальник напомнил, что всего четыре дня назад Абуладзе считали безнадежным. Врач снова подтвердил, что по всем законам медицины заключенный должен был умереть, непостижимо, как он выкарабкался. Долго он все равно не проживет.

Много лет спустя в письме к Миха Цхакая Ной признавался, что он и сам считал себя обреченным, И все-таки жизнь победила смерть!

В кандалы Ноя больше не заковывали, слишком уж был он худ и немощен. Повернуться с боку на бок и то сам долгое время не мог.

Наконец каторгу заменили ссылкой в одно из самых отдаленных, глухих сел Якутии. Это несколько облегчало положение, снова можно было готовить побег.

Подходящий паспорт соглашался продать один из вышедших на «вольное поселение» каторжников. Но где взять для этого сто пятьдесят рублей? Деньги нужны были и на дорогу – далекую и трудную. Обратиться к братьям нельзя – это немедленно навело бы полицию на подозрение. Ной припомнил, что недалеко от Белогор, на небольшой железнодорожной станции Даркветы, начальником работал друг его брата Ираклий Джаошвили. Прямых связей с подпольщиками он как будто не имел, но симпатии революционерам выражал недвусмысленно. Неужто Джаошвили не догадается, что открытку, присланную из Якутии, надо отдать кому-нибудь из братьев Буачидзе, даже если она адресована лицу, вовсе не существующему?

Ной рискнул. Написал: «Станция Даркветы Закавказской железной дороги, Карлу Карловичу Бауэру…» («Бауэру» потому, что на марганцевых рудниках тогда работало много иностранцев. Почти все они забирали свою корреспонденцию на вокзале в Даркветах). Некий беспутный бродяга Ной сообщал почтенному Карлу Карловичу, что он снова остался без денег, очень тоскует, и спрашивал, не подбросит ли ему господин Бауэр от щедрот своих.

Джаошвили оказался догадливым человеком: открытка была передана по назначению.

Переписка наладилась. Весной 1911 года брат Ноя выхлопотал разрешение отправить «желающему вновь приобщиться к святой религии слово божье о жизни, деяниях и учении господа нашего Иисуса Христа». В кожаный переплет евангелия искусно заделали триста рублей. Собрали их с большим трудом, пришлось лишиться многих необходимых вещей, влезть в долги.

Во второй половине мая весна, наконец, наступила и в далекой Якутии. Река Лена освободилась от сковывавшего ее льда. Вверх по течению потянулись первые пароходы. Ной бежал!..

…Снова Грузия. Кутаис, Батум, уездные центры, десятки сел. Заочно приговоренный военным судом к смертной казни[9]9
  Лишь в 1910 году особое присутствие Кавказского военного суда рассмотрело шесть томов дела о Квирильско-Белогорской республике. Буачидзе был признан «особо опасным главарем» и заочно приговорен к смертной казни.


[Закрыть], Ной с обычной энергией и бесстрашием занят революционной борьбой, с риском каждый час нарваться на провокатора или лицом к лицу столкнуться со старым знакомым – шпиком из охранного отделения. Работать ведь приходилось в губернии, где Буачидзе слишком хорошо знали, где в 1905 году он разоружал войска, отнимал землю у помещиков, призывал к свержению царя.

В конце августа 1911 года Ной снова изменяет свой внешний вид и «профессию». В огонь вместе со старым париком и наклейками – черными кудрями и роскошными усами – полетел и хорошо послуживший фальшивый паспорт на имя кутаисского городского фельдшера Малакия Болквадзе. На смену щеголеватому мундиру фельдшера пришел скромный костюм чиатурского рабочего Калистрате Гурули.

Подлинный Гурули только что отдал брату Ноя, Николаю Григорьевичу, новенький заграничный паспорт, самым законным путем полученный в канцелярии кутаисского генерал-губернатора. Калистрат Спиридонович страдал какой-то неизвестной местным врачам болезнью глаз. В Кутаисе никто не брался его лечить, и как губернатор ни тянул, все-таки пришлось уступить настояниям больного. Гурули выдали паспорт для поездки к зарубежным окулистам. Калистрате, никогда в действительности не помышлявший о загранице, но всегда готовый помочь революционерам, охотно пошел на риск и передал свой паспорт Буачидзе.

Брат провожал Ноя до Батума. Пароход в Константинополь отправлялся через три дня. Ной считал, что брать номер в гостинице и посылать паспорт на прописку в полицию рискованно. Он попрощался с Николаем Григорьевичем и пошел на Барцхану, рассчитывая переночевать у кого-нибудь из знакомых рабочих.

Верный своему давнишнему правилу никогда не входить в дом, покуда не убедился, что позади нет хвоста, не увязался филер, Буачидзе и на этот раз внимательно огляделся, на всякий случай прошел до ближайшего угла. На секунду остановился. Его издали, за несколько домиков, окликнул какой-то человек – не найдется ли у господина спичек?

Ной прибавил шагу. Незнакомец сделал то же самое и, видимо убедившись, что ему не догнать Ноя, поднес к губам полицейский свисток. Тотчас же раздался ответный свисток городового, метнувшегося наперерез Ною. Пришлось бросить под ноги городовому небольшой саквояж с приготовленными на дорогу вещами, перемахнуть через забор и бежать.

Разными окольными путями Буачидзе добрался до Новороссийска, затем и до Одессы. Отсюда было уже не так трудно уехать в Турцию. Потянулись тяжелые годы скитаний на чужбине. В Самсуне удалось устроиться преподавателем русского языка во французский коллеж при монастыре грузин-католиков.

Можно было бы жить тихо, если бы только Буачидзе снова не занялся пропагандистской работой, с головой не ушел в яростную борьбу с давно окопавшимися в Турции грузинскими национал-демократами, социал-федералистами, всеми, кто стремился оторвать Грузию от России.

Лидеры этих крайних националистических групп открыли в Константинополе нечто вроде филиала «Комитета независимой Грузии», созданного германской разведкой. Буачидзе предложили на весьма выгодных условиях заявить о «полном сочувствии движению за независимость». Как только представился случай – на собрании грузинской колонии в Самсуне, – Ной выступил и во всеуслышание заявил:

– Сегодня каждому должно быть ясно, что национальные, расовые, сословные, религиозные и другие подобные им границы и различия круто ломаются. Недалеко то время, когда не станет и следов этой розни. В действительности счастье или несчастье человечества зависит исключительно от исхода борьбы между трудом и капиталом, между порабощенными и поработителями.

Надвое делится светлое понятие «родина». Ей совершенно по-разному служат, ее совершенно по-разному понимают два класса, стоящие на противоположных ее полюсах. Назначение родины в глазах одних – подавлять, унижать, разорять человека. Такая «родина» – олицетворение страданий и произвола. Другая, с большой буквы Родина, возносит человека, дает ему крылья и счастье. У обреченного класса и класса, еще только заявившего о своем существовании, полного сил, разные родины. Поэтому свободу Грузии и личное счастье каждому из нас принесет не вероломное, оплаченное правительствами Турции и Германии отторжение Грузии от России, а наша помощь пролетариату России в его скорейшем освобождении. Свобода России – это свобода Грузии. Победа русского народа – наша победа. Это истина!

Спустя несколько дней в Константинополе грузинские социалисты, принципиально называвшие себя российскими социал-демократами, приняли предложенную Ноем Буачидзе резолюцию[10]10
  Написанную рукою Ноя копию этой ранее никогда не публиковавшейся резолюции я нашел в августе 1959 года в Центральном партийном архиве Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Копия адресована Ленину. На конверте по-французски написан адрес: Bibliothèque russe 7, rue H. de Senger 7, для У. Genève. Suisse.
  Перед текстом в правом верхнем углу написано и подчеркнуто: «Копия нашего решения».
  Полный текст резолюции понадобился Владимиру Ильичу в связи с появлением в буржуазной прессе Балканских стран статей, клеветнически утверждавших, что якобы грузинские социалисты подали руку феодальной Турции для совместной борьбы против России Предполагалось, что с отповедью клеветникам выступит большевистская газета «Социал демократ» (она выходила в Женеве под редакцией Ленина) Очевидно, позднее Владимир Ильич посчитал вполне достаточным гневный ответ самого Буачидзе, напечатанный 22 июля 1915 года в «Работническом деле», органе левых болгарских социалистов «Только пролетарская революция, – писал Буачидзе, – освободит Грузию от русского царизма, и социалистическая Грузия войдет в семью социалистических республик».


[Закрыть]:

«Группа российских с-д. в Кон-ле заявляет, что она, стоя на почве классовой борьбы и учитывая настоящее положение, отказывается от переговоров и порицает всякие соглашения, якобы направленные к освобождению угнетенных народов, с каким ни было бы правительством из ныне существующих.

Группа Рос с-д в К-ле.

Сентябрь 1914 г. г. Константинополь».

Так же энергично и непримиримо Ной повел кампанию в защиту горцев, переселившихся в Турцию с Северного Кавказа Турецкие власти преследовали и мучили горцев – «братьев по вере» – еще больше, чем царские усмирители.

Эти годы, проведенные в Турции, навсегда остались в памяти Ноя На третьем съезде народов Терека, в мае 1918 года, он, волнуясь, говорил:

– Я избороздил всю Турцию и видел, как живут переселившиеся туда горцы. За ними султанские власти охотились, как за зверьми Эмигранты находятся там в ужасном положении Они мечтают о возвращении на Кавказ, и в этом мы им обязаны помочь. Турция – древняя страна, турки – прекрасный народ, но народ этот забит, скован, с него сдирают не две, а десять шкур.

После очередного бурного столкновения Ноя с социал-федералистами, усиленно занявшимися переброской в Грузию диверсионных групп для организации летом 1914 года восстания в Аджарии и Абхазии, турецкие власти отдали приказ о немедленном аресте «возмутителя спокойствия». Недвусмысленные указания о дальнейшей судьбе Буачидзе получил и некий Церетели – главарь банды, занимавшийся похищениями и убийствами неугодных, слишком беспокойных эмигрантов-грузин.

Буачидзе тайно в одежде странствующего монаха перешел турецко-болгарскую границу, направился в Софию. Он был уверен, что в Болгарии задержится очень недолго. Со дня на день Миха Цхакая, живший тогда в Швейцарии, должен был известить о дате встречи Буачидзе с Лениным Цхакая не обманул надежд своего питомца. Он отправился в Берн к Владимиру Ильичу. Ленин обрадовался гостю; вдвоем они поднялись на альпийские луга, в нескольких километрах от города. Время от времени Ильич срывал, подносил к лицу цветы.

– Прелесть, и Россией пахнет! Надя уверяет, что я отчаянный прогулист, – рассказывал Владимир Ильич. – Она шутит, будто у нас тут образовались две новые партии, «синемистов» – любителей ходить в синема – и «прогулистов», ладящих всегда убежать на прогулку.

Посмеялись Потом Ленин уже с некоторой долей тревоги в голосе спросил:

– А вы, батенька, Михаил Григорьевич, не пристрастны к нему?

Цхакая возразил:

– Он мне больше чем сын!

Ильич напомнил, что отцы и дети далеко не всегда оказываются по одну сторону баррикад. По наследству, дескать, передаются имения, сословная спесь, предрассудки, но не революционные идеи. Миха запротестовал:

– У нас родство духовное. Я ввел его в первый социал-демократический кружок Никакой он не был тогда товарищ Ной Просто крестьянский мальчик Самуил Буачидзе, милый и очень бедный Но доложу вам, Владимир Ильич, с большим характером!

Миха, все более увлекаясь, рассказывал Ильичу о Буачидзе. Наконец воскликнул:

– Теперь вы решайте, Владимир Ильич!

Ленин, прищурив глаз, внимательно рассматривал вершину горы, белевшую громадной снежной шапкой. Чуть погодя, по привычке потирая руки, попросил:

– Известите товарища Ноя, можно экспрессом, авось наша касса выдержит, ему следует остаться в Софии. Действовать он должен архиэнергично, архиделовито. Надо всячески уширять работу. Центральному Комитету до зарезу нужен на Балканах умный и верный человек. Это архиважный для нас район. Болгария, Сербия, Румыния, Греция! Обстановка к тому же предельно сложная и путаная. Ей-же-ей!

6

Первым знакомым Буачидзе в Софии был Тодор Данаилов, незадолго до того избранный секретарем городского комитета партии тесняков[11]11
  В 1903 году революционное марксистское крыло Болгарской социал-демократической партии, возглавляемое Димитрием Благоевым, Георгием Димитровым, Георгием Кирковым и Василем Коларовым, основало партию тесняков – левое крыло социал-демократии. Тесняки близко стояли к ленинской «Искре» и русским большевикам.
  В мае 1919 года партия тесняков преобразовалась в Болгарскую коммунистическую партию.


[Закрыть]. Тодор привел Ноя на улицу Веслец, к рабочему военного арсенала Ефтиму Бончеву.

За три месяца до приезда Буачидзе на заседании Софийского комитета партии решено было подыскать квартиру, по возможности вблизи Народного дома, чтобы она служила надежным прибежищем для товарищей из-за границы. Самым подходящим показался небольшой двухэтажный дом под черепичной крышей, со стенами, увитыми виноградом, на тихой и на редкость зеленой даже для Софии улице Веслец, 63. Владелец дома слыл добросовестным и честным человеком. В партии он официально не состоял, но был давнишним членом союза металлистов и много лет поддерживал близкие связи с тесняками.

Теперь, придя к Бончеву, вместе с порядком смущенным Ноем (денег у него не было ни гроша, и он стеснялся пользоваться гостеприимством совсем чужих людей, с которыми даже не мог толком объясниться), Данаилов спросил:

– Наш уговор в силе?

Бончев улыбнулся:

– Я на тебя, брат, обидеться хотел, подумал, не понравилось у меня или не доверяют. Идемте наверх, все давно готово.

Едва переступив порог этой светлой, с веселыми солнечными зайчиками на обоях комнаты, Ной почувствовал себя как дома. Он понял, что хозяева действительно рады незнакомому гостю и от души постарались, чтобы ему было хорошо. Хозяйка ничего не пожалела. Широкая деревянная кровать с резным национальным орнаментом была застлана красивым одеялом, обшитым тонкими кружевами. На стенке и полу – коврики домашней работы и на одном из них – доброе материнское наставление, вышитое гарусом: «Онаго, коего ты мразишь, другому да не правишь»[12]12
  «Чего не хочешь себе, не делай другому».


[Закрыть]. В углу, подле окна, обращенного на восток, небольшой стол. Над кроватью и столом картины.

Условились, что другой член партийного комитета – Василь Мулетаров, имевший солидные связи в высших кругах, займется легализацией Буачидзе, подыщет для него подходящую работу. Покуда же Ной мог выходить только по вечерам, в сопровождении «связной» – работницы партийной типографии Цонки Христовой-Ганевой. На Цонку же возложили и заботу о питании Ноя. Завтрак и обед она обычно приносила от живших поблизости Мулетарова и доктора Исакова или из «коммуны» – столовой, помещавшейся во флигеле позади Народного дома. Содержали столовую в складчину постоянно стесненные в средствах партийные и профсоюзные работники. Продукты и домашние сладости заносила жена Данаилова. Позже спутниками Ноя по вечерним прогулкам стали столяр Баниглавов и металлист Слави Зидаров.

По давнишнему обычаю, с наступлением вечера жители Софии устремлялись на улицы – погулять, посидеть в «сладкарнице», в «пивнице». Особенно людно и шумно было в центре. Ной не любил этих мест. Его влекли к себе старинные парки. Там он дышал полной грудью, как у себя на родине.

Вынужденное безделье продолжалось недолго. Как-то вечером Тодор Данаилов повез Ноя к Димитрию Николаевичу Благоеву. Благоев в совершенстве владел русским языком, учился в Петербургском университете и еще в 1883–1884 годах создал одну из первых в России социал-демократических групп.

Димитрий Николаевич долго не отпускал Ноя, беседовал с ним подолгу, особенно подробно о том, какую позицию он занимает в отношении войны, как представляет себе разрешение национального вопроса, с какими работами Ленина успел познакомиться.

У Благоева Ной встретился и с одним из руководителей революционных профсоюзов товарищем Георги – Георгием Димитровым.

У Ноя и Георги сразу нашлось много общих интересов. Оказалось к тому же, что они родились в одном году – 1882 и даже в один и тот же день – 18 июня! Было и другое приятное совпадение. Оба двадцатилетними юношами вступили в революционное движение.

В ближайшее воскресенье Георги пригласил Ноя присоединиться ко многим тысячам жителей Софии, которые, захватив с собой еду на весь день, целыми семьями поднимаются на гору Витоша. Кто посильнее и понастойчивее, добирается до самых снежных вершин, чтобы в разгар лета поиграть в снежки. Другие, постарше, с удовольствием располагаются под сенью старых дубов, достают из заплечных мешков кашковал – добрый болгарский сыр, наполняют рюмки сливовой и с чувством поют:

 
Мило родино,
Ти си земен рай…
 

В глубине ущелья, у скамейки, сделанной из ствола белой березы, Буачидзе остановился, радостно сказал:

– Спасибо, Георги, у меня такое чувство, будто сегодня конец недели, до утра понедельника я отпущен из училища и сейчас по хорошо знакомой тропе шагаю домой – в свое селение в горах. Если не за этим, так уж обязательно за следующим подъемом меня встретит кто-нибудь из младших братьев с горячей кукурузной лепешкой.

Еще один поворот, и друзьям открылась небольшая церковь, сложенная из каменных плит. У входа Ной заметил надпись «1259 год».

– Зайдем?

– Обязательно, – согласился Георги. – Как истинный болгарин, я в этом очень заинтересован. Но, вероятно, надо объяснить? Церковь на горе Витоша, в сущности, не такая уж древняя. Ваш знаменитый земляк философ Иоанэ Петрици и его сорок друзей, грузин-книжников, построили свой монастырь возле болгарского города Пловдива почти на два столетия раньше. Мы там еще побываем и отведаем черного вина из лоз, некогда привезенных с вашей родины и великолепно чувствующих себя в Болгарии. А церковь, на пороге которой мы беседуем, славна другим. Ее внутренние стены покрыты фресками, выполненными с неподражаемым мастерством. Специалисты считают, что из всех фресок, сохранившихся в монастырях и соборах Болгарии, эти самые удачные и самые ранние по времени.

В Софию возвращались вечером. Над снежными вершинами гор сияли крупные звезды, а город, как ни удивительно, открывался в густом тумане. Отовсюду доносились песни, и Ной снова, уже в который раз, отмечал огромное сходство грузинских и болгарских музыкальных мелодий. Тут же он с радостью вспомнил, что слова «родина» и «брат» одинаково произносят и имеют одинаковый смысл и в русском и в болгарском языках.

Болгарским революционерам удалось устроить Ноя, по паспорту все еще Калистрате Гурули, управляющим крупным имением во Фракийской долине, там, где ее рассекает река Марица. Солидное положение на время избавило Ноя от назойливого внимания полиции и заботе о хлебе.

За подписями Гуриели и Самбуа[13]13
  От болгарских друзей я узнал, что в 1914–1915 годах связь Ленина с балканскими социалистами, особенно с Благоевым, Кабакчиевым, Димитровым, осуществлялась через Буачидзе. Он часто и подробно писал Ленину. Долгие годы ни одно из этих писем найти не удавалось. Причина, оказывается, была очень проста. Буачидзе свои сообщения Владимиру Ильичу, должно быть в целях большей конспирации, подписывал не давнишним, сравнительно известным псевдонимом «товарищ Ной», а простым и хорошо звучащим сочетанием первых букв имени и фамилии – Самбуа – Самбуа? – переспросили меня в один из августовских дней 1959 года работники Центрального партийного архива Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. – Помнится, что-то есть!
  Совсем уже недолгие поиски – и на столе несколько папок, в каждой бесценные документы революционной борьбы – письма Самбуа к Ленину и Крупской.
  И будто преднамеренно, чтобы у самых больших скептиков не осталось тени сомнений, что Самбуа и Ной – это один и тот же человек – Самуил Буачидзе, я нахожу письмо, датированное: «Женева, 14. XII 1915 г.». Письмо послано в Берн Надежде Константиновне Крупской для Владимира Ильича. Отвечая на запрос Ленина, Буачидзе сообщает о легальных и конспиративных связях с болгарами и румынами, рассказывает о докладе Василя Коларова Центральному комитету партии тесняков о Циммервальдской конференции.
  Заключительная строка: «Дорогой товарищ! Скажу лишь одно: здешняя жизнь не жизнь, а бескровная гильотина». И самим Буачидзе расшифрованный псевдоним: «С тов. приветом Самбуа (Ной)».


[Закрыть] Буачидзе публиковал статьи против «беспримерной войны народов», против того, чтобы в угоду буржуазии «изо дня в день десятки тысяч молодых, здоровых людей устилали своими трупами перевалы Карпат, поля Галиции, Франции, Малой Азии и кровью своей окрашивали воды Немана, Вислы, Сены…».

На собраниях болгарских рабочих в Пловдиве и в Бургасе, в беседах с крестьянами Буачидзе терпеливо разъяснял, почему народ не должен защищать «престол и отечество». Оружие, говорил он, надо направить против своей буржуазии.

Через руки Ноя проходили и транспорты с ленинской газетой «Социал-демократ». «Вероятно, вам будет интересно узнать, – сообщал Буачидзе Владимиру Ильичу, – что «Социал-демократ» для болгарских и румынских товарищей является путеводной звездой».

У Ленина возникало множество различных вопросов к своему посланцу. Отвечать на них Ною порой было довольно трудно. Болгарские революционеры вспоминают, что Ной нередко тайком отправлялся в Сербию и Румынию, проникал в Грецию. Буачидзе бывал в самых отдаленных уголках Балкан, особенно в период подготовки к созыву в Софии– февраль 1915 года – общебалканского социалистического митинга.

В одном из писем Ленину Буачидзе сообщал: «…Влияние германской с.-д. тут огромное, если не сказать больше, и этим объясняется, что буржуазная русофильская пресса кличет балканских товарищей «германофилами»… что же касается низов, вот куда бы я рекомендовал показаться всем позорно выжидающим «хвостистам» (простите за неудобное выражение «хвостизм») вроде Огеевых и Аксельродов; вот где им задали бы жару».

Строки из другого письма: «И если балканский пролетариат высоко и незапятнанно держит свое революционное социалистическое знамя, это прежде всего благодаря своему здоровому классовому инстинкту и политическому опыту».

Еще одна характеристика, впоследствии вполне подтвержденная историей: «Под лозунгом «мир» рабочие идут, но спросите любого из них, как он понимает борьбу за мир, и вы убедитесь, что это не мир, а война пролетариата против нынешнего порядка вещей». И далее: «Масса везде с нами, но из лидеров только на Благоева и Димитрова можем всегда и везде рассчитывать».

Как-то в Пловдиве Буачидзе раздобыл тележку и отправился за шестьдесят верст в Калофер. В час, когда соскользнувшее на заре с вечных снегов Стара-Планины солнце пестовало розы Казанлыка и фруктовые сады Калоферской долины, Ной добрался до места. Вот и огромные красно-черные камни, некогда сорвавшиеся с крутолобых вершин Большого Купена, а может быть, и с самого Юмрукчала[14]14
  Юмрукчал – высшая точка хребта Стара-Планина, высота 2 376 метров.


[Закрыть]. На них, вблизи отчего дома с большим широким балконом и резными деревянными решетками на окнах, часами сидел, вбирая в себя очарование родной природы, думал, творил человек, которого Ною никогда не пришлось видеть. Но любил его Ной безгранично, перед мужеством и талантом его безмерно преклонялся. И сюда, в Калофер, Ной приехал единственно для того, чтобы побывать в доме, где родился и провел беспокойное детство великий болгарин, народный поэт и революционер Христо Ботев.

Из многих тысяч строк, написанных Ботевым, сейчас Ною прежде всего вспомнился короткий и звонкий, как военная команда, клич, брошенный Христо в последнем роковом бою с турками: «Бессмертен тот, кто свою жизнь отдал за свободу».

Ной подумал, что когда во главе Болгарии, наконец обретшей свободу, встанут друзья тесняки, на красно-черных камнях памятника Христо Ботеву будут высечены именно эти слова.

До глубокой ночи Ной бродил по Калоферу, и, наконец, он услышал то, что хотел, – любимую песню Ботева. Она неслась откуда-то снизу, с берега реки Гунджи, где не раз в воскресном коло[15]15
  Коло – хоровод.


[Закрыть] вместе с другими парнями и девушками бешено вертелся Христо. Слова песни Ной хорошо знал. Он вторил вполголоса:

 
Кто из нас не пожелает
За Болгарию погибнуть,
За отчизну дорогую, —
Пусть того господь погубит,
Проклянет пусть мать родная,
Пусть отец его зарубит,
Плюнет сын в его могилу…
 

Первую статью, написанную после возвращения из Калофера, Буачидзе начал, пожалуй, не совсем обычно: «Каждому человеку должны быть известны слова Христо Ботева: «Все угнетенные и трудовые люди, где бы они ни жили, – братья».

А болгарская полиция со все большим недоверием наблюдала за Калистрате Гурули – управляющим имением во Фракийской долине. При встречах господин весьма любезен и щедр, но застать его на месте чинам полиции удавалось слишком редко. Всё в разъездах. В Софии у главного почтамта Гурули арестовали. Снова поединок Ноя со следователями. Связи грузина Калистрате Гурули с партией тесняков не были доказаны. Но, чтобы избавить себя от дальнейших хлопот, софийская полиция выслала Буачидзе как «нежелательного» иностранца.

Впереди была Швейцария, встреча с Лениным.

…Пройдут два с лишним десятилетия. После прогремевшего на весь мир Лейпцигского процесса Георгий Димитров и Серго Орджоникидзе по пути в Кисловодск остановятся в Пятигорске. Они увидят небольшую синюю табличку – «Улица Ноя Буачидзе». Серго воскликнет:

– Ной был моим товарищем по школе, моим любимым другом!

Димитров немедля поправит:

– Серго, дорогой, он был нашим общим другом!..

7

В Женеве Ноя ждали старые друзья – Миха Цхакая и Нико Кикнадзе. «Старожилы» помогли снять крохотную – денег снова не было! – комнату на Рю де Клюз.

– Теперь ты, сынок, вполне устроен, – пошутил Цхакая. – Кормиться будешь, как все, в «каружке» – так Ленин окрестил нашу эмигрантскую столовую на улице Каруж. Ильич там столовался еще в 1908 году, когда приезжал в Швейцарию с паспортом финского повара. Обычное место встреч – русская библиотека Вячеслава Карпинского. Славный человек. О тебе наслышан…

– Миха, извините, я… – Буачидзе смутился. – Это не праздное любопытство: где живет Ленин? Он из Берна уехал?

– К Ильичу придется тебя повести. Ты сам просто не найдешь эту крохотную горную деревушку. Я и название ее не сразу запомнил – Со-рен-берг. Врачи предписали Надежде Константиновне переселиться в горы, болезнь у нее обострилась. Ильич очень волновался… Сейчас на поправку пошло.

Ленин весьма одобрительно отнесся к стремлению Буачидзе жить в Швейцарии не в качестве эмигранта, занятого только интересами своей далекой родины, но и работать на благо швейцарского народа. На гостеприимство простых людей, вместе с которыми Ной выполнял самые различные работы, он отвечал по-грузински щедрой дружбой.

«…Взялся было за изучение банковского дела, – писал как-то в 1916 году в Белогоры мнимый чиатурский горняк Калистрате Гурули (в Швейцарии Буачидзе также жил по паспорту Гурули). Я наивно полагал, что это занятие даст такой заработок, что возможно будет мне учиться. Мечта моя не осуществилась. Тогда я взялся за черные работы: стал служить в ресторане, работал на поле, научился косить. Вот на той неделе бросил косить: прошел сезон. Зарабатывал по пять франков в день, накопил, таким образом, около двухсот франков и теперь, как алчущий, принимаюсь за книги, за науку. Я здоров, бодр, энергия неиссякаемая, и уверен, что добьюсь своего».

Как бы ни складывалась жизнь, по ночам Ной обязательно часок-другой занимался, читал. В Соренберге Надежда Константиновна между делом открыла Ною простое и верное средство получать любую книгу в самой большой глуши:

– Пошлешь открытку в библиотеку с адресом и просьбой прислать такую-то книгу. Никто не спрашивает тебя ни о чем, никаких удостоверений, никаких поручительств о том, что ты книгу не зажилишь, – полная противоположность бюрократической Франции. Книжку, обернутую в папку, получаешь через два дня, бечевкой привязан билет, на одной его стороне надписан адрес запросившего, на другой – адрес библиотеки, пославшей книгу.

Осенью 1916 года Буачидзе почувствовал себя счастливцем. Он студент Женевского университета.

«Я выбрал социально-экономический факультет, – сообщал Самуил брату. – Наш факультет в смысле содержания и серьезности превосходит все другие… Имею 37 лекций в неделю. Обязательно, кроме русского и французского, еще два языка (английский, немецкий, итальянский или испанский – по выбору).

…Ты не смейся, если я скажу, если я убежден, что мне все-таки везет, в конечном счете везет… Мое положение тут было одно из лучших. Имел за один урок (математики) роскошный обед, им я был сыт 24 часа. На днях этот урок потерял (ученик уехал). Достал другой (девять уроков французского языка в месяц за 10 франков, но этого мало). Ничего: потерял – найду, найду – потеряю, потеряю – найду».

После переезда Ленина в Цюрих – на узкую крутую улочку Шпигельгассе, 12, в квартиру революционно настроенного сапожника Каммерера, – Ною видеться с Ильичем приходилось не так уж часто. И все-таки Ленин продолжал держать Буачидзе в курсе партийных дел, переписывался с ним[16]16
  В предисловии к третьему тому Ленинских сборников с сожалением говорится: «…утерянными, очевидно, нужно считать и упомянутые в одном из писем Владимира Ильича его письма к т. Буачидзе (Ной)». Не эти ли письма Ленина вместе с другими документами Ноя зарыли под большим камнем вблизи Терека руководители владикавказских большевиков, не надеявшиеся уйти живыми от деникинцев, захвативших в феврале 1919 года столицу Терской республики? После освобождения Владикавказа близкие Ною люди пытались найти документы. Коварный Терек успел уволочь камень, размыл поблизости все, унес драгоценный сверток.


[Закрыть], послал ему свои тезисы «Задачи левых циммервальдистов в швейцарской с.-д. партии». Кстати, к тому времени у Ноя завязались прочные связи с левыми социал-демократами Швейцарии.

Владимир Ильич особенно интересовался мнением Ноя по национальному вопросу, советовался с ним по кавказским делам. По просьбе Ленина Буачидзе через близких ему грузинских революционеров окольными и сложными путями раздобыл обстоятельную информацию о состоявшемся 4 октября 1915 года в Баку совещании закавказских большевистских организаций.

По существу, это была очень важная партийная конференция. Ее решения «о текущем моменте» и «об улучшении взаимоотношений между народами Кавказа», ее призыв готовиться к неизбежной гражданской войне отстаивали большевистские ленинские идеи и ленинскую тактику. Обнадеживающим было и то, что в состав избранного конференцией Кавказского бюро РСДРП вошли С. Г. Шаумян, Ф. Е. Махарадзе, И. Т. Фиолетов – видный руководитель рабочих-нефтяников, впоследствии один из двадцати шести бакинских комиссаров, зверски расстрелянных в 1918 году англичанами.

Сообщение о бакинской конференции, ее резолюции и «манифест», добытые Ноем, показались

Ленину крайне важными. Газета «Социал-демократ»[17]17
  1916 год, № 51.


[Закрыть] немедля выступила со статьей: «Нам сообщают, что с.-д. большевики выпустили от имени кавказских интернационалистов – русских, грузин, армян и татар – манифест, излагающий их точку зрения на войну. Документ стоит всецело на почве Манифеста ЦК РСДРП».

…Как-то в конце лета 1916 года Буачидзе и Цхакая отправились навестить Ильича и Надежду Константиновну, отдыхавших в недорогом альпийском пансионе Чудивизе во Флумзских горах. Неисправимый «прогулист» Ленин поднял всех на ранней заре, наказал надеть горные сапоги и увлек в лес за грибами. Увлекательному занятию предались с таким азартом, что не заметили, как пошел дождь и все основательно промокли. Ной развел костер, обсушились, закусили. Разговор зашел о личной жизни революционеров, об их праве на любовь, на семью. Буачидзе не выдержал, сказал, что где-то на Дальнем Севере России отбывает ссылку его невеста. Ильич отозвался: ему кажется, что он очень хорошо знает эту девушку, хотя никогда ее не видел. Добавил: