Текст книги "Обыкновенный мамонт"
Автор книги: Илья Миксон
Жанр:
Детская проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)
Сержант Куликов назначил конвоиром Хмельнюка. Тот мгновенно сообразил: радости от этого мало.
– Товарищ майор, – обратился он к посреднику, – может, нам и одного «языка» хватит? Может, двоих «убитыми» засчитаете?
– Не имеет значения, – равнодушно сказал майор. – Всё равно троих конвоировать.
Всё равно, да не для всех. Едва прошли голец и вступили в лес, Хмельнюк приказал: «Стой!» Он вытер пот со лба и оценивающе оглядел пленников. Хлопцы, как на подбор, – рослые, плечистые.
– Не имеет значения, – пробормотал под нос Хмельнюк и ткнул пальцем в левофлангового.
– Будьте так ласковы, ты того, убитый.
Хмельнюк навьючил его трофейным оружием, хлопнул по плечу и бодро напутствовал:
– Хлопец здоровый, дотащишь!
«Убитый» возмутился:
– Почему именно я? И где логика? Ежели я мёртвый, то…
– Цыц! – грубо оборвал Хмельнюк. – Если ты мёртвый, то по логике и молчать должен.
В наказание Хмельнюк передал «убитому» и свой вещевой мешок.
– А вы, голубчики, – сказал он живым, – берите наших геройских пацанов на плечи и, будьте так ласковы, несите до развилки, квадрат восемь.
Распределив таким образом груз и обязанности, Хмельнюк налегке, с одним автоматом на груди, повёл свой караван дальше.
В квадрате восемь машины не оказалось. Не подошла ещё. Это никого не огорчило. Солдаты разлеглись на траве, дружно закурили. Серёжка с Лёвкой тоже не очень торопились домой. Кому охота с военных манёвров уходить!
Спустя минут двадцать появился шофёр, потный и пыльный.
– Мост через реку не готов, машиной не проехать. Переправился на лодке и топал два километра пешком.
– «Два километра»! – Хмельнюк усмехнулся и смерил шофёра брезгливым взглядом. – Избалованный народ – шофёры. Испорченный механизацией! А как же наша пехота от Сталинграда до Берлина шла? И не так себе, а с боями!
Шофёр смутился и начал оправдываться, но Хмельнюк подал команду, и все двинулись по дороге к реке.
Реки ещё не было видно, а лес уже гудел и звенел от стука топоров, шума моторов, ударов кувалд.
– Они что – деревянный мостят? – спросил шофёра Хмельнюк.
– В том-то и суть! Наши понтон наводить стали, а тут гражданское население с прошением. «Поставьте капитальный, солдатики! Третий год район молим. Сулят, а не делают. Мы и лес заготовили, и скобы отковали, гвоздей запасли, а мастеров нету!» Командование и уступило. Отчего людям не помочь!
«Эх, устроить бы и под нашим селом манёвры! – подумал Хмельнюк. – Мост через реку давно подновить не мешает. Едешь, бывало, так доски под колёсами, что твои клавиши на пианино».
Народу у реки – как на фронтовой переправе. Офицеры, солдаты, местные жители – мужчины, женщины, парни, девушки. И не разберёшь, кто кому помогает: сапёры населению или население сапёрам. Работают все дружно, горячо.
Лёвка прикрыл глаза и медленно потянул носом. Серёжка тоже понюхал. Пахло свежими стружками и горьковатым маслом.
Запах масла шёл от танков. Их было четыре, по два на каждом берегу. Танки держали тросы канатной дороги. По тросам бегали подвесные тележки с досками, мотками проволоки, крепёжными деталями.
Тросы провисали под тяжестью, тележки раскачивались, ролики пугливо повизгивали.
– Может, по воздушной трассе прокатимся? – наивным голосом предложил Хмельнюк.
– Лучше на самом танке, – поспешно высказался Лёвка.
Солдаты засмеялись. Серёжка ничего смешного не нашёл в словах Лёвки. Конечно, лучше на танке, чем на этих неустойчивых тележечках. Вообще здорово прокатиться на настоящем танке.
– А что, это идея! – похвалил Хмельнюк и погладил Лёвку по волосам. – Голова! Только подвеску смотать им придётся.
И тут, как по волшебному велению, по Хмельнюка хотению начальник сапёров распорядился демонтировать канатную дорогу. Строительство моста подошло к концу. Осталось нарастить последний пролёт и укрепить перила.
– Им на это час надо, не меньше, – вздохнув, сказал шофёр и затосковал. – За это время кухня как пить дать уйдёт…
– Стой! – закричал Хмельнюк и сорвался с места.
Танк, освободившись от троса, удовлетворённо зафыркал, попятился немного и стал. Танкисты занялись какими-то таинственными приготовлениями. Над башней выдвинулась высокая труба, похожая на громадный перископ.
– Товарищ лейтенант, разрешите обратиться! Рядовой Хмельнюк!
Хмельнюк лихо прищёлкнул каблуками и вскинул руку к пилотке.
Командир, одетый в такой же комбинезон и в ребристый шлем, как и остальные танкисты, молча кивнул.
– Разрешите с вами, товарищ лейтенант! Десантом. – Встретив удивлённый взгляд, Хмельнюк торопливо добавил: – Приказано срочно доставить пленных и пацанов заблудившихся. Лично к командующему!
О командующем Хмельнюк приврал. Для большей убедительности.
– Десантом? – удивился командир танка и, нагнувшись, спросил: – А плавать умеете?
– Зачем нам плавать, товарищ лейтенант? Мы ж десантом, на броне, товарищ лейтенант.
Из переднего люка высунулся по плечи механик-водитель.
– Это тебе не амфибия, солдат! – весело крикнул он Хмельнюку. – Мы – подводники. Понял?
Хмельнюк не всё понял.
– Пацанов хотя бы, товарищ лейтенант! – взмолился Хмельнюк и позвал: – Серёжка! Лёвка! Ко мне, живо!
Мальчишки мигом подбежали к танку.
– Вот они самые и есть, товарищ лейтенант, – представил своих подопечных Хмельнюк. – Между прочим, имеют личные боевые заслуги.
– Ишь ты, – прищурившись, сказал лейтенант, разглядывая сверху мальчишек.
– Ладненько… – Он исчез в танке, поговорил с кем-то по радио и опять вынырнул из люка. – Сейчас перевезём.
Их перевезли. На плавающем автомобиле. Обидно, конечно: перебраться на амфибии – не диво, а вот по дну речку форсировать да ещё в танке – об этом только мечтать можно!..
– Давай, давай, пехота, если есть охота! – заторопил шофёр. – И так опаздываем. Уйдёт кухня, как пить дать уйдёт!
Какой солдат кухню упустит? Нет такого солдата.
– Курс на полковую кухню! – скомандовал Хмельнюк, будто приказывал атаковать высоту 101,5.
Через полчаса машина остановилась в густом кедраче, поблизости от походной кухни. Крышка была поднята, как танковый люк. Солдат в синем халате, перегнувшись над краем люка, чистил котёл.
Шофёр протяжно свистнул и приуныл. Хмельнюк пошёл искать повара. Он спал под деревом.
– Разрешите обратиться! – гаркнул Хмельнюк. От такого крика и мёртвый пробудится.
– Носит вас где попало, расходу не напасёшься, – сонно морщась, проворчал повар.
– Так, Василий же Степанович, – почтительно объяснил Хмельнюк, – мы ж выполняем боевое задание. И опять же, будьте так ласковы, с пацанами задержались.
– С какими ещё пацанами? – мрачно переспросил Василий Степанович и уселся.
– Хлопцы! – зычно позвал Хмельнюк.
Подошли пленные и шофёр.
– А пацаны где? Эй! Живо сюда!
– Спят они, – сказал шофёр.
– Спят они, Василий Степанович. Вы уж покормите нас, будьте так ласковы, а пацанов, как проснутся.
Василий Степанович крикнул помощнику:
– Выдай им расход! Две порции оставить. Пацаны тут ещё… А какие пацаны, откуда?
– Та наши, Василий Степанович, гарнизонные. Лёвка и Серёжка.
– Какой Серёжка? Их у нас полдесятка, не меньше.
– Старшего лейтенанта Мамонтова сынок.
Василий Степанович протёр глаза кулаками, встал, кряхтя, на ноги.
– Пойду погляжу на этих героев. Мамаш, наверное, до инфаркта довели. Заблудились?
– Так точно, Василий Степанович. Та вы не беспокойтесь. В гарнизоне уже знают. Всю ночь переполох там стоял, тайгу от пенька до пенька обшарили, не нашли, а мы на них сами наткнулись.
– Шалопаи, – процедил Василий Степанович и пошёл к машине.
Не успел Хмельнюк и полпорции съесть, как повар возвратился:
– Чего языком мелешь? Какие пацаны? Нету в кабине никого.
Хмельнюк поперхнулся:
– Как – нету?
ШИБЕНИКИ
Ребята хотели идти к кухне, куда звал их Хмельнюк, но тут Серёжка увидел вдруг сразу несколько парашютистов в небе.
– Один, два, три… пять!..
– Шесть, семь! – подхватил Лёвка. – Гляди-гляди, сюда летят!
Казалось, что парашютисты сядут прямо на деревья.
Мальчишки, не сговариваясь, припустили по лесной дороге. Она вывела их на опушку.
Впереди расстилалась бескрайняя низина, заросшая изумрудной, травой. Вдали трава была голубой и синей, в белой гречишной кипени.
– Море! – восторженно закричал Лёвка и потряс над головой автоматом. – Море!
Серёжка замер. Так вот оно какое, море. Настоящее, с кораблями. Множество их, самых разных, полным ходом шли к берегу.
Морская армада хотела захватить плацдарм. А с неба навстречу морскому десанту опускался воздушный. Парашютисты плыли уже совсем низко. По траве, как от облаков, скользили фиолетовые тени.
Лёвка случайно оглянулся и толкнул Серёжку:
– Погоня!
Из леса выезжали легковые машины. Они круто разворачивались, дверцы распахивались. И сразу выросла толпа офицеров и генералов.
– Прячься! – шепнул Серёжка.
Они нырнули в густую траву, отползли подальше от дороги и осторожно высунули головы. Офицеры и генералы даже не смотрели в их сторону.
Зелёное поле побелело от парашютов. Солдаты в комбинезонах гасили пышные букеты куполов, на бегу сматывали их.
Одна за другой взлетели, рассыпая жаркие хвосты, сигнальные ракеты.
Небо загудело с такой силой, что задрожала земля. Несметное множество самолётов парило над лесом. Из самолётов посыпались десантники. Всё пространство над головой покрылось белыми хлопьями. Словно налетела среди лета снежная буря.
Закружила, завьюжила, устлала землю пушистым снегом.
За первой волной самолётов появилась вторая, затем третья.
– С прицепами! С прицепами! – завопил Серёжка.
Самолёты вели на буксире толстопузые планёры. Планёры отцепились и, описывая плавные круги, начали снижаться.
Мальчишки, забыв об осторожности, встали на колени. Было чему дивиться. Солдаты выкатывали из планёров пушки, миномёты, пулемёты. Из брюха других крылатых вагонов сами выезжали танки, бронетранспортёры, самоходные пушки. Целое войско спустилось с небес на землю. И двинулось к морю, чтобы не допустить захват нашего берега.
Вражеская армада была уже близко. Тупорылые десантные баржи под огневым прикрытием крейсеров и эсминцев ползли жуками к берегу.
Всё вокруг стрекотало, ухало, гремело. Как на настоящей войне в кино.
Мальчишки в страхе припали к траве, защищая головы руками.
Громоподобный рёв прокатился над долиной и в ярости забился в дальних сопках. Могучая сила оторвала мальчишек от спасительной земли, зажала в стальные объятия – и понесла. Глаза зажмурились так плотно, что не было сил открыть их.
Что-то тяжело и надрывно хрипело в уши, а тиски сжимали тело, мешая дышать. И вдруг всё кончилось. Неведомая страшная сила внезапно исчезла, и обмякшие, истисканные мальчишки мягко шлёпнулись на землю. Но тотчас загремело опять. Потише, да не менее грозно:
– Шибеники! Дезертиры! Дурни несчастные!
Хмельнюк, багровый, потный, таращил глаза, потрясал кулаками и орал:
– С ума посходили! В самое пекло полезли!
Странно: рассвирепевший, бранящийся на чём свет стоит Хмельнюк подействовал успокаивающе. Мальчишки поднялись на ноги и украдкой посмотрели на море.
Вражеская армада поспешно удирала в открытое море. К берегу проскочили всего лишь три десантные баржи. Они стояли с откинутой кормой-сходней, как развалившиеся корыта. Над побережьем звенело победное «урр-ра!».
Хмельнюк увидел командирскую группу и ещё больше заволновался.
– Надо тикать. Начальство тут настоящее, не имитация какая-нибудь. Врежут на полную катушку – и будьте так ласковы! А ну, за мной!
Он схватил мальчишек за руки и потащил в лес.
Закрытый грузовик быстро мчался по таёжной дороге. В кабине, зажатые между шофёром и Хмельнюком, сидели Лёвка с Серёжкой. После всего пережитого и сытного обеда клонило ко сну. Головы тыкались подбородками в грудь, словно мальчишки во всём соглашались с Хмельнюком.
– Ох и шибеники! Надо же такое! В самое пекло полезли! А если б то справдишний взрыв? Мне – выговор? А то и, будьте так ласковы, пять суток гауптвахты? У-у, шибеники!
«Что такое – шибеник?» – хотелось спросить Серёжке, но не было сил ни поднять голову, ни пошевелить языком. В ушах шипело: шиб-ши, шиб-ши, шиб-ши…
Слово «шибеник» в переводе с украинского значит – сорванец. Шибеники – сорванцы. А сорванцы – это сорванцы.
Глава четвёртая
БЕЛЫЕ НОЧИ И «ЧЁРНЫЕ» ДНИЖил да рос Серёжка на Дальнем Востоке в таёжном военном гарнизоне и вдруг – приказ:
«Откомандировать старшего лейтенанта-инженера Мамонтова П. Н. на курсы усовершенствования офицерского состава. Со всех видов довольствия снять, из списков части исключить».
Исключить – это не в наказание. Здесь «исключить» означало, что отец, а следовательно, и Серёжка уже не вернутся обратно в гарнизон.
Пришлось срочно собираться в путь далёкий, через всю страну, от Тихого океана до Балтийского моря. Было решено, что, пока отец будет совершенствоваться на курсах, мама с Серёжкой поживут у бабушки в Ленинграде.
Что творится в доме, если кто-нибудь из штатских вздумает отправиться из Москвы в Смоленск! Почти кругосветное путешествие! Неделю снаряжать будут всей роднёй! От Москвы до Смоленска триста девяносто два километра. На Дальнем Востоке это вообще как пригородная прогулка. На Дальнем Востоке и тысяча километров за расстояние не считается. Тем более у военных. У них переезд – обычное дело, даже семьёй, в полном составе. Жизнь у военных походная, вечная перемена мест. Беспокойная жизнь, трудная, интересная.
Серёжка ходил именинником. Все ребята завидовали ему: на Ту-104 полетит! Крейсер «Аврору» увидит! Гулять день и ночь будет: все знают, что в Ленинграде ночи необыкновенные, белые ночи.
БЕЛЫЕ НОЧИ
Великое дело – появиться на свет в небе. Родился Серёжка в вертолёте и чувствовал себя в Ту-104 превосходно. А мама… Серёжка держал её за руку, когда спускались по трапу на ленинградскую землю.
Бабушка, трижды перецеловав всех, утёрла слёзы и спросила:
– Как же вы долетели?
Наивный вопрос! Очень просто: высота шесть тысяч метров, скорость семьсот пятьдесят километров в час, две посадки – в Хабаровске и Москве.
Мама скромно ответила белыми губами:
– Серёжа долетел хорошо…
И присела на чемодан.
Все пассажиры-дальневосточники уехали автобусом. И с других самолётов уехали автобусом. Но, когда мама «отошла» после перелёта, Серёжку повезли в легковом автомобиле «Волга». Таких машин Серёжка не видел ни разу в своей жизни. В гарнизоне из легковушек только ГАЗ-67, или попросту – «газик». И все машины выкрашены в одинаковый зелёный цвет, для маскировки. «Волга» была тоже одноцветная, белая, но с чёрными шашечками.
– Это такси, – объяснил папа.
Серёжка удовлетворённо кивнул. Он сразу догадался, почему такая «Волга» называется такси. У одного офицера-охотника была собака по имени Такса, тоже белая с чёрными пятнышками.
Серёжка вспомнил свой гарнизон, ребят. Хорошо там жилось… Взгрустнулось даже. Но тут машина въехала в город, какие только в кино бывают. Дома – выше казарм. Куда там – казарм. Выше сопок! Улицы шире полкового плаца. Каналы, мосты, набережные.
На набережных гуляли юноши с гитарами. По Неве плыли весёлые пароходики, заполненные народом. Веселье царило и во дворе бабушкиного дома. Серёжка сразу захотел на улицу, но его спешно, как по команде «отбой», уложили на диван.
– Спи, внучек, спи, – ласково сказала бабушка. – Сейчас глубокая ночь. Не смотри, что небо белое.
А какой тут сон, когда за окнами светло как днём! Книжки листать можно.
Белые ночи бывают на Крайнем Севере и в Ленинграде. Много недель в городе не зажигают на улицах фонарей, в домах почти не включают электрический свет, машины ездят без сигнальных огней.
Только уснёшь, подниматься впору: на смену заре вечерней утренняя пришла.
Серёжка долгое время не мог привыкнуть к белым ночам. А когда наконец привык, ночи потемнели, стали нормальными: со звёздами, луной, уличными фонарями, автомобильными фарами. Обыкновенные ночи.
Но дни наступили необыкновенные. Бабушка возила Серёжку по всему городу. На все главные площади, ко всем знаменитым памятникам. И к дедушке, на Пискарёвское мемориальное кладбище, где спят вечным сном герои обороны Ленинграда. Девятьсот дней и ночей бились они с фашистами. Голодали, умирали от ран – и бились. До победы. Поэтому Ленинград – город-герой.
Бабушка называла Пискарёвское мемориальное кладбище «Пискарёвкой». А голос её, когда она произносила это слово, делался совсем грустным. Серёжка не понимал – почему. Ничего в нём не дрогнуло и когда они вышли из автобуса напротив высоких строгих ворот, за которыми лежали внизу плоские холмы. Их было много, не сосчитать, и все они тянулись рядами к тёмной стене вдали, где возвышалась бронзовая печальная женщина.
На холмах не было ни обелисков со звёздами, ни каменных плит. Лишь скромные таблички с цифрами. Цифры Серёжка уже знал и подметил, что надписи почти одинаковые: 1941, 1942, 1943…
– Это годы войны, – пояснила бабушка и вздохнула. – А сколько под каждым холмом – никто не скажет.
Бабушка остановилась у одной из братских могил с табличкой «1942» и сдавленным голосом сказала:
– Здесь… Клади цветочки, Серёженька. Сам положи.
Серёжка увидел и другие скромные, чуть привятшие букеты, несколько конфеток в простых фантиках, печенье, ломтик хлеба и старую, облезлую куклу, маленькую, пластмассовую.
Серёжка почему-то испугался и прижался к бабушке.
– Тут и дети лежат, – грустно и просто сказала бабушка. – Не доиграли, не дожили… Блокадные дети.
То, что иногда умирают взрослые, Серёжка слышал, но дети!
Всю обратную дорогу к автобусной остановке Серёжка молчал, не отпускал бабушкину руку.
На другой день отправились на Невский проспект. В Ленинграде почти все большие улицы называются проспектами. Такие они длинные и прямые, от горизонта до горизонта просматриваются. А народу на Невском – как в праздники на гарнизонной площади! И все в штатском. Прямо-таки удивительный город. Рассказать бы Гере или даже Сеньке Бородину – не поверят.
Но главное было впереди – экскурсия на «Аврору». Ведь Серёжкин дед служил матросом на этом крейсере, воевал против царя. Штурмом брал Зимний дворец, где жили цари.
Наверное, они только зимовали там…
– А летом жили в палатках? – спросил Серёжка.
Солдаты часто живут летом на вольном воздухе и спят в палатках, а перед холодами обратно переселяются в казармы, на зимние квартиры. Как цари.
Бабушка никогда не бывала в военных гарнизонах и просто не поняла вопроса.
– Сейчас здесь Эрмитаж, картинная галерея, – сказала бабушка.
Картины Серёжку мало интересовали. Ему не терпелось взглянуть на крейсер, который подал сигнал революции.
Они сели в троллейбус, переехали один мост, другой, прошли немного и вдруг оказались перед «Авророй». Шевеля губами и загибая пальцы, Серёжка начал считать орудия. Их было так много – на носу, на корме, вдоль бортов, – что Серёжка сбился. И пальцев на руках не хватило.
– Вот это да-а… – прошептал восхищённый Серёжка. Он стоял в двух шагах от легендарного корабля и очень жалел, что нет рядом Лёвки. Они обязательно перебрались бы по дощатому трапу на крейсер и потрогали пушку, которая стреляла по Зимнему.
А бабушку разве затащишь на «Аврору»? Повела в зоопарк.
– Тут совсем близко, – заверила, но почему-то полезла в трамвай.
Трамваи Серёжке не понравились: звенят, гремят, лязгают хуже гусеничных тягачей. Хоть уши затыкай.
И в зоопарке ничего особенного. Бабушка всё восторгалась фазанами: «Ах какие красивые, какие яркие!»
Подумаешь, невидаль! На Дальнем Востоке фазанов больше, чем кур.
Слон произвёл впечатление: хобот у него, когда вперёд вытянется, будто танковая пушка. И жирафы понравились. Ноги длиннющие, шея как ствол дерева. Забраться наверх – лучшего наблюдательного пункта не надо. Недаром на голове жирафа две шишечки вроде стереотрубы. И выкрашен жираф под камуфляж – пятнами.
Серёжка мысленно примерился, каким образом забраться на наблюдательный жирафий пункт.
Бабушка опять заторопила. Очень ей хотелось показать Серёжке все достопримечательности родного города. Да разве можно осмотреть все достопримечательности Ленинграда!
В нём только мостов больше шестисот. Гранитные, деревянные, чугунные, арочные, висячие. С башнями, скульптурами, старинными фонарями.
Один из мостов держали четыре льва с золотыми крыльями.
– Это сказочные львы, – пояснила бабушка, – грифоны. В древности грифонов считали охранителями золота. Напротив банк помещался, и мост назвали Банковским. В банках хранят деньги и золото, потому и грифонов поставили.
– Как часовых, – сказал Серёжка и подумал, что универсальный клей БФ-6 тоже, наверное, в банках держат. Говорил же Сенька Бородин: такой клей на вес золота…
Бабушка обещала съездить с Серёжкой в Петродворец, фонтаны посмотреть, и вдруг заболела. Примчалась «скорая помощь», увезла бабушку в больницу. Там бабушке сделали операцию, и она так ослабела, что пришлось маме каждый день ездить, кормить бабушку с ложки, как маленькую.
Будто осиротел Серёжка. Целыми днями один. Ленинград – не военный гарнизон, не разгуляешься без взрослых.
Потускнели белые ночи, прекратились увлекательные поездки. Наступили «чёрные» дни.
