Текст книги "Бурное лето Пашки Рукавишникова"

Автор книги: Илья Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава девятая. Новый друг Генка

Проснулся Пашка от нестерпимой жажды.

Губы его запеклись, а язык стал большой и шершавый.

Сильно болела голова. Казалось, в затылок налили свинец. Нет, не свинец, а ртуть. И она тяжко переливалась в затылке, клонила голову назад.

Пашка сразу всё вспомнил. Но плакать больше не стал. И не возмущался больше, не ругал Лисикова.

Всё ему было безразлично.

Он сидел, тупо уставившись в землю, и хотел пить.

Потом вспомнил про пиво, отколупнул ножом железный колпачок и, не отрываясь, выпил всю бутылку.

Вкуса он не почувствовал – так, тёплое что-то.

– Э, да мы, кажется, пивком балуемся, – раздался вдруг удивлённый голос, – пикник на лоне природы. Индустриальный пейзаж и юный алкоголик. Занятно. И современно.

Пашка увидел рядом с собой тапочки. Когда-то, очевидно, белые, а теперь пропотевшие до черноты, запылённые громадные тапочки.

Он медленно поднял голову, скользнув взглядом по измятым, с отвислыми пузырями на коленях брюкам, по чёрной рубахе, по полосатому треугольнику тельняшки на груди и встретился с насмешливыми серыми глазами навыкате.

Человек был молодой, длинноногий, загорелый до орехового цвета, с большущим горбатым носом.

Пашка смотрел долго и равнодушно.

– Налюбовался? – спросил человек и уселся рядом с Пашкой. – И давно ты здесь поддаёшь в одиночестве? – человек звонко щёлкнул себя по кадыкастой шее. – Мальчик загулял. Не рановато ли? Нет, нет! Ради бога! Не подумай, что я хочу ущемить твоё мужское достоинство! Просто ещё рановато. Порядочные люди начинают пить вечером. Утренние алкоголики – отбросы общества. Впрочем, – парень взглянул на солнце, – сейчас уже, вероятно, около полудня. Как ты думаешь?

Пашка молча разглядывал говоруна.

– Ты что, язык проглотил на закуску? Или ты немой?

Пашка молчал.

– Эге, а мы суровы!

Парень засмеялся, взял бутылку и ловко зубами сорвал пробку.

– Надеюсь, ты не откажешь жаждущему собрату? – спросил он.

– Я тебя не звал, – сказал Пашка.

Парень поперхнулся пивом и смешно вытаращил глаза.

– А мы, оказывается, не только суровы, но и немногословны. Люблю ершей. Глотаю их живьём.

– Не подавись.

Парень хлопнул Пашку по спине.

– Ты мне нравишься, ёршик. На, пей.

Он протянул бутылку.

Пашка взял и с трудом, давясь тёплой гадостью, стал глотать.

Пить ему уже не хотелось, пиво снова обрело свой вкус, но он всё равно высосал всю бутылку. До дна. Из принципа.

Парень медленно поплыл в сторону, а тело стало лёгкое и будто чужое.

Пашке стало вдруг весело и хорошо. Наплевать ему стало на всё.

Губы неудержимо разъехались, заулыбались.

– Ну вот, этак уже лучше, – сказал парень и сноровисто выдул остальное пиво. – Тебе хватит, по глазам вижу, – пояснил он. – Эх, пожрать бы теперь. Монета есть?

Пашка вынул трояк.

– Да ты случайно не старик Хоттабыч переодетый? – изумился парень.

– Нельзя, – сказал Пашка. – Тратить нельзя. Не мои.

Парень сник.

– Понимаю. Папа-мама?

– Нет мамы, и папы сейчас нет. Гада одного деньги.

– Вот как? Это уже становится интересным, – медленно проговорил парень и посерьёзнел. Выкладывай, – приказал он, глядя Пашке в глаза.

И Пашка, удивляясь сам себе, своей непонятной и радостной откровенности перед этим незнакомым парнем, выложил ему всё. С самого начала. Ничего не утаивал.

Парень долго молчал.

– Да, брат Пашка, Лисиков-то твой гу-у-сь, – задумчиво проговорил он, – продуманно он тебе сделал, тики-так. Давить его надо. Всех надо.

– Володька ему покажет, – пробормотал Пашка.

– Покажет, говоришь? А как он про эти про все дела узнает? Лисиков ему доложит? Глупый ты ещё. Пашка, салака.

– Ты Володьку не знаешь, он догадается, он из него душу вытрясет! – горячо, сам себя убеждая, выкрикнул Пашка.

Парень поглядел Пашке прямо в глаза. С жалостью поглядел.

– Знаешь, что этот Лисиков скажет? Он им всем скажет, что ты спёр эту паршивую пятёрку, понял? Спёр и отвалил. А может, и ещё что-нибудь придумает. Похлеще. Фамильные мои, скажет, драгоценности увёл малолетний преступник Пашка. Полкило брильянтов. А то с чего бы ему сбегать? Плохо ему было, что ли? И они все поверят. И Володька твой поверит, как миленький. Потому что так ему спокойнее будет жить. Понял? А то – Володька, Володька… Людей ты, Пашка, ещё понимать не можешь, потому что насквозь голубой. Ну да поживёшь – слиняешь. Умнее станешь – Лисиковы научат.

Пашку бросило в жар. Лицо его стало горячим и мокрым. А руки сами по себе ломали, выкручивали пальцы.

– Он может… этот гад всё может… Но разве ж непонятно – на кой мне его пятёрка, разве непонятно? Я же помириться хотел. Неужели Володька не поймёт? – шептал Пашка.

– Как миленький. Уж это ты мне поверь, – подтвердил парень.

Он ещё что-то говорил, но Пашка уже не слышал.

Мысль об этой дикой, ужасной несправедливости была так невыносима, что Пашка изо всех сил желал сейчас взять и умереть. Здесь, на месте.

Ему хотелось закричать так страшно и сильно, чтобы лопнули лёгкие.

– Брось ты убиваться, – услышал он голос парня, – всё это плешь. Наплюй. Со мной ещё и не то бывало. С тобой так, и ты так. Счастье твоё, парень, что меня встретил. С Генкой не пропадёшь. Генка друга не бросит.

Генка встал.

– Пошли, – сказал он.

Пашка непонимающе поглядел на него. Он не представлял, как можно сейчас, когда весь мир затопило несчастье, подлая несправедливость, куда-то идти, что-то делать…

– Куда? – прошелестел он белыми губами.

– Сперва пожрём. Потом на пляж.

– На пляж?!! – изумился Пашка. – Зачем на пляж?

– Прибарахлиться, – непонятно ответил Генка, – не могу же я, цивилизованный человек, разгуливать по этому населённому пункту в отрепьях. Пошли пожрём, смоем пыль дальних странствий, прибарахлимся и станем красивыми и беззаботными.

Соображая туго, с трудом, Пашка поднялся и медленно, как заводная игрушка, переставляя ноги, побрёл за Генкой.

– На пляж так на пляж, теперь всё едино, – сказал он. – Хочу быть беззаботным. Только ничего из этого не получится. Не смогу я.

– Сможешь, – сказал Генка, – получится.

Глава десятая. Странные находки, странные подарки

Пляж был набит битком.

Ещё в городе, садясь в электричку, Пашка изумился – куда может деться эта густая толпа, где она может разместиться.

Народ валом валил, хоть и был уже день-деньской. Но, видно, в этом городе любили всласть поспать воскресным утром.

Пашке показалось, что пригородный вокзал вовсе не вокзал, а громадный насос, непрерывно выкачивающий людей из города.

Ему показалось, что город вот-вот обмелеет, станет пустым и тихим.

Эх, пробежаться бы тогда по гулким улицам! Он сказал об этом Генке, тот потёр руки и ухмыльнулся.

– Неплохо бы. Вот бы порезвились, – сказал он и тут же шмыгнул в сторону, в самую гущу людей.

Пашка видел, как он прилип на миг к толстому, потному дядьке с двумя набитыми авоськами в руках и сейчас же снова оказался рядом с Пашкой.

Генка согнулся, присел, проделал руками непонятные быстрые движения, потом отшвырнул в сторону какой-то тёмный плоский предмет и что-то сунул Пашке в карман.

– Что это? – спросил Пашка.

– Помалкивай и не трогай, понял? – бросил Генка и отошёл с таким видом, будто он Пашку и знать не знает.

Они прошли вдоль состава врозь и только в вагоне снова оказались вместе.

– Давай, – сказал Генка и загородил Пашку от людей.

Пашка сунул руку в карман и вынул тугой красный ком.

– Деньги? – прошептал он. – Откуда?

Денег было много.

– Нашёл, – ответил Генка и забрал деньги, – видел, я приседал. Какой-то недотёпа потерял.

Он отлепил от кома три десятки, сунул Пашке за пазуху.

– Твоя доля, – сказал он.

– Ты… за что? Почему ж ты не отдал? – Пашка полез за деньгами.

– Не отдал?!

Генка заржал, как конь.

– Кому отдавать-то? Хо-хо-хо! Ну, чокнутый! Ну, насмешил!

Пашка внимательно посмотрел на него. Что-то нехорошее, скользкое почудилось ему, но Пашка отогнал ЭТО от себя. Он ведь действительно видел, как Генка нагибался на перроне, что-то подбирал.

Генка резко оборвал смех.

– Ты чего? – спросил он. – Чего так смотришь?

– Да так. Думаю. Повезло тебе.

– Повезло? – Генка снова заржал. – Это точно – повезло. Мне всегда везёт, мыслитель. Хо-хо! Думает он!

Казалось бы, вот ведь какая подвалила удача, совсем были нищие, а теперь гляди-ка – богачи. Но радости Пашка не испытывал. Даже наоборот – ему было грустно: ведь кому-то сейчас очень плохо, может, всю получку потерял человек. И потому Генкина жизнерадостность была неприятна.

– Скажи, Генка, почему ты всегда такой весёлый? Или ты очень счастливый человек? А грустно тебе когда-нибудь бывает? – спросил Пашка.

– Грустно? Ха! Ещё чего! Не дождутся они моей грусти, – голос у Генки был злой.

– Кто они?

– Все, – отрезал Генка. – И давай помолчи. Не твоего ума это дело – философию разводить.

И он ушёл в тамбур курить.

Дальше ехали молча.

После четырёх пирожков с мясом, съеденных на вокзале, снова захотелось пить.

Пашка сглатывал тягучую слюну и глядел в окно. Снова вспомнилась теплушка, Володька, Даша, ребята. Сейчас они были далеко. Они мчались вперёд.

А Пашка тоже мчался. И тоже, казалось бы, вперёд. Но это было не настоящее, это было понарошке, без смысла и радости. Всё равно что бег на месте.

Он ехал на пляж что-то прибарахлять, как говорит развесёлый человек Генка.

А потом было озеро и битком набитый пляж. Громадное, необъятное лежбище голых, смеющихся, жующих, играющих в волейбол людей.

Когда Генка разделся, Пашка изумился до онемения. Такого он ещё не видел.

На Генкином теле живого места не было. Всё оно сплошь было увито голубой вязью татуировки.

Звери, птицы, надписи, бутылки, карты и женщины, женщины, женщины в самых разных позах и видах.

На одну Пашка взглянул и не выдержал – отвернулся, покраснел.

Всё это двигалось, шевелилось, извивалось, когда Генка шёл.

Мышцы, как юркие мыши, двигались под Генкиной кожей, и казалось, что весь этот нарисованный зверинец живой.

Даже на ступнях были надписи. На левой: «Мы устали». На правой: «Фиг догонишь».

– Кто это… Кто это тебя так? – только и смог вымолвить Пашка.

Генка зыркнул глазами по сторонам, заметил любопытные взгляды соседей и быстро лёг на песок.

– Дурак был. Идиот. Как на лошади клеймо. Вон, вон, ишь, глаза растопырили, собаки, видал? Примечают. Балбес был сопливый, вот и разрисовали, – сердито бормотал Генка.

Потом они купались. Как ни странно, здоровенный Генка ужасно боялся воды. Плескался на мелком месте, перебирая по дну руками. А нырял-то, помереть можно: затыкал пальцами уши и нос, на секунду погружался и тут же с визгом выскакивал обратно.

Пашка чуть не потонул со смеху.

Он цапнул под водой Генкину ногу, и тот с воплем вылетел на берег и больше уж в воду не пошёл.

Ругал Пашку и грозил кулаком.

А Пашка над ним смеялся. Он чувствовал себя сильнее и старше Генки. И это было приятно. Пусть теперь попробует сказать «не твоего ума дело» или «мал ещё». А вообще-то удивительно, ей-богу, такой детина здоровенный, а боится, как ребёнок.

Пашка с гордостью подумал, что они равные с Генкой: на суше тот главный, а уж в воде позвольте – тут уж он, Пашка.

Он поплыл к флажкам. Кролем – быстро и красиво. Пашка заметил, как какая-то девчонка прямо-таки рот открыла от восхищения. И он уж старался, из кожи вон лез и всё доглядывал краем глаза на девчонку.

Пашка нырял, ложился на спину, кружился на одном месте и вообще показывал все фокусы, какие умел.

Жизнь снова была хороша.

А когда вышел на берег, Генки не было. Генка исчез. И вещи его исчезли.

«Что это? – подумал Пашка. – Неужели ушёл совсем? Что же это? Опять один. Может быть, он обиделся? Но я ведь просто так смеялся, шутя. Не со зла ведь».

Первой Пашкиной мыслью было: бежать, искать. Он схватил свои разорванные штаны, но тут же отбросил их и сел на песок.

Искать Генку было глупо.

Во-первых, в этой толпе его всё равно не найти, во-вторых, если он вернётся, они могут разминуться, и вообще, коль Генка решил его бросить, никакого смысла не было в поисках.

Насильно мил не будешь.

Пашка подгрёб под бока тёплого песку, положил голову на сложенные кулаки и стал ждать.

Что ему ещё оставалось?

Он не знал, сколько прошло времени. Наверное, много, потому что солнце начало уже садиться.

А Генки всё не было.

Песок остывал, и купаться не хотелось.

Вообще ничего не хотелось.

«Всё, – решил Пашка, – не придёт он».

Народу на пляже, как ни странно, не уменьшалось. Скорее наоборот.

«Ночевать они здесь собираются, что ли, – удивился Пашка и усмехнулся: – Они-то найдут ночлег, они дома, а вот я… Может, и правда на пляже? Нет. Холодно будет ночью. Не годится. Лучше на вокзале. В зале ожидания. А утром надо забраться в какой-нибудь товарняк и ехать дальше».

Сдаваться Пашка не собирался.

«Шиш тебе, Лисиков! Мы ещё посмотрим. Поглядим ещё. В лепёшку расшибусь, а доеду. И ребят разыщу. Вот тогда ты попляшешь, – думал Пашка. – Тебе, наверное, кажется, что концы в воду. Сделал подлость – и привет! Никто не докопается. И будешь дальше жить со своим прилизанным проборчиком. Погоди, погоди. Плохо ты знаешь Пашку Рукавишникова!»

Эти деловитые и мужественные размышления отвлекли Пашку от печальных мыслей.

Он злорадно улыбался, представляя себе ненавистную рожу Лисикова, когда тот увидит, что Пашка не пропал, не сгинул навеки в огромной Сибири, а вот он – живой и неумолимый, как само возмездие.

Пашка настолько увлёкся упоительными картинами будущего своего торжества, что почти не удивился, увидев Генку.

А удивляться было чему.

Красный, распаренный, задыхающийся от стремительного бега, Генка был и похож и не похож на прежнего Генку.

Лицо было Генкино и голова тоже, а всё остальное чужое: новенький светлый костюм и кремовая рубашка с полосатым галстуком и жёлтые плетёные сандалеты. В руке Генка держал большую клетчатую сумку. Он очень торопился. Схватил Пашку за руку и почти силком поволок в густые кусты, растущие рядом с пляжем.

Там он расстегнул сумку и вынул прекрасные синие джинсы – все простроченные крупными белыми стежками, все на молниях, все сплошь облепленные карманами. За штанами показалась чёрная шерстяная рубашка.

– Надевай. Быстро, – проговорил Генка.

– Откуда это?! – спросил ошеломлённый Пашка.

– Откуда, откуда… От верблюда. Одевайся скорей, говорю.

Но Пашка упёрся.

– Откуда? – снова спросил он. – И зачем? У меня есть.

– Ты ш-што ж это, болван, допрашивать меня будешь? – взъярился Генка, но, взглянув в Пашкины насторожённые глаза, сразу остыл и другим уже тоном сказал: – Да ты что, Пашка? Купил я, понимаешь? Купил. Деньги-то были. Не можем же мы оборванцами ходить, – и обиженно добавил: – Я ему подарок хотел сделать, думал – обрадуется, а он… Свинья ты, Пашка, вот кто.

Пашке стало стыдно. Он покраснел и забормотал:

– Да я ничего… Ты не обижайся, Генка, правда. Просто я удивился. То ничего, а то сразу… Я сейчас оденусь.

– То-то же, – смягчился Генка, – побыстрей только.

Пашка оделся. Брюки были как раз впору и такие, о каких Пашка давно мечтал.

– Ох ты! Вот это да! – восхитился он. – А со старыми что делать, Генка?

– Да брось ты их к бесу, рванину, – ответил Генка.

Он нетерпеливо пританцовывал на месте и всё выглядывал из кустов, что-то высматривал.

– Я кеды и куртку возьму, – сказал Пашка.

– О-о, чёрт! – простонал Генка. – Ну, давай, давай, да шевелись ты ради бога, копун.

Пашка сбегал назад, схватил кеды, куртку, вынул из старых брюк нож и помчался к Генке.

Для ножа на джинсах был специальный карманчик сбоку на правой ноге.

Да, брючки были что надо. С клеймом над задним карманом, а на клейме ковбой с лассо и надпись: «Texas». Техас значит. Вот какие это были брючки.

Пашка припустил за Генкой.

К станции вела узкая асфальтированная аллея, но Генка побежал по тропинке совсем в другую сторону.

Они бежали довольно долго – Генка с сумкой в руках впереди, Пашка шагов на тридцать сзади.

Брюки брюками, но когда первые восторги улеглись, в Пашке снова, второй уже раз за этот день, зашевелились какие-то нехорошие, скользкие мысли и предчувствия.

Он ещё не думал ничего определённого, мысли его ещё не выразились в жёстких словах, после которых человеку надо что-то делать, что-то предпринимать.

Пашка сомневался.

С одной стороны на пляже никакого магазина не было, а с другой – Генка был хороший, весёлый парень. И смотрит открыто, глаза у него не бегают. Не похож он на… На кого?

Пашка не решился даже про себя произнести это короткое мерзкое слово.

На человека, который может сделать гадость, скажем так, – подумал он.

А ведь деньги-то он как-то странно нашёл и торопится теперь, будто убегает. Ишь чешет. Как олень. Только пятки сверкают.

Но он добрый. И приветливый. Пожалел тогда на насыпи Пашку. И лицо у него хорошее – нормальное человеческое, никакой челюсти, никаких мутных глаз, никакого низкого лба в прыщах. И джинсы, ох, какие брючки – блеск.

А почему татуировка?

Тьфу!!!

Пашка запутался окончательно.

Подождать надо. И разобраться. Отец всегда говорит, что торопиться надо только при ловле блох.

Блох Пашка никогда не ловил, но что на человека по торопливости наклепать можно, это уж точно.

«Может, мне всё кажется? Нельзя так. Нельзя про человека плохое думать, если сам не понял ещё, что к чему», – решил Пашка.

И тут же пришло в голову: «А Лисиков? С ним я тоже всё разбирался, пока он меня с поезда не выпихнул».

Снова всё полетело кувырком. Надо было начинать думать сначала.

Но тут они выбежали на шоссе.

– Ф-фу, упарился!

Генка вытер потное лицо рукавом.

– Хо-хо, братишка! Уря! Теперь порядок. На попутке домчим. В два раза быстрее будет. Я, понимаешь, с девушкой договорился встретиться, – доверительно сказал он Пашке, – вот такая девушка! – Генка показал большой палец и подмигнул.

– Скажи мне, Генка, а где ты купил всё это? Только правду. Разве здесь есть магазин?

Генка расхохотался.

– Ну и настырный ты! Ну и язва! Да за кого ты меня принимаешь, салака? Только правду… В магазине… В каком это ты магазине такие шмотки купишь? Соображать надо. У спекулянта купил. У фарцовщика, понял? Слыхал про таких гусей? Они у иностранных туристов покупают, а потом нам, честным труженикам, продают, наживаются.

В голосе Генки были гнев и презрение. Пашка облегчённо вздохнул и заулыбался. У него отлегло от сердца.

– А ты кто, Генка? Где работаешь? – спросил он.

– Скокарь я.

– Токарь?

– Ага.

– Ты что, в отпуске сейчас?

– Точно. Угадал ты, Пашка.

– Может, ты со мной поедешь? Я тебя с Володькой познакомлю.

– Посмотрим. Может, и поеду.

«Ну вот, а я-то, дурак, всяких глупостей навыдумывал, – упрекнул себя Пашка. – Хорошо ещё, что Генка не знает. Стыда бы не обобрался. А всё из-за Лисикова проклятого. На каждого теперь думаю, как балбес последний».

На шоссе показалась машина.

– Карета подана, мой повелитель, – торжественно проговорил Генка и трахнул Пашку по плечу.

Начиналась обещанная Генкой беззаботная жизнь.

Глава одиннадцатая. Ночлег у «старушки»

В город добрались быстро, с ветерком. Стояли в кузове, облокотись на кабину. Генка барабанил пальцами по крыше и во всё горло распевал песню про фонарики ночные.

Ветер облеплял рубашкой тело, ерошил волосы, щекотал прохладными пальцами шею.

Машину швыряло на выбоинах, приходилось приседать, балансировать, хвататься за борта.

Грузовик становился кораблём, а Пашка морским волком. Вокруг грохотал шторм, хлестали волны, но Пашке, разумеется, всё было нипочём.

Он ещё не успел окончательно разобраться, кто он такой – то ли пират на бригантине, то ли командир торпедного катера, летящего в атаку, как грузовик заскрежетал тормозами и остановился.

– Приехали, – крикнул Генка и спрыгнул на землю. Пашка сиганул за ним.

Он видел, как Генка пытался сунуть рубль шофёру – круглолицему, со смешной детской чёлочкой парню в лоснящейся от старости кожаной куртке.

Но парень, поначалу добродушно улыбавшийся, увидев деньги, улыбаться сразу перестал, сквозь зубы что-то тихо сказал Генке и укатил.

Генка побледнел, сердито сунул рубль в карман и сплюнул.

– Вот дубина! – сказал он. – Ему бы спасибо сказать, так нет ругается ещё. Честность свою людям в нос суёт.

Генка долго ещё возмущался, а Пашка ликовал.

– Ты-то чего радуешься? – окрысился на него Генка. – Кто он тебе? Родственник?

– Ага, ответил Пашка, – мне все шофёры родственники. У меня батя шофёр.

– И тоже не берёт?

– Что?

– Вот эти любезные бумажечки, – Генка помахал рублём.

– Нет. Не берёт.

Пашка так это сказал, что Генка обозлился ещё больше. Он помолчал, потом криво и жёстко усмехнулся и, будто кому-то третьему, в сторону бросил:

– Ну, ты-то не в батю.

Пашка остановился. У него перехватило дыхание. Он, как рыба, молча открывал и закрывал рот и никак не мог ответить Генке.

Эта короткая, вскользь брошенная фраза ударила Пашку словно кулаком под дых.

Пашка увидел испуг в Генкиных глазах. Видно, тот не ожидал, что его слова так подействуют.

Генка быстро, горячо заговорил. Он смеялся, хлопал Пашку по спине, а Пашка глядел на него, как на экран немого кино.

Он сперва ничего не слышал, только видел, как шевелятся тонкие Генкины губы, и думал, что Генка очень талантливый артист, ему бы в театре работать – вон как быстро изменил выражение лица, вон как стремительно развеселился.

Чуточку слишком стремительно и оттого неестественно. Потом до него дошло, что Генка извиняется, говорит, что пошутил, сболтнул глупость.

Генка довольно толково объяснил, почему Пашке не надо принимать его слова всерьёз, не надо обижаться.

– Ну сам посуди, чудак-человек, при чём здесь ты и шоферюга, подумай. Ну что, я на тебе верхом езжу, что ли? Просто так я брякнул, а ты сразу… Как же вас сравнивать-то можно. Что ж ты – грузовик, а, Пашка? Ха-ха-ха! Я потому сказал, не в батю, что ты наверняка дальше пойдёшь. Инженером станешь или там капитаном. А что? Ты же, Пашка, голова… И плаваешь вон как замечательно.

Он ещё что-то говорил: хорошие, лестные Пашке слова – и всё смеялся, всё обнимал за плечи. Но Пашка ему уже не верил.

Он шёл, уставясь в землю, и под конец кивнул Генке, будто соглашаясь, а на самом деле для того, чтобы тот отвязался и помолчал. Надоела Пашке горячечная Генкина болтовня.

«Чего он так распинается? – думал Пашка. – Это ведь не зря. Нет, не зря. Не такой он, по-моему, чтобы зря что-нибудь делать. Для чего-то я ему нужен. Кто же он – этот Генка? Но я ему нужен, факт. И надо держать ухо востро».

Пашка совсем забыл о трёх десятках, данных ему Генкой, и, нащупав их в кармане куртки, хотел сразу вернуть, бросить ему эти подозрительные, лёгкие деньги. Но в последний миг передумал.

«А если он мне наврал? Если он их вовсе и не нашёл? Нет, погожу. Посмотрю, что дальше будет. Вернуть всегда успею», – подумал он.

А Генка успокоился так же быстро, как и разволновался.

Они шагали по вечерним шумным улицам. Генка оборачивался вслед девушкам, а Пашка всё думал и думал. В голове у него всё перепуталось.

Был тёплый воскресный вечер. То любимое Пашкой время, когда на город опускаются прозрачные тихие сумерки, а фонари ещё не зажглись, и потому всё вокруг кажется таинственным, а сам ты наполнен ожиданием чего-то необычного и радостного.

Так должно было быть в такой вечер, так всегда бывало с Пашкой, но так сейчас не было. Не то у него было настроение.

А всё из-за одной короткой дурацкой фразы.

Пашка подумал, что дома, в Ленинграде, теперь белые ночи и всех людей тянет в такой вечер к Неве.

Люди неторопливо прогуливаются по набережным и разговаривают по душам. Обязательно по душам.

И Пашке так захотелось домой, что он даже остановился на миг.

Но тут же он вспомнил ребят из своей родной теплушки, которая на сорок человек и двадцать лошадей, и туда ему захотелось ещё больше, чем домой.

Вдруг вспыхнули фонари. Стало светло, как днём.

Генка остановился, тревожно оглянулся по сторонам и потащил Пашку в какой-то узкий переулок.

– Идём, идём. К девушке я всё равно опоздал. Надо на ночлег устраиваться, – сказал он. – Есть у меня тут одна знакомая старушенция. Приютит.

Они долго петляли по тёмным ухабистым переулкам с одноэтажными тёмными домами, огороженными глухими заборами.

Дома были тихие и враждебные. Пашке показалось, будто он в другой город попал – затаившийся и мрачный.

Потом отыскали гастроном.

Генка накупил еды, водки и бутылку вишнёвой наливки.

– Бабка сладенькое любит, – пояснил он. – Мы уже почти пришли.

Протяжно скрипнула калитка. От тёмной высокой копны сладко потянуло свежим сеном.

– Козу держит, собственница, – шепнул Генка. Он тихо стукнул в дверь, и она тотчас же отворилась, будто за дверью их ждали.

В тёмных сенях было темно – хоть глаз выколи.

Генка споткнулся, громыхнул пустым ведром и шёпотом чертыхнулся.

Потом отворилась дверь, и Пашка в первое мгновение ослеп от яркого света.

Дом только снаружи казался тёмным и нежилым, потому что окна плотно были закрыты ставнями и тяжёлыми тёмными занавесками.

Над длинным столом висела большая, засиженная мухами лампа без абажура. Оттого свет был голый и резкий.

Всё это Пашка увидел сразу, мгновенно.

И ещё он заметил, что комната, как магазин, забита удивительно разной, неподходящей друг к другу мебелью.

Но на пузатых обшарпанных буфетах и на новеньких тонконогих столиках белели одинаковые вышитые дорожки и бесчисленные стада мраморных и фарфоровых слоников. По семь в каждом стаде.

«По семь – значит, на счастье», – вспомнил Пашка.

– Ну, заждалась я тебя, Цыган! Ну, заждалась. Думала, не случилось ли чего, думала, не замели ли уж тебя, сокола, по новой, – раздался сзади чей-то писклявый голос.

Пашка оглянулся.

«Старушенция» оказалась здоровенной бабищей, молодой ещё, со свекольного цвета румянцем и круглыми белёсыми глазками.

Она притиснула Генку могучими белыми руками к необъятной груди, обтянутой ярким цветастым сарафаном, и смешно шмыгнула носом. Потом утёрла глазки кулаком-гирей.

«Растрогалась, слониха», – неприязненно подумал Пашка. Он разглядывал хозяйку с удивлением, потому что таких здоровенных тёток ему ещё не приходилось видеть.

– Ах ты Цыганюшечка ты мой! Ах золотенький! Живой-невредимый. Ах ты мой родненький, – причитала хозяйка, и странно было слышать, как такая туша издаёт звуки слабые, слезливые. Пашка даже заглянул ей за спину, надеясь увидеть кого-нибудь другого – маленького и сморщенного. – Ты же в огне не горишь и в воде не тонешь, – продолжала она.

Генка довольно похохатывал и отстранялся от хозяйкиных объятий.

– Стоп, Прохоровна! Ой! Раздавишь ведь. В тебе ж десять лошадиных сил, – говорил он.

Прохоровна заливалась мелким дрожащим смешком. Генка тоже смеялся.

– Вот уж номер-то будет – отовсюду цел ушёл, а тут Прохоровна на радостях придушит. Хо-хо-хо!

Наконец оба утихли, и тут хозяйка заметила Пашку.

– Это ещё чего за гриб? – спросила она.

– Это Пашка. Парень свой, только серьёзный ещё очень. Он людьми обиженный. Гадом одним. Ты его пожалей.

Пашка заметил, как Генка подмигнул многозначительно Прохоровне, и та сразу захлопотала, заохала. Стала оглаживать Пашкину голову плотной горячей ладонью. Пашка промолчал, но весь напрягся, приготовился, как бывает перед дракой.

«Свой, говорит. И перемигивается. Не зря он меня сюда притащил. Зачем только я ему нужен, вот бы что узнать», – подумал он и заставил себя улыбнуться.

Пашка решил выждать. Разобраться, что к чему.

Хозяйка накрыла на стол. Потом долго ужинали. Генка и Прохоровна пили из зеленоватых гранёных стаканов, шумно чокались и всё смеялись каким-то своим, им одним понятным шуткам.

Видно, были они старые друзья.

Спать Пашку уложили в соседней маленькой комнатушке.

Прохоровна застелила высокую, с никелированными шарами кровать хрустящей свежей простынёй, и Пашка, умученный сегодняшним бесконечным днём, с наслаждением растянулся на ней.

Он уже успел отвыкнуть от кроватей и свежего белья и теперь блаженствовал, потягиваясь до хруста в костях.

Ему казалось, что уснёт он мгновенно, но сон почему-то не шёл – видно, очень уж Пашка устал за этот день.

За дверью долго ещё шумели Генка и хозяйка. Голоса их были пьяные и громкие.

И, уже засыпая, в обволакивающем тёплом полусне Пашка услышал, как далёкий расплывающийся Генкин голос сказал:

– Чего ж непонятного? Вчера родилась, что ли? Носить пацан после меня будет. Передам ему, и концы – улики-то тю-тю, ушли. Да я сегодня пробовал – получается. Только его ещё обламывать надо, голубой ещё. Но это – чушь. Обломается.

Генкин голос уплыл куда-то, пропал, потом снова появился:

– Мои. Это я ему подарочек устроил. Ага, на пляже, крепче на крючке сидеть будет.

Генка хохотнул.

– А если заметут? – спросила Прохоровна.

– Заметут – другого найду. На глазах ведь. Смотаться всегда успею.

Звякнули стаканы, что-то забулькало.

– Ох и человек ты, Цыганюга! – восхитилась хозяйка. – Привёз чего?

– Когда я пустой приходил? – отозвался Генка.

И голоса вновь расплылись.

Пашка покатился в сон.

Он ещё попытался разобраться, понять, ведь говорили-то про него.

Но не сумел. Усталость пересилила, и он уснул с последней твёрдой мыслью выяснить всё завтра. До конца. Чтоб ничего непонятного не осталось.