Текст книги "Бурное лето Пашки Рукавишникова"

Автор книги: Илья Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Глава четырнадцатая. В бане

Что было! Что творилось! Обалдеть можно! Ребята и девчонки высыпали из приземистого бревенчатого барака кто с чем – с мисками, ложками, поварёшками, кастрюльными крышками.

Они забренчали ими. Они подпрыгивали и так орали, что с соседних тополей ошарашенно взлетела перепуганная стая воронья. Взлетела и заметалась, закаркала, заудивлялась.

А Пашка стоял в середине этой весёлой шумной толпы и чуть не ревел самым постыдным немужественным рёвом.

Он до боли прикусил нижнюю губу и надулся изо всех сил.

Ещё только не хватало разреветься. На радость почтеннейшей публике.

Володька торчал столбом в стороне, ухмылялся и на выручку не шёл.

На его носатой физиономии были написаны гордость и блаженство.

Наконец к Пашке протиснулась Даша, обняла за плечи и гаркнула:

– А ну хватит, обормоты! Довольно! Вам бы только вопить да кошачьи концерты устраивать. Совсем парня оглушили. Затуркали человека. Ишь какие! Пойдём, милый!

И увела Пашку в дом.

В полутёмном прохладном бараке вдоль стен тянулись дощатые нары, как в теплушке, только в один ярус, покрытые разноцветными одеялами и пузатыми матрацами с соломенными потрохами.

Посреди стоял грубо сколоченный длинный стол. Потолка не было – сразу стропила из толстенных брёвен и крыша.

Здесь было уютно и тихо.

– Вот твоё место, – сказала Даша. – Мы, как приехали, сразу тебе постлали. Будешь рядом с Володькой спать. А мы с девчонками там.

Она показала на низкую дощатую перегородку.

– Ну, мытарь, теперь всё. Кончились твои приключения. Это твой дом.

Пашка молчал. Ему было хорошо здесь, но говорить он боялся – в горле ещё стоял плотный шершавый ком.

«Ишь, как заумилялся, слабак», – свирепо ругнул себя Пашка и выдавил:

– А этот… Лисиков где?

Даша сразу нахмурилась. Полные губы её сжались, стали жёсткими и прямыми. Глаза потемнели.

– Нет его. Звонить в Ленинград уехал. Из Иртышгорода хлопочет всё, хлопотун. Уехать хочет. Не по вкусу ему здесь. Ну, да с ним ещё разговор впереди. Ты не бойся.

– Я не боюсь.

Пашка поднял голову… Прямо взглянул Даше в глаза. Он и вправду ни капельки не боялся. Ещё чего! Пусть Лисиков боится.

Ему было просто противно.

Подумал, как он встретится с гладким сытым Лисиковым, с этим тихим подлецом, и стало противно.

Как он поглядит ему, Пашке, в глаза? Что скажет? Вернее, что придумает? Вот Пашка знал точно, что он скажет Лисикову. Уж эти слова сто раз повторены. Он ему скажет:

«Ты очень плохой человек, Лисиков. Ты настоящий подлец. Первый раз такого настоящего подлеца вижу».

И больше не скажет ему ни слова. Никогда больше в жизни. Даже если когда-нибудь окажется с Лисиковым на необитаемом острове. Лучше говорить разучится, чем скажет.

И сразу же перед глазами замелькали, как кадры кино, всякие забавные картинки. Так всегда бывало, когда в голову неожиданно заскакивала какая-нибудь бредовая мысль.

Вот они с Лисиковым на необитаемом острове. Кокосовые пальмы, песок, обезьяны, синие волны. Пашка смотрит вдаль. Вот Лисиков умоляет его на коленях, ему хочется поговорить, но Пашка (руки сложены на груди, взгляд суров) непреклонен. И вот у Лисикова начинает расти хвост, он с отчаяньем трясёт им, пушистым и жёлтым, перед Пашкой, но тот (руки за спиной, взгляд опять же вдаль) непреклонен.

Затем быстрые, стремительные кадры: Лисиков скачет по деревьям с макаками, висит на хвосте, что-то верещит – он доволен, он счастлив, он среди своих.

И когда приходит корабль, Пашка с достоинством вступает на борт.

– Ведь вас было двое? – подозрительно спрашивают его.

– Уж не думаете ли, что я его съел? – насмешливо отвечает Пашка. Он показывает на верхушку пальмы. Там гримасничает Лисиков, скребёт ногой макушку.

– Второй нашёл своё место, как видите, – говорит Пашка.

– Но как же вы? Как вы сохранили человеческий облик? – интересуются все.

Пашке уже надоела эта игра.

– А я, – сказал он вслух, – каждый день по утрам пел песню про серенького козлика.

– Зачем? – изумилась Даша.

Пашка вздрогнул от неожиданности и засмеялся.

– Затем, что спасался. Чтоб хвост не вырос, – крикнул он и вышел на двор. Он успел заметить, как Даша тревожно покачала головой, и совсем развеселился.

Под навесом ребята топили соломой громадную печь.

На печи попыхивала, густо булькала гречневая каша в чугунном котле метрового роста.

К Пашке никто не приставал с расспросами, разговаривали так, будто он просто отлучался на немного по своим делам и теперь вернулся.

Это было как раз то, что надо.

Пашка тоже стал топить печь.

Странно, говорят: вспыхивает, как солома. А на самом деле, если в огонь сунуть много соломы, он погаснет. Оказывается, это не простое дело – топить соломой. Её надо ворошить кочергой, приподнимать, потряхивать. Только тогда появляются в просветах языки пламени, и уже после этого солома сразу вспыхивает и с гудением вся моментально сгорает.

Утроба у печи ненасытная. А котёл огромный…

Поели каши. Очень вкусной, с дымком, горячей и сытной.

Потом к бараку подошёл самосвал, все обрадовались, засуетились, забегали, пошвыряли в кузов небольшие узелки, полезли сами.

Володька подхватил Пашку под мышки, поднял, и сразу несколько рук вцепились в него, втащили в грузовик.

– А куда? Куда едем-то? – спрашивал Пашка.

– В баню! В баню! Ух, попаримся! Ух, помоемся! Ах, как прекрасно!

Ехали довольно долго.

Самосвал швыряло на ухабах, все толкались, падали друг на друга и горланили замечательную песню с таким припевом:

 
Город Николаев —
Шпалпропиточный завод.
Вот идёт мальчишечка.
Мальчишечка идёт.
Он идёт-ругается
На свою судьбу-у-у,
Сам себе говорит:
В баню не пойду!
 

И дальше очень смешные слова про упрямого грязнулю-мальчишечку и его подругу.

Слова были не очень-то умные и даже глупые, но Пашка всё равно подтягивал во всё горло, старался всех перекричать. Но все старались тоже, и это было очень трудно – их перепеть, такие горластые.

Пашка стоял у самой кабины.

Ветер рвал куртку, трепал волосы.

Было тесно. Пашка чувствовал крепкие спины и локти со всех сторон. Было так здорово, как только может быть.

Самосвал подъехал к покосившейся, чёрной, вросшей в землю избушке и остановился.

Это и была баня.

Пашка никак не мог разобраться, что его поразило в ней с первого взгляда. Потом понял и удивился – в бане не было окон, а только узкие щели под самой стрехой.

Володька наломал себе пушистый берёзовый веник, и все тоже стали ломать.

– Во, Пашка, гляди: яркое проявление стадного инстинкта. А что в бане будет! Ведь если мы с тобой мыться начнём, они беспременно все догола разденутся, увидишь, – заявил Володька.

– А ты не начинай. Ходи немытой, зато яркой личностью.

Электричества в бане не было.

– Темно, как у негра в желудке, – проворчал Володька.

– Везде-то ты побывал, – ответил тот же ехидный голос. И все ужасно развеселились. Володька тоже смеялся.

– Два ноль в вашу пользу, – признал он, – но ещё не вечер. Матч продолжается.

Никогда ещё Пашка не мылся в темноте. Очень это было забавно.

У кого-то утащили деревянную шайку, а человек с намыленной головой тычется во все стороны, как слепой, хватает кого попало.

– Братцы, – кричит, – не погубите, щиплется мыло-то!

Кто-то на кого-то сел. Снова переполох, визг, крики.

И всё это гулко, как в бочке.

А со двора девчонки кричат, торопят. Им тоже мыться охота.

Вода здорово пахла бензином. Её привозили с Иртыша, больше чем за сто километров, в бензовозах.

Бензин сольют, потом наберут воду. Так что это была смесь. Воды побольше, бензина поменьше.

Володька пыхтел рядом, плескался, охал, хлестал веником себя и Пашку особым хлёстом – с потягом.

Берёзовые листья были клейкие, лапа у Володьки – дай бог! – тяжеленная: Пашка увёртывался и поскуливал.

– Я ж колодец у барака видел, – сказал он, кряхтя, – чего там не моются?

– Во, чудак! Там вода такая жёсткая, что волосы известковыми сосульками застывают и ломаются с хрустом. Знаешь, как это место раньше называлось?

– Как?

– Голодная степь, вот как. Тут, брат, большое преимущество есть перед другими местами. Утонуть трудно. До ближайшей лужи, говорят, километров двадцать.

Глаза уже немного привыкли к темноте. Сквозь клубы пара, как призраки, мелькали голые парни.

Пашка намылил голову и только собирался смыть, вдруг видит – в его шайке стоят чьи-то ноги.

Кто-то сидит на верхнем полке и держит свои ножищи в Пашкиной чистой шайке.

Ну, это уж было верхом нахальства!

Пашка ужасно рассвирепел.

– Эй ты! – заорал он. – С ума, что ли, сошёл? Не видишь, куда ноги суёшь? Вынь их сейчас же из моей шайки, а то…

И осекся. И смолк. И челюсть у него стала потихоньку отваливаться.

На верхней полке сидел Лисиков. Собственной персоной.

Как он туда попал, было непонятно.

«Ведь он же с нами не ехал, – подумал Пашка, – он же в Иртышгороде. Значит, и тут обманул…»

Голый Лисиков застыл, будто из камня сделанный.

Он глядел на Пашку, как на привидение.

А Пашка сквозь пар глядел на Лисикова. На толстенького, белокожего подлеца Лисикова.

«Хвоста ещё нет. Ещё не вырос у него хвост», – совершенно серьёзно подумал Пашка.

В груди у него захолодело.

«Это сердце у меня холодеет, – подумал он. – От презрения. Я гляжу на него с холодным сердцем».

Пашка почувствовал, что весь он, как сжатый кулак.

– Не узнаёшь? – спросил он у Лисикова. – Думал, я навсегда пропал-затерялся?

Лисиков молча прижимал к груди мочалку. В глазах его плескался страх.

Оглянулся Володька. Брови у него поползли вверх.

– Так вот ты где, оказывается, любитель мартовского пива?! Совесть отмываешь? – тихо спросил он.

Они долго глядели друг другу в глаза.

Молча глядели.

Потом Володька сказал коротко и твёрдо:

– Уходи. Чтобы глаза мои никогда тебя больше не видели. Иначе будет тебе очень плохо.

Лисиков как-то странно пискнул и забормотал:

– Мыло ведь… как же я – намыленный… Я же не хотел… Братцы, это не нарочно вышло… Я, ей-богу…

В бане вдруг стало тихо-тихо.

В парном полумраке виднелись строгие серьёзные лица. Они казались тёмными и суровыми, как на старинных иконах. Не лица, а лики.

Ребята глядели на Лисикова непрощающими глазами.

– Может, тебе шею намылить? Помочь? – предложил Володька.

Лисиков дёрнулся, суетливо стал спускаться с полки.

Семенящим шагом прошёл к двери, оглянулся напоследок, вслушался в тишину, хотел что-то сказать, но не сказал и вышел.

Больше Пашка никогда его не видел. Лисиков удрал.

Он торопливо мелькнул в Пашкиной жизни, оставил свой нечистый след и сгинул.

Пашка впервые в жизни столкнулся с настоящей подлостью.

Это было неприятно. Но, как всё в жизни, это было поучительно.

Просто Пашка стал чуточку опытней и умнее.

Он так и не сказал Лисикову свои суровые слова. Но Пашка не жалел об этом. Что слова? Иной раз достаточно и взгляда!

Глава пятнадцатая. Джамал

На огромной, чуть поменьше футбольного поля ровной площадке громоздились жёлтые горы пшеницы.

Трещали невиданные механизмы – швыряли в воздух тугой длинной лентой зерно.

Лента упруго колебалась, золотистым туманом висела в воздухе полова, а зерно – крепкое, литое – сухо шуршало.

Люди бродили в нём по колено, с широкими, как у дворников зимой, лопатами. Одни сгребали его в кучи, другие эти кучи разбрасывали, рассыпали по утрамбованной земле ровным слоем.

Это место называлось ток.

Самое главное место в колхозе.

– Кепка у тебя есть? – ещё дома спросила у Пашки Даша.

– Нету.

– Легкомысленная ты, Пашка, личность!

Даша ловко сделала из газеты островерхий шлем. Нахлобучила его на Пашку.

– Вот тебе будёновка. Носи и не снимай, а то мигом получишь солнечный удар, – сказала она.

– По голове? – удивился Пашка.

– А то по чему же? Ясное дело, по голове. Солнечные удары по уху не бывают. Только по голове.

Пашка усомнился.

Прохладное ленинградское солнце по голове никогда не било.

Оно ласково гладило, и это было приятно.

Но на току все его сомнения быстро улетучились.

Солнце ощутимо давило на плечи. Это было совсем другое, непривычное солнце – огромное, раскалённое добела.

Воздух плавился и дрожал.

Во все стороны, куда ни погляди, лежала ровная, как стол, степь.

Казалось, что стоишь посреди гигантского жёлто-зелёного блюдца.

Точнёхонько посредине ровного круга с чуть поднятыми у горизонта краями – блюдце и всё тут.

Вдали ползали, как красные жуки по бумаге, какие-то машины.

– Комбайны, – догадался Пашка, и у него захолонуло сердце от этого невиданного простора, от этой широченной щедрости земли.

Если пшеница – так целыми горами, если солнце то как раскалённый чугун, если поле – то до края неба.

Где ещё увидишь такое?!

На току веяли, перелопачивали – сушили зерно.

Машина за машиной, волоча за собой дымные хвосты пыли, лихо подкатывали к току.

Усталые, загорелые дочерна, просолённые жарким потом шоферы вываливали пшеницу, а сами укатывали обратно – в гудящую яростной работой даль.

Другие машины подходили под струю зернопульта, грузили на стальные спины сухое, стекловидное зерно, везли его на элеватор.

Но во всём этом Пашка разобрался потом – откуда, куда и зачем.

Потом, когда он просыпался по утрам от стона усталых девчонок. Девчонки уставали больше парней. Некоторые даже потихоньку плакали, с трудом разжимая по утрам задеревеневшие от лопаты пальцы.

И Пашка, кряхтя, долго шевелил пальцами, махал руками, пока они снова не становились живыми и гибкими.

Это было потом.

А поначалу он стоял растерянный, ошеломлённый всем этим движением, солнцем, зерном, жаркой работой, грохотом.

Он подбегал к каждой машине – а вдруг в ней отец?

Отца не было.

Вообще машин с ленинградскими номерами не было.

Обидно! Со всей страны работали здесь машины, а ленинградских не было.

Пашка неуверенно взял лопату, повертел её в руках, стал ковырять ближайшую кучу зерна.

Стоять без дела было неудобно. Просто невозможно было бездельничать на току.

Здесь работали все. Вкалывали на совесть.

Недалеко от Пашки стоял босиком на широком деревянном помосте, запряжённом в огромного тяжелоногого коня, черномазый мальчишка с раскосыми глазами. Нещадно стегая коня, мальчишка гонял помост по зерну, разравнивал его.

Он носился, как по снегу на санях.

Мальчишка был на вид Пашкин ровесник.

Он стоял на своей странной колеснице, уверенно расставив кривоватые ноги, откинувшись, сжимая в руках вожжи.

И с гиком гонял по кругу.

Было видно, что мальчишке всё это очень нравится.

С лошадиной унылой морды летели клочья жёлтой пены. Шкура взмочена. Бока ходили ходуном – конь дышал тяжело, со всхлипом.

А мальчишка, кося на Пашку глазами, знай себе носится.

Пашка, конечно, сразу догадался, что все эти гики, молодецкие посвисты и лихие позы предназначаются ему, Пашке.

Чтоб глядел и завидовал. И понимал свое ничтожество и маленькое место на этой горячей земле.

Пашка разозлился. Он отвернулся с равнодушным лицом, хотел небрежно сплюнуть, да спохватился – неловко было плевать на зерно. Всё равно что на хлеб плюнуть.

– Ишь, гусь лапчатый! Хвастун кривоногий, – пробормотал Пашка, – подумаешь, разъездился тут, будто другие так не могут. Велика сложность – кобылой править.

Он отвернулся и потому не видел, откуда выскочил человек в пропотевшей солдатской гимнастёрке, в трусах и кирзовых сапогах.

Пашка услыхал гневный крик, обернулся и успел с удовлетворением заметить, как человек в странном наряде увесисто треснул мальчишку по шее. Хрясь! Отнял вожжи и что-то стал горячо говорить по-казахски.

Человек махал руками, как мельница.

Любому понятно – ругается.

Он показывал на тяжко опадавшие бока коня, и Пашка догадался: человек ругает мальчишку за то, что тот загонял животину.

Мальчишка стоял понурившись и молча потирал шею – видно, влепили ему от души.

Полуодетый человек распряг лошадь, крепко обтёр ей широченной ладонью спину и бока, потрепал ласково по морде и ушёл.

Конь побрёл в одну сторону, а его мучитель в другую.

И такой у них был удивительно похожий унылый вид, что Пашка не выдержал и рассмеялся.

Мальчишка услыхал, мгновенно, будто только этого и ждал, обернулся и направился к Пашке такой особой хищной походкой.

И Пашка понял, что сейчас будет драка. Потому что с миром такой походочкой люди не приближаются.

Глаза у мальчишки ещё больше сузились – только поблёскивающие щёлочки остались на прокалённом солнцем лице.

Был он голый, в одних выгоревших широких трусах.

Пашка отметил, что мальчишка жилистый и, наверное, драчливый, как козёл, судя по приплюснутому, чуть искривлённому носу.

Опытному человеку сразу понятно, что носу этому доставалось крепко и не один раз.

Мальчишка подошёл к Пашке вплотную.

– Смеёшься? – прошипел он.

– Ага. А что? Нельзя?

– Плакать хочешь?

– Нет. Не хочу.

– Сейчас, сейчас плакать будешь!

Пашка намётанным глазом подметил, что мальчишка уже примерился двинуть его в ухо, и тоже напрягся, приготовился дать сдачи.

Он быстро огляделся, не смотрит ли кто из взрослых, и вдруг… разжал кулаки, улыбнулся и уселся на куче зерна. В то короткое мгновение, когда он, полный решимости драться до конца, оглянулся, глаза его вновь увидели щедрый, грохочущий, раскалённый ток, и бескрайнюю степь и бледное, выгоревшее небо. И он подумал, что они с этим мальчишкой просто дураки, и ещё он подумал, что не стоило ехать через всю страну сюда, в этот удивительный край, чтоб без всякой причины подраться с первым же встречным.

Мальчишку до того поразили непостижимые Пашкины действия, что он тоже опустил сжатые в кулаки руки и осторожно приоткрыл рот.

– Чего это ты уселся? – подозрительно спросил он.

– Да так, захотелось, – ответил Пашка и вдруг спросил участливым голосом: – А ты что – псих?

– Почему это? – удивился мальчишка.

– А чего ж ты на живых людей с кулаками бросаешься.

– Это ты, что ли, живой люди?

– Ха! А какой же я по-твоему люди? Во даёт!

Пашка от смеха даже лёг.

Мальчишка внимательно и довольно долго разглядывал его, явно озадаченный, потом вдруг фыркнул, хлопнул себя по тощим коленям и тоже захохотал.

Он плюхнулся рядом с Пашкой, а когда отсмеялся, спросил:

– Откуда ты такой взялся?

– Из Ленинграда я, из Питера.

– Ну?! Во чудила, чего ж ты сразу-то не сказал? Ой, как нехорошо, понимаешь, могло получиться, ой, как нехорошо!

– Что нехорошо?

– Да как же! Гость, понимаешь, приехал, из самого Ленинграда приехал, а я б ему в нос, я б ему навешал!

– Ну это ещё неизвестно, кто кому навешал бы, – проворчал Пашка, но мальчишка на эти слова не обратил внимания, он поглаживал Пашкину руку, осторожно дотрагивался до него пальцами, будто боялся, что тот вдруг исчезнет, как видение, как мираж.

Мальчишка расплылся в улыбке – прямо-таки до ушей.

Белейшие редкие зубы торчали у него во рту вкривь и вкось, как пьяные. И от этого лицо делалось чуть забавное и очень доброе.

– То-то я смотрю, понимаешь, ты какой-то не такой, – сказал он.

– А какой?

Мальчишка неопределённо повертел в воздухе пальцами.

– Не знаю. Не такой. Это хорошо и даже замечательно. Джамал меня зовут, а тебя?

Джамал говорил с небольшим акцентом и оттого казался чуточку таинственным, как иностранец, непохожим на других мальчишек, которых Пашка знавал.

– Ты тоже какой-то не такой, а зовут меня Пашка.

– Вот, понимаешь, замечательное дело! Ты не такой, я не такой, мы не такие, вы не такие. Ты – Пашка, я – Джамал, – скороговоркой проговорил мальчишка и снова залился счастливым смехом.

Очень он нравился Пашке.

Они сидели рядышком и молча улыбались, и им было хорошо вдвоём.

И Пашка чуял: Джамал ему уже не просто посторонний человек.

Что-то в нём было такое, что-то подсказывало: человек он надёжный и добрый.

И ещё Пашка чуял: дружить с ним будет интересно и, может быть, вот сейчас, в эти минуты она и рождается – дружба.

Она совсем ещё маленькая, вот такая – с мизинец, но если с ней обращаться по-хорошему, не грубо, а осторожно, она вырастет и окрепнет.

Глава шестнадцатая. Пашка – лихой кавалерист

Молчать дальше было уже довольно глупо, и Пашка спросил:

– За что он тебя треснул-то? За коня, наверно?

– Угу! Только она не конь. Она кобыла. Он мне правильно дал. За дело. Я, понимаешь, очень лошадей люблю, потому так говорю. И он тоже очень. Люблю скакать! Эх! А ты?

– Не знаю. Наверное, это здорово. Только я никогда не пробовал.

– Что-о-о?!

Джамал с таким изумлением вытаращился на Пашку, будто тот не человек, а марсианин или там лунатик какой.

– Как сказал? Никогда в жизни, сказал?

– Ага.

– Никогда-никогда?!

Джамал вскочил. Заметался.

– Слушай, дорогой, ну как же ты, а?! Никогда в жизни, а? Ой, что ж это! Скорей! Скорей пойдём! Какой бедный! Какой несчастный, понимаешь!

Он чуть не плакал от жалости и участия к Пашке.

Дотрагивался. Гладил по плечу. Помог встать, как больному.

И такая неподдельная, искренняя жалость и тревога была в его глазах, что Пашка всерьёз забеспокоился.

Как-то никогда раньше он особенно не страдал от этого своего жизненного упущения.

Не ездил – и ладно. Ему и в голову не приходило расстраиваться по этому поводу.

Но тут он почувствовал, что это, должно быть, очень плохо.

Это просто ужасно.

Если на тебя смотрят такими глазами и чуть не плачут от жалости к тебе – есть от чего забеспокоиться.

– Подумаешь, – нерешительно сказал Пашка. – Я и на мотоцикле, и на машине, и на глиссере…

– Что ты говоришь! – с ужасом закричал Джамал. – Что ты такое говоришь, такие глупые слова, понимаешь! Зачем мотоцикл! Зачем машина! Фу! Надо на коне! Скорей!

– А зачем?

– Ой, люди! Что он говорит?! Какой же ты человек, понимаешь? Какой бедный человек! Ах! Ах!

Он опять заметался, вцепился в Пашкин рукав и поволок его к той самой кобыле.

Она уныло щипала пыльную, жёсткую траву.

«Вокруг зерна горы, а она траву жрёт, вот дура-то», – подумал Пашка.

Он глядел на неё с боязливой неприязнью.

Джамал пританцовывал на месте от нетерпения.

Он опасливо поглядывал куда-то назад и потирал при этом прибитую шею.

Наконец решился, отчаянно махнул рукой и закричал:

– А, шайтан! Не могу я! Никогда в жизни человек, а?! Дурак и то поймёт. Полезай! – И подставил Пашке сцепленные у живота руки.

Делать было нечего.

Пашка почувствовал: откажись он и всё! Никогда ему не подняться в Джамаловых глазах, хоть десять подвигов совершай.

И он отчаянно вцепился в жёсткую, пыльную гриву кобылы, подпрыгнул и взгромоздился на горячую, живую лошадиную спину.

Седла не было. Пашка сидел охлюпкой. Кобыла стояла совершенно спокойно. Только иногда прядала ушами да вздрагивала всей кожей, будто хотела согнать Пашку, как надоедливого слепня. Пашка гордо выпрямился – ничего. Он почувствовал себя кочевником, скифом и красным кавалеристом одновременно.

«Хе, подумаешь, ничего страшного. Как на стуле», – подумал он.

– Иэ-эх! – раздался пронзительный вопль Джамала. – Пришпорь её, Пашка! – орал он. – Давай, давай!

Пашка послушно стукнул голыми пятками в гулкие кобыльи бока.

И тогда она понесла.

Она бежала ленивой тряской рысью, но Пашке показалось, что он летит птицей.

Задним местом он чувствовал лошадиный острый хребет, и это уже не было похоже на стул.

Скорее это было похоже будто сидишь верхом на заборе.

Он стукнул пятками ещё раз, чтобы она остановилась.

Но в кобыле, видно, взыграло ретивое.

Она вдруг резко повернула и поскакала на кучу зерна.

Это были самые лучшие, самые достойные минуты Пашки-кавалериста.

Когда лошадь начала взбираться на гору зерна, сидеть на ней стало очень удобно. Спина у кобылы немного прогнулась, острый хребет спрятался. Пашка выпрямился и окинул орлиным взглядом полководца чисто поле.

«Я сейчас, как Александр Македонский или как Чапаев», – успел подумать он и…

О-о! Дальше стремительно произошло что-то непонятное.

Кобыла вдруг запрыгала вниз какими-то нелепыми скачками, высоко подбрасывая зад. И в такт ей запрыгал на кобыльей спине Пашка.

Потом – раз! – он не удержался и съехал ей на шею, почти на голову, вцепился в гриву изо всех сил, но кобыла вдруг задёргалась, заподпрыгивала ещё чаще, высоко подбросила Пашку, и он соскользнул ей под шею.

Она дышала ему прямо в лицо своей разгорячённой пастью, и запах был не очень-то приятный.

«Зубы-то небось не чистит, кобылья морда», – мелькнуло в Пашкиной голове.

Он даже усмехнулся несуразности этой мысли.

И тотчас почувствовал, что медленно, но неудержимо сползает вниз и сейчас, вот сию минуту, свалится ей под ноги.

А затем… затем удар окованного сталью копыта, хруст костей… брр! Жутко подумать!

От растерянности и страха Пашка укусил кобылу за шею, укусил так, что скулы свело.

Кобыла шарахнулась в сторону, сделала ещё несколько прыжков и вдруг взвилась на дыбы.

Пашка повис у неё под шеей, держась за гриву и дрыгая, как лягушка, ногами.

За этот короткий миг он увидел всё вокруг далеко-далеко.

И степь, и ток, и несущегося к нему, размахивающего руками Джамала, и бегущего за Джамалом человека в гимнастёрке.

Того самого, который обожает костылять по шее любителям быстрой езды.

Лошадь опустилась на передние ноги и стала, как вкопанная.

Пашкины занемевшие пальцы разжались, и он рухнул на землю.

Ноги его не держали, колени мелко тряслись. А степь плавно раскачивалась, будто он плыл на огромных медленных качелях.

Он не запомнил, сколько времени просидел так в оцепенении.

Очнулся, когда его схватил за плечо запыхавшийся Джамал.

– Эй, Пашка! Пашка! Скорей бежим, дорогой! Удирать надо! Там сейчас Карагельды мал-мал голову отрывать станет.

Пашка вскочил, сперва небыстро заковылял. Но когда оглянулся и увидел разъярённого Карагельды, ноги сами понесли его в степь.

Так что ветер в ушах засвистал.

Джамал бежал рядом.

А позади грозил им кулаком свирепый защитник кобыл Карагельды.