Текст книги "Бурное лето Пашки Рукавишникова"

Автор книги: Илья Дворкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Глава двенадцатая. Извините, если что не так

Вор, ворюга, жулик – вот он кем оказался, новый дружок Генка.

Только «оказался», наверное, неправильное слово. «Оказался» – это когда неожиданно. А ничего неожиданного для Пашки не было, давно он уже чуял что-то, подозревал.

Но бессознательно отгонял от себя беспокойные мысли. Очень уж Пашке не хотелось снова оставаться одному. Он не думал об этом так определённо, ясно, не понимал этого, но это было так. Иначе не объяснить, почему, подозревая, долго не мог окончательно раскусить Генку.

Пашка старался убедить себя, что подозрительные случаи – и с деньгами и с этими чёртовыми шмотками – никакие не подозрительные, а нормальные, вполне добропорядочные случаи, с каждым может быть.

И значит, Генка не врёт, значит, Генка хороший, а он, Пашка, просто подозрительный, замороченный Лисиковым.

Так-то это было так, но всё равно где-то в Пашкиной душе шевелился червячок сомнения.

И ничего нельзя было поделать, сколько ни убеждай этого самого червячка.

И вот теперь всё стало ясно и понятно.

А было так.

Неожиданно, будто кто толкнул его в бок, Пашка проснулся и резко сел в кровати.

Он сразу вспомнил, где он и кто его сюда привёл.

В этой комнате ставен и занавесок не было, и Пашка, поглядев в окно, увидел, что воздух за стёклами ночной, синий, чуточку окрашенный рассветной краснинкой.

День ещё едва занимался. Нетронутый, новенький день. В комнате был полумрак, но Пашка разглядел всё те же шкафы и комоды с идиотскими слониками, как и там, за дверью.

Глаза его уже привыкли к полутьме, и когда Пашка спустил ноги с кровати, то сразу увидел ту здоровенную клетчатую сумку, которую вчера нёс Генка.

Пашка секунду колебался.

Он знал, что копаться в чужих вещах нехорошо, но тут был случай особый.

И он взял сумку.

Взвесил её зачем-то на руке – тяжёлая.

Широкая чёрная застёжка «молния» бесшумно раскрылась, и первое, что увидел Пашка, были красные женские туфли на тоненьких длинных каблуках.

Рядом лежала ещё одна пара, чуть побольше, белого цвета.

Туфли были почти новые.

Потом он увидел какие-то скомканные шерстяные кофты, рубашки и серые мужские брюки.

Из заднего кармана брюк торчал уголок тоненькой серой книжки.

Паспорт!

Время остановилось.

Сколько он так, на коленях, простоял возле сумки, Пашка не помнил.

Когда он очнулся, окно было уже не синее, а розовое.

Где-то там, за стеной, в прозрачном и чистом, настоящем мире вставало солнце.

Пашке было душно. Лицо его покраснело, в голове туго стучала кровь. Тревожными толчками.

Всё уже понимая, обо всём догадываясь, Пашка взял паспорт.

Раскрыл он его не сразу.

Хоть и глупо это было, но ещё теплилась в Пашке слабая надежда, что паспорт не чужой, Генкин, что вышла какая-то ошибка.

Но тут он вспомнил подслушанный вчера в полусне разговор и раскрыл паспорт.

На Пашку глядел с фотографии серьёзными, строгими глазами незнакомый светлоголовый парень.

«Кириллов Андрей Фёдорович, – прочёл Пашка. – Год и место рождения: 13 августа 1936 года, город Свердловск. Национальность: русский».

– Всё… всё… – шептал Пашка, – вор, ворюга, жулик… О-о! И я! Я тоже! Я ему помогал!

Будто кто-то повернул в Пашкиной голове выключатель. Весь вчерашний день сразу осветился по-новому – резко и безжалостно.

И стали понятны Генкины слова, улыбочки и разговоры с хозяйкой.

И никуда было от этого не деться.

Пашка заметался по комнате.

Что же делать?! Что делать?!

Он толкнул дверь к хозяйке.

Пахнуло спёртым, пропитанным кислым табачным дымом воздухом. В темноте дружно, дуэтом храпели Прохоровна и Генка.

– Нет. Так ничего не получится, – громко сказал Пашка. – Надо по-другому.

В комнате завозились. Резко скрипнули пружины. Храпеть перестали.

Пашка тихо затворил дверь. Потом подумал и просунул в дверную ручку ножку стула.

– Попробуйте теперь суньтесь, – пробормотал он.

Окно выходило в огород. Дальше серел высокий забор. Пашка бесшумно растворил окно, выглянул – никого. Тогда он стал быстро одеваться. Он не суетился, был спокоен. Паспорт незнакомого Кириллова сунул в карман. Пашка знал, что надо делать. Он решился. И оттого почувствовал себя сильным и взрослым.

Он решился и разом сбросил с себя вчерашнюю свою растерянность и свои бесконечные сомнения.

Это очень важно – решиться.

Пашка застегнул сумку, швырнул её в окно на морковную грядку и выпрыгнул сам.

Он знал, что надо торопиться, что, если Генка поймает его, будет худо.

Но, оглянувшись с ненавистью на этот поганый дом с храпящими жуликами и тошнотворными слониками, Пашка не смог удержаться и запрыгал, заплясал на старательно ухоженных грядках.

Аккуратные, как пробор Лисикова, они под безжалостными Пашкиными кедами превращались в рыхлые кучи земли, смешанной с зеленью.

Конечно, огурцы и цветная капуста, лук и клубника были ни в чём не виноваты, но Пашка видел перед собой ненавистную толстую рожу Прохоровны, слышал, как она станет охать и кричать, и топтал, топтал, пока всё не вытоптал.

Генку он тоже видел, но тот должен был ещё получить своё, и, вспомнив о нём, Пашка опрометью бросился к сумке.

Он перебросил ее через забор, перелез сам и побежал по переулку.

«Гончарная девятнадцать», – запомнил он адрес и всё повторял на бегу: «Гончарная девятнадцать, девятнадцать, девятнадцать».

Теперь он уже жалел, что потерял столько времени на огороде.

Он вспомнил здоровенного татуированного Генку, его выпученные серые глаза – несмеющиеся на всегда весёлом лице – и припустил ещё сильнее.

Он снова подумал, что, если Генка хватится его и догонит, пощады не жди.

Такой не пожалеет.

Да Пашке и не надо было его жалости.

Он знал, на что идёт.

Город просыпался. Звенели трамваи. Навстречу Пашке стали попадаться первые рабочие люди.

Их становилось всё больше, и, чем гуще шли эти спокойные, чуть заспанные люди, тем увереннее становился Пашка.

На вокзале было пустынно и тихо. В зале ожидания дремали на скамьях ранние пассажиры.

Но Пашка не стал задерживаться в зале.

Он огляделся, увидел синюю табличку с надписью «Камера хранения ручного багажа» и ссыпался по ступенькам в сводчатый подвал с решётками, за которыми стояли ряды разноцветных чемоданов.

Сердитый усатый дядька отнёс сумку куда-то в глубь подвала и выдал Пашке жёлтую с зелёной полосой квитанцию.

Он был не из разговорчивых, этот дядька.

– Пятнадцать копеек, – буркнул он, получил монету и отвернулся.

Пашка выскочил наружу и припустил через площадь к зданию с вывеской «Почта. Телеграф».

Там он купил конверт и, заглядывая в паспорт, аккуратно надписал на нём адрес Кириллова Андрея Фёдоровича. Потом вложил в конверт паспорт, багажную квитанцию и сел писать письмо.

Он писал всё то, что придумал в доме Прохоровны и додумывал всё время по дороге, на вокзале, здесь.

Вот какое получилось письмо:

«Здравствуйте, Андрей Фёдорович!

Пишет это письмо не знакомый вам человек Павел Рукавишников. Вчера на пляже бывший мой друг Генка по прозвищу Цыган украл у Вас штаны и, может, ещё что.

А я ему помог удрать.

Только я не знал, что он вор, и этот подлец Генка больше мне не друг, а самый первый враг.

Даже первее Лисикова, хотя тот тоже гад порядочный. Этот Генка украл не только у вас, а ещё у многих людей.

А вам я пишу потому, что в брюках нашёл паспорт. Как же вы без брюк домой добрались? Мне вас очень жалко. Ваши и других людей вещи я сдал в багаж, а вам посылаю квитанцию.

Сумку я у Генки забрал и удрал через окошко, а Прохоровне весь огород вытоптал.

Она, по-моему, такая же, как Генка, хотя я сам и не видел. Он у неё живет на Гончарной 19.

Генка ещё у одного человека деньги стащил на пригородном вокзале.

Сколько-то взял себе, а тридцать мне дал.

Их я тоже посылаю, отдайте в милицию.

Это толстый такой и лысый дядька с авоськами, он уже, наверное, жаловался.

Мне Генка дал чьи-то штаны (очень замечательные, джинсы, на заду ковбой нарисован, и рубашку).

Он сказал, что купил, и я, дурак, взял.

Но вернуть сейчас не могу, потому что останусь ну как есть голый.

Я еду на целину. Как только заработаю или батю с мамой отыщу и будет что надеть, сейчас же всё пришлю вам, а вы уж передайте тому человеку. Он, наверное, очень переживает – такие штаны, а как же.

А в милицию я не пошёл, потому что очень тороплюсь. Боюсь, что они долго станут разбираться, что да почему.

А так я совсем не боюсь, потому что невиноватый и всё равно разберутся, только долго, а мне надо ехать, догонять ребят и теплушку.

Вы всё им скажите.

А чтоб не думали ничего такого, что я, мол, сбежал – вот мой адрес. Я живу в Ленинграде и жуликом никогда не был и не стану ни за что.

А как же вы ничего не заметили на пляже, такой раззява? На фотокарточке вы большой и сильный и дали бы как следует этому Генке. А то и вам без штанов плохо, и мне в чужих штанах, и всем.

Пока до свидания.

Извините, если что не так.

С приветом Павел Рукавишников».

Пашка сгрёб со лба пот. Никогда в жизни не писал он ещё таких длинных писем и очень устал. Даже руки дрожали.

Он написал свой адрес, вложил письмо и деньги и опустил конверт в ящик.

И сразу почувствовал, будто гора с его плеч свалилась. Так стало легко и замечательно, просто прекрасно стало жить.

«Всё! Вот теперь попробуй достань-ка! Без квитанции тебе сумку шыш дадут. А квитанция – фьють! Уехала. Теперь узнаешь, в батю я или не в батю», – злорадно подумал Пашка.

Он вышел на площадь, счастливо улыбнулся солнцу, людям, площади и зашагал к злополучному вокзалу, с которого начались все его беды.

Глава тринадцатая. Человек по имени Пашка Рукавишников

За этот короткий утренний час вокзал неузнаваемо изменился. Ничего не осталось от безлюдья, покоя и сонной неторопливости. Пассажиры бойко сновали по залу и перрону, жевали неизменные вокзальные пирожки с мясом, галдели, читали газеты.

В просторном зале ожидания стоял ровный, бодрый гул, будто все люди одновременно негромко гудели в нос. Пашка с любопытством заглядывал в лица встречных, но ничего похожего на подобное странное развлечение не замечал. И удивлялся. И ему до смерти хотелось разгадать, отчего получается это смешное гудение.

Пашка знал за собой один грех. С ним иногда бывало такое – втемяшется в голову какая-нибудь дурацкая мысль, на взгляд любого нормального человека совершенно нелепая, а Пашка мучается, думает. И тогда уж забрасывается всё остальное и он становится похож на лунатика.

А сейчас в такое тревожное и опасное для него время Пашке ну никак невозможно было увлечься очередной какой-нибудь чепухой.

«Глазастый, как орёл, быстрый и ловкий, как пантера, зубастый, как крокодил, осторожный и хитрый, как лис, мудрый, как змей, – вот каким я должен сейчас быть, подумал Пашка и усмехнулся, – целый зверинец в одном человеке».

Пашкины зоологические познания на этом почти исчерпывались, а льва, с его замечательной храбростью, он не упомянул исключительно из скромности.

Купив на последние двадцать копеек два пирожка, Пашка как бы приобщился к беспокойному и великому племени пассажиров, но в глубине-то души он, конечно, понимал, что пирожков для этого ещё недостаточно.

Все вокруг были настоящие пассажиры, законные, с билетом, а он фальшивый, вечный заяц.

Он подумал об этом, но не сник, не опечалился. Он глядел на людей спокойно и гордо.

Пашка имел на это право. Он его заработал сегодня и гордился им. Пашка очень нравился сейчас сам себе. А надо сказать, что это случалось с ним совсем не часто. Снисходительности и умиления к своей персоне Пашка не допускал. А билеты что ж! На нет и суда нет. Будто ему привыкать.

Пусть уж другие спят в своих прекрасных плацкартных вагонах. Пашке и товарняк подойдёт. Лишь бы вёз побыстрее, и туда, куда надо.

Пашка вышел на перрон. Первый путь был свободен, а дальше стояло несколько составов.

Перед выходом из зала ожидания перрон был выложен крупными квадратными плитами. Пашка увидел их и рассмеялся, вспомнив один из своих давнишних заскоков. Из тех, когда он превращался в лунатика.

Тротуары вдоль набережных Ленинграда выложены гранитными плитами. Плиты разного размера, неровные, тесали их ещё в старину, вручную.

И вот Пашка решил, что если пройти по ним, ступая в определённом, одном-единственном заколдованном порядке, то случится чудо. Обязательно случится.

Он не знал, как надо пройти и какое чудо случится, но чудо будет – ни капли не сомневался.

Тр-рах-та-ра-рах! Что-то загремит. Б-бах! Что-то сверкнёт. И получится чудо.

Только бы угадать, на какие плиты ступать, какой воображаемый узор вычертить, и тогда всё будет в порядке. И он часами бродил вдоль Невы и Фонтанки, выписывал немыслимые кренделя, кружась на месте, возвращаясь, перепрыгивая сразу через две-три плиты.

Прохожие оглядывались на него, качали головами, а одна нахальная девчонка долго наблюдала за его непонятным и подозрительным занятием, потом подошла и спросила:

– Ты того?

– Что «того»?

– Чокнутый, да?

– Сама дура.

– Чокнутый, чокнутый, – запела девчонка. – Псих ненормальный! – И убежала.

А Пашка не мог даже дать ей леща за такую наглость, потому что как раз в это время заканчивал очень сложную комбинацию прыжков.

Унылые эти люди ничего не понимали и хихикали, но Пашка был упорный. И вот однажды наконец – трах-тара-рах! – чудо случилось. Пашка по гранитным ступенькам спустился к самой воде, ступил на очередную бесчисленную плиту и остановился, как вкопанный. Он стоял и неудержимо, глупо – рот до ушей – улыбался. Прямо перед ним у самого парапета только руку протяни – плавал изумительный, новенький, белый с чёрными кругами на боках футбольный мяч. Предел мечтаний всех мальчишек – настоящий, мастерский мяч. Каким играют на первенство страны и мира и Олимпийских игр. Вот это было да! За Пашкой потом гурьбой ходили и в школе и во дворе.

Пашка глядел на чужие ровненькие плиты, вспоминал и счастливо улыбался. Вот бы сейчас: прыг-прыг, скок-скок-ба-бах! – и оказаться в теплушке, рядом с Володькой.

«Ничего не выйдет. Плиты не те», – подумал Пашка, но на всякий случай запрыгал. Прыг-прыг! Скок-скок! К самому краю перрона. Ещё раз – скок! И Пашка спрыгнул с перрона на полотно.

И тут он увидел Генку. Генку – крючконосого, ненавистного своего врага. Понял Генка, где его искать. Да и трудно было не догадаться – кроме вокзала, Пашке подаваться было некуда.

Если бы Пашка углядел врага, когда был на перроне, среди людей, может, Генка его и не заметил бы. Тогда бы можно было незаметно удрать. «Допрыгался», – мелькнуло в голове. Теперь Пашка был весь на виду, и Генка сразу вытаращился на него, потом побежал.

Генка стоял в дальнем конце перрона, до него было метров семьдесят, как прикинул на глаз Пашка.

Он тоже побежал. Даже не побежал – не то слово. Пашка рванулся с места и помчался сломя голову, так, как он ещё никогда не бегал. Он нырнул под вагоны. Пролез под одним составом, под другим, лёг на насыпь и увидел приближающиеся Генкины ноги.

Тогда Пашка побежал вдоль состава, к паровозу. Но тут же сообразил, что так, по прямой, Генка быстро его догонит, и снова нырнул под вагон. Он успел заметить, как Генка перелезает под тем же составом, только в другую сторону. Пашка пробрался ещё под одним поездом и понёсся в обратном направлении.

Он пробежал сколько-то, потом подумал, что Генка может увидеть его ноги, и забрался наверх, между вагонами.

Он стоял на буферах, вцепившись рукой в лесенку, ведущую на крышу, и ждал.

Сердце неистово колотилось у самого горла, ноги дрожали, а по лицу ручьём стекал горячий пот.

«А ведь он меня пришибёт», – тоскливо подумал Пашка. Он вспомнил про единственное своё оружие, про перочинный ножик, даже потянулся к нему, но тут же отдёрнул руку. Не мог он живого человека ножом. Даже Генку. «Ещё чего не хватало! Совсем очумел, дурак. Может, он не посмеет? Тут же люди кругом. Ещё как посмеет. Он-то посмеет. Что же мне делать?» – Пашка лихорадочно соображал.

И тут снова появился Генка.

– Попался, змеёныш, – прошипел он, – ну, иди, рассчитываться будем.

Пашка понимал, что не удрать, что это бессмысленно, но всё равно упрямо полез по лесенке на крышу.

– Лучше стой, – крикнул Генка и тоже полез, – задавлю, как собаку!

Пашка бежал по крышам, перепрыгивая с вагона на вагон; и слышал за спиной неумолимо приближающийся железный грохот.

У предпоследнего вагона Пашка присел, скользнул в пустоту межвагонной щели и, чувствуя уже на шее горячее Генкино дыхание, сиганул с середины лесенки вниз.

Генка не решился. Он опустился до последней ступеньки. А когда, уже на земле, обернулся, увидел совсем близко летящий на него паровоз. Генка отпрянул.

А Пашка успел в последний миг проскочить перед носом поезда, пролезть под последним составом и взлететь на перрон.

С другой стороны тоже подошёл поезд.

Пашка на миг остановился отдышаться.

Из вагонов хлынули пассажиры, засуетились, затолкались.

Пашка снова тяжело побежал, лавируя между ними. До входа в зал ожидания было далеко. Пашка задыхался. Он не мог больше бежать. Ноги стали грузные и чужие. Голова пылала. Мысли путались.

«Всё. Не уйти», – почти равнодушно подумал Пашка. Ему стало вдруг всё безразлично. Лишь бы остановиться. Или ещё лучше – сесть. Прямо на заплёванный асфальт.

– Пашка!!! – завопил впереди ликующий, ужасно знакомый, невероятный голос.

Пашку подхватили здоровенные ручищи, притиснули его усталую, ничего уже не соображающую голову куда-то к животу. Пашка поднял лицо.

– Володька, – прошептал он, – нет. Сплю. Со страху мерещится.

Он ещё что-то бормотал бессвязное и счастливое и, наверное, свалился бы от усталости и безмерного изумления, если бы руки снова не подхватили его, не подняли бы на воздух.

А родной, замечательный, удивительный человек Володька ржал, как конь, на весь вокзал и тискал Пашку, и подбрасывал, и не давал слова вымолвить.

Да Пашка и не мог ничего сказать – всё было так неожиданно и здорово, что он буквально онемел от счастья.

– Как же ты здесь очутился? – выдавил он наконец.

– Во, чудила! Как то есть «как»?! За тобой, заяц ты непутёвый, приехал. «Как» спрашивает! Будто я не знал, что ты меня ждёшь. Ха! Одного боялся – разминёмся. Небось чехвостил меня, что долго, а? Признавайся. Раньше, понимаешь, никак не мог.

Когда Генка выбрался на перрон, он увидел Пашку в руках здоровенного хохочущего парня. Парень так орал радостные слова, что на него оглядывались.

Генка постоял немного, посоображал. А когда сообразил, скрипнул зубами, скверно выругался и отвернулся.

– За ним ведь… за этим сопляком приехали, нашли! – прошипел он. – Обалдеть! У-у, гады. – И Генка зашагал прочь.

Он на чем свет стоит ругал и себя и этого Пашку, такого, казалось, глупого и доверчивого, и только потому сумевшего провести его, Генку, прошедшего огонь, воду и медные трубы. И эту смеющуюся дубину, невероятного, непонятного дурака, вернувшегося чёрт знает откуда из-за какого-то чужого сопливого щенка.

И теперь ему, Генке, надо было думать привычную и опостылевшую думу – как бы унести ноги. Потому что он один и против него все.

– У-у, гады! Все, все вокруг гады, – злобно и бессильно хрипел он.

А Володька тем временем слушал Пашку. И был он суровый и серьёзный, странно непохожий на привычно легкомысленного Володьку.

– Всё? – спросил он, когда Пашка умолк, выложив все свои беды и приключения.

– Всё, – кивнул Пашка.

– Та-ак. Ну, Лисиковым мы потом займёмся, никуда не денется. А теперь…

– Слушай, Володька, а что Лисиков про меня говорил?

– Лисиков-то? Да то же, примерно, что предсказал этот твой подонок Генка. Даже удивительно. Одинаково мыслят, голубчики. Спелись бы. Но об этом потом. Лисиков своё получит. А теперь пошли.

– Куда?

– Туда. Куда же ещё. Тоже мне, партизан. Взрослым, говорит, себя почувствовал! А сам – как последний зелёный фрукт. Ты что, вчера родился? Не понимаешь, что этого типа сразу брать надо, пока он другим жизнь не испортил? Сам-то ты выкрутился, зайчик. В героях у себя числишься небось? И не стыдно? Переписку затеял… Это, брат, называется удрать в кусты.

– Но ведь там… там ведь, знаешь, как начнут…

– Ладно, пошли. Нам некогда. Своих догонять ещё надо. И не думай, что ты умней всех. Понял?

– Понял, – радостно отозвался Пашка. Ему теперь всё было нипочём.

И они пошли вперёд. Володька – шагом. Пашка, не поспевая за ним, долгоногим, – вприпрыжку.

И оттого, что рядом шагал Володька, большой, уверенный и решительный, жизнь была ясная и интересная.

Какой и должна быть жизнь.

И Пашке было весело теперь и спокойно. Потому что был он ещё всё-таки совсем не взрослый, а просто мальчишка.

Но взрослым он ещё будет, а человеком уже стал. Человеком по имени Пашка Рукавишников.