Текст книги "Война. 1941—1945"

Автор книги: Илья Эренбург

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

Немец

Фридрих Шмидт был секретарем тайной полевой полиции 626-й группы при первой танковой армии германских вооруженных сил. Таково его звание. Секретарь вел дневник. Он начал его 22 февраля сего года, а закончил 5 мая. Дневник он вел в Буденновке, близ Мариуполя. Вот выдержки из дневника Фридриха Шмидта:

«25 февраля. Я не ожидал, что сегодняшний день будет одним из самых напряженных дней моей жизни…

Коммунистка Екатерина Скороедова за несколько дней до атаки русских на Буденновку знала об этом. Она отрицательно отзывалась о русских, которые с нами сотрудничают. Ее расстреляли в 12.00… Старик Савелий Петрович Степаненко и его жена из Самсоновки были также расстреляны… Уничтожен также четырехлетний ребенок любовницы Горавилина. Около 16.00 ко мне привели четырех восемнадцатилетних девушек, которые перешли по льду из Ейска… Нагайка сделала их более послушными. Все четверо студентки и красотки… В переполненных камерах кошмар…

26 февраля. События сегодняшнего дня превосходят все мною пережитое… Большой интерес вызвала красотка Тамара. Затем привели еще шесть парней и одну девушку. Не помогали никакие уговоры, никакие самые жестокие избиения нагайкой. Они вели себя чертовски! Девушка не проронила ни слезинки, она только скрежетала зубами… После беспощадного избиения моя рука перестала действовать… Я получил в наследство две бутылки коньяка, одну от лейтенанта Коха из штаба графа фон Ферстера, другую от румын. Я снова счастлив. Дует южный ветер, начинается оттепель. Первая рота полевой жандармерии в трех километрах севернее Буденновки поймала пять парней в возрасте семнадцати лет. Их привели ко мне… Началось избиение нагайкой. При этом я разбил рукоятку на мелкие куски. Мы избивали вдвоем… Однако они ни в чем не сознались… Ко мне привели двух красноармейцев… Их подвергли избиению. «Отделываю» сапожника из Буденновки, полагавшего, что он может себе позволить выпады против нашей армии. На правой руке у меня уже болят мускулы. Продолжается оттепель…

1 марта. Еще одно военное воскресенье… Получил содержание 105 марок 50 пфеннигов… Сегодня снова обедал у румын. Я замечательно пообедал… В 16.00 меня неожиданно пригласили на кофе к генералу фон Ферстеру…

2 марта. Мне не по себе. Внезапно у меня начался понос. Я вынужден лежать…

3 марта. Допрашивал лейтенанта Пономаренко, о котором мне доложили. Пономаренко был ранен 2 марта в голову, бежал в колхоз им. Розы Люксембург, там переоделся и скрывался. Семья, укрывшая Пономаренко, сначала лгала. Я, разумеется, избил их… Вечером снова ко мне привели пятерых из Ейска. Как обычно, это – подростки. Пользуясь своим уже оправдавшим себя упрощенным методом, я заставил их сознаться – я пустил, как всегда, в ход нагайку. Погода становится мягче.

4 марта. Прекрасная солнечная погода… Унтер-офицер Фойгт уже расстрелял сапожника Александра Якубенко. Его бросили в массовую могилу. У меня все время ужасно чешется тело.

6 марта. Я пожертвовал 40 марок в фонд «зимней помощи».

7 марта. Мы живем еще хорошо. Получаю масло, яйца, кур и молоко. Ем каждый день различные закуски… В 16.00 ко мне снова приводят четырех молоденьких партизан…

8 марта. Унтер-офицер Шпригвальд и фрау Рейдман вернулись из Мариуполя. Они привезли почту и письменный приказ Грошеку о расстреле… Сегодня я уже расстрелял шестерых… Мне сообщили, что из Веселого прибыла еще одна семнадцатилетняя.

9 марта. Как улыбается солнце, как сверкает снег, но даже золотое солнце не может меня развеселить. Сегодня трудный день. Я проснулся в три часа. Мне приснился страшный сон: это потому, что я должен сегодня укокошить тридцать захваченных подростков. Сегодня утром Мария мне приготовила аппетитный торт… В 10.00 ко мне снова привели двух девушек и шесть парней… Мне пришлось беспощадно избить их… Затем начались массовые расстрелы: вчера шестерых, сегодня тридцать три заблудших создания. Я не могу кушать. Горе, если они меня поймают. Я больше не могу себя чувствовать в безопасности в Буденновке. Бесспорно, что меня ненавидят. А я должен был так поступать. Если бы мои родные знали, какой трудный день я провел! Ров почти уже наполнен трупами. И как геройски умеет умирать эта большевистская молодежь! Что это такое – любовь к отечеству или коммунизм, проникший в их плоть и кровь? Некоторые из них, в особенности девушки, не проронили ни слезинки. Ведь это же доблесть. Им приказали раздеться догола (одежду нам надо продать)… Горе мне, если меня здесь поймают!

11 марта. Низшую расу можно воспитать только поркой. Рядом с моей квартирой я построил приличную уборную и повесил большую вывеску, что пользование уборной гражданским лицам воспрещается… Напротив моей спальни находится канцелярия бургомистра, куда утром приходят рабочие, занятые на земляных работах. Несмотря на объявления, они пользуются уборной. А как я их за это избиваю! Впредь я буду за это расстреливать.

13 марта. Вследствие чрезмерной работы я уже давно не писал домой. Собственно говоря, у меня и нет желания писать своим – они этого не заслужили… Затем я приказал избить русского, ему 57 лет, и его зятя за непочтительные выражения по адресу немцев. Затем я пошел к румынскому полковнику…

14 марта. Снова наступили сильные холода. У меня опять понос и боли в области сердца, я приказал позвать врача… Он поставил диагноз: расстройство желудка и невроз сердца… Сегодня я приказал расстрелять Людмилу Чуканову – 17 лет. Я должен убивать подростков, вероятно, поэтому у меня нервное состояние сердца.

17 марта. Моя первая работа с утра – приказал привезти на телеге из госпиталя пятого русского парашютиста и тут же перед массовой могилой расстрелял его… После этого я мирно прожил день. После обеда совершил прогулку. Земля подмерзла.

19 марта. Я слег. Приказал пригласить нашего военного врача. Он выслушал и нашел, что у меня сердце в порядке. Он констатировал душевную депрессию. Против запора он дал мне пилюли, а против зуда мазь… У нас хорошая свинья. Мы заказали колбасы.

21 марта. Такого страшного дня в Буденновке мы еще не переживали. Вечером появился русский бомбардировщик, он сбросил осветительные ракеты, а затем двенадцать бомб. Окна в рамах звенели. Можно себе представить, какое у меня было чувство, когда я, лежа в кровати, слышал гудение самолета и разрывы…

23 марта. Сегодня я допрашивал одну женщину, которая обокрала мою переводчицу, фрау Рейдман. Мы ее высекли по голому заду. Даже фрау Рейдман плакала при виде этого. Потом я гулял по деревне и зашел к нашему мяснику, который готовит мне колбасы… Затем я допросил двух парнишек, которые пытались пройти по льду к Ростову. Их расстреляли как шпионов. Затем ко мне привели еще одного паренька, который несколько дней тому назад пришел по льду из Ейска… Между тем мне приносят ливерную колбасу. На вкус неплохо. Я хотел высечь одну комсомолку…

27 марта. Ночь прошла спокойно… Я допрашиваю двух четырнадцатилетних мальчиков, которые бродили в окрестностях. Приказал избить одну женщину за то, что она не зарегистрировалась.

28 марта. Пошел в гости к полковнику арбейтсфюреру Вейнару. В 18.00 я приказал расстрелять мужчину и женщину, которые пытались пройти по льду…

1 апреля. Получил 108 марок в рублях – большая пачка денег. Валя снова массирует и купает меня…

10 апреля. Солнце печет. Когда утром Мария раскрывает окно, яркие лучи солнца освещают мою кровать. Теперь у меня вспух нос. Мария ищет на мне вшей. Лед прошел, и теперь нам угрожают только самолеты. Я снова подверг порке нескольких девушек и парней за то, что они пропустили регистрацию. Среди них дочь старосты. Неприятное чувство я испытываю, когда начинает темнеть, – я тогда думаю о бомбардировщиках.

11 апреля. Все рады моему приходу. Со мной обращаются, как с царем. Мы хорошо ужинаем и пьем водку…

12 апреля. Каждое утро я пью горячее молоко и кушаю омлет… Работы стало меньше… Мы теперь работаем только в местных масштабах. Наказания – или порка, или расстрел. Чаще всего я провожу порку по голым ягодицам.

16 апреля. Сегодня спокойный день. Разрешил только спор между старостой и начальником милиции, а потом избил трех мужчин и одну женщину, которые, несмотря на запрещение, пришли в Буденновку в поисках работы… Затем я избил еще одну бабу, военную, она призналась, что была санитаркой…

От румын я получал несколько раз водку, папиросы и сахар. Я снова счастлив. Наконец-то Грошек дошел до того, чтобы представить меня к награждению крестом с мечами второго класса за военные заслуги, и я награжден.

17 апреля. Девушки (Мария, Анна, Вера) поют и играют возле моей кровати… Вечером пришли с новостью, пошел с переводчиком, чтобы выяснить дело на месте. Бабьи сплетни. Я высек двух девушек у меня на квартире по голым ягодицам…

18 апреля. Дождливый пасмурный день. Я вызвал много девушек, которые неодобрительно отзывались о тайной полевой полиции. Я их всех высек».

Я заканчиваю выдержки из дневника секретаря тайной полевой полиции Фридриха Шмидта. С трудом я переписывал страшные строки. Кажется, во всей мировой литературе нет такого страшного и презренного злодея. Он расстреливает подростков, и он боится самолета. Он не может вечером уснуть от мысли, что прилетят бомбардировщики. Ему не напрасно дали крест с мечами за военные заслуги – ведь он отважно истязал русских девушек. Он даже храбро убил четырехлетнего ребенка. Поганый трус, который мучается от мысли: «А вдруг поймают?» От страха у него делаются чесотка и понос. Педантичный немец, он записывает, сколько яиц он съел, сколько девушек расстрелял и как у него перемежаются запор с поносом. Грязная тварь, он хочет гадить в уборной для высшей расы. Это блудодей и садист, который восторженно признается: «Высек много девушек». У него нет человеческих чувств. Он не любит своих родных. Он даже не нашел ни одного теплого слова для своей проклятой Германии. Он пишет с восторгом только о колбасе, палач и колбасник. Он жадно считает деньги, которые он получает за свою работу палача, считает марки и пфенниги, рубли и копейки. На одну минуту что-то озаряет этого бешеного скота: он видит, с каким героизмом переносят пытки русские юноши и русские девушки, и он в страхе спрашивает: «Что это?» Зверь, ослепленный светом человеческого превосходства!

Дневник секретаря тайной полевой полиции – исключительно ценный документ. Правда, и прежде мы читали чудовищные приказы о расстрелах. Правда, и прежде в дневниках немецких солдат мы находили записи об убийствах и пытках. Но то были сухие справки. Здесь немец сам себя изобразил во весь рост. Здесь немец предстал пред миром таким, какой он есть.

Я прошу иностранных журналистов передать дневник секретаря тайной полиции во все газеты свободолюбивых стран. Пусть узнают о работе Фридриха Шмидта англичане и американцы. Пусть узнают о ней граждане нейтральных стран. Немец-завоеватель, кавалер креста с мечами, ближайший сотрудник графа фон Ферстера должен обойти земной шар.

Я прошу читателей, граждан нашей прекрасной, честной и чистой страны, внимательно прочитать записи немца. Пусть еще сильнее станет их ненависть к гнусным захватчикам. Эти строки не дадут уснуть ни одному советскому человеку. Он увидит перед собой палача с чесоткой, палача, который ломает рукоятку нагайки о нежное тело русской девушки, он увидит немца-колбасника, который торгует бельем расстрелянных, он увидит убийцу четырехлетнего ребенка. Рабочие, работницы, дайте больше снарядов, мин, пуль, бомб, больше самолетов, танков, орудий – миллионы немцев, таких же, как Фридрих Шмидт, рыщут по нашей земле, мучают и убивают наших близких.

Я прошу читателей, командиров и бойцов нашей доблестной Красной Армии, прочитать дневник немца Фридриха Шмидта. Друзья-воины, помните, что перед вами Фридрих Шмидт. Ни слова больше, только – оружьем, только – насмерть. Прочитав о замученных в Буденновке братьях и сестрах, поклянемся: они не уйдут живыми – ни один, ни один.

11 октября 1942 г.

Высокое дело

Я получил письмо от старшего сержанта Тихона Ивановича Тришкина:

«Я работал слесарем на Подольском заводе. Был счастлив. Во время войны с Финляндией пошел добровольцем на фронт.

По возвращении женился и радовался жизни. Но вот напали на нас проклятые немцы. Младший братишка Коля жил со мной. Коля пошел на фронт. Я ему сказал на прощание одно: «Люби народ и люби родину». Он, наверно, погиб, от него нет слуха. Меня завод не пускал на войну. Но вот подошли к Москве немцы. Я первым пошел в рабочий полк. Люба была беременна. Она заплакала. Я ей сказал: «Люблю тебя, моя Люба, но еще больше люблю родину и Сталина». Мы, рабочие-подольчане, сражались, как должны сражаться русские люди. Многие мои товарищи погибли, но мы шли вперед и освобождали родную землю от гада. Моя жена Люба писала мне: «Тиша, я родила и очень крепко болела и чуть не умерла на квартире. Ко мне никто из завкома не пришел, чтобы помочь». Я ей дал ответ: «Люба, я, пока жив, буду уничтожать немцев, буду до последней капли крови драться за родину. Люба, а ты кого-нибудь попроси, чтобы сходили в завком, оказали помощь и тебе и ребенку». Вот жена мне пишет: «Мне и дочке Тамаре не дают карточек. Я пошла к Сапожкову, а он не хочет даже разговаривать. Я ему говорю, что у меня муж проливает кровь за родину, а ты не хочешь дать ребенку карточку. Тиша, почему у людей каменное сердце?» Я ей ответил: «Люба, потерпи. Я тебе помогу». Я написал рапорт комиссару нашего полка. Комиссар написал справку. Но Сапожков даже не стал читать, говорит: «Здесь я хозяин, а не они». Мы здесь думаем об одном, как бы разбить проклятого немца, а вот сидит в тылу такой Сапожков и ничего этого не чувствует…»

Чувство любви к родине и ненависти к врагу воодушевляет людей советского тыла. «Смерть немцам», – повторяют рабочие Урала, подавая фронту оружие. «Смерть немцам», – говорят колхозницы Сибири, подавая бойцам хлеб. Дни и ночи девушки Челябинска стоят на боевом посту, и, читая о немцах, раздавленных нашими танками, они вправе сказать: «Мы приложили к этому делу наши руки».

Однако есть в нашем тылу люди, которые еще ничего не поняли. Они защищены от тревоги, от любви, от гнева непроницаемой шкурой себялюбия. Огонь, которым объята наша страна, не выгнал этих чиновных барсуков из норы. Любовью окружают люди нашей страны семьи бойцов и командиров. Я знаю узбекских крестьян, которые просили, как о высшем счастье, о праве выходить больных детей Ленинграда. Я знаю куйбышевских рабочих, которые уступали свои койки женам и детям бойцов. Жена защитника Сталинграда, дочь танкиста, мать сапера – что может быть выше этих слов? Но вот старший сержант Тришкин пишет о своей обиде. Но вот в одном городе чиновники не хотят помочь эвакуированным семьям бойцов, в другом – жилищный отдел – это какой-то неприступный дот, в третьем – секретарь горсовета не думает о детях фронтовиков. Есть у нас еще слепые и глухие. Эти знают одно: номера исходящих и завитушку своей чиновной подписи. Пора им напомнить, что кровь фронтовика тяжелее канцелярских чернил.

Миллионы и миллионы советских людей в тылу горят одним желанием: облегчить, украсить жизнь жен, родителей, детей фронтовиков. Поддержать мать командира, помочь жене бойца – это высокое и благородное дело. Это значит подать патроны старшему сержанту Тихону Ивановичу Тришкину. Это значит помочь Красной Армии освободить родину.

16 октября 1942 г.

Казахи

Один фриц мне сказал: «Против нас были страшные солдаты – их не мог остановить никакой огонь, они бежали прямо на нас. Потом мне сказали, что это – казахи. Я не знал прежде, что существует такой народ…» Фрицы многого не знали. Им говорили, что Россия – большая страна, но им не говорили, что в этой большой стране живут большие люди.

В степях Востока, привыкшие к нестерпимому зною и к суровому холоду, издавна жили отважные люди. Акыны пели старины о героях Казахстана, о славных батырах. Нет ничего для батыра дороже чести. Против семи тысяч врагов пошел Ер-Таргын, пошел с шестиаршинным мечом, восклицая: «Только честь мне дорога!»

Разве не реял образ Таргына над двадцатью восемью героями, защищавшими Москву?

Один из панфиловцев, девятнадцатилетний Султан Ходжиков, пишет своей любимой в Алма-Ату: «Нет, не отдам тебя, моя любовь, Эсфир, на поругание немцу! Умру, но не отойду. Я отправил на тот свет десяток бесчестных и с ними их полковника. Это мое признание тебе в любви, Эсфир. Твой Султан». Одиннадцать немцев, а среди них полковник, – какая девушка не обрадуется такому признанию?

Двадцать пять лет тому назад Амангельды, батыр-большевик, сражался за счастье казахского народа. Амангельды говорил: «Зайцу стыдно встретиться с трусливым человеком». Когда Амангельды повели на расстрел, он плюнул в лицо палачу, а потом обнял своего друга, русского матроса.

Ожил после Октябрьской революции Казахстан, расцвели его сады, восколосились поля. Казахам есть что защищать. Гвардеец Урамалиев девять лет был председателем цветущего колхоза «Таш пашат». Недавно он встал в ряды бойцов. За три недели он застрелил двадцать четыре немца. Он говорит: «Это им только задаток, а платеж впереди».

Казах Амирбек Ильясов, тяжело раненный, нашел в себе силы, чтобы поджечь немецкий танк бутылкой с горючим. Маленький казах с большим сердцем! Да, фрицы теперь узнали, что такое казахи. Двадцать девять немцев убил казах Увалиев. Двадцать девять раз кричали «ура» бойцы.

Два казаха, пулеметчики Истаев и Балапанов, отрезали немецкую пехоту от танков. Они подпустили немцев на полтораста метров, а потом начали работать. Трупы немцев покрыли дорогу, и Балапанов сказал Истаеву: «Правду говорят, что труп врага хорошо пахнет».

Боец Торунсабаев на берегах омраченного Дона защищает родной Казахстан. Был тяжелый день: наши пошли в атаку, чтобы занять новый рубеж, но немецкая пуля сразила командира. Настала минута замешательства. Тогда Торунсабаев выбежал вперед и крикнул: «За родину!» Потом он повторил эти слова по-казахски: «Отан ушин!» Он повел взвод на немцев. Враг дрогнул, а Торунсабаев, когда кончился бой, просто сказал: «Мое дело маленькое – бить немца. А мы все вместе – большая сила».

Казах Ирисов повел бойцов. Они блокировали четыре вражеских дзота. Ирисов, раненый, вынес с поля боя сраженного пулей командира. «Иди в санчасть», – сказали Ирисову. Он ответил: «Нет. Иду воевать». Когда Ошим Коскабаев уезжал на фронт, его провожал весь кишлак. Отец Ошима, бородатый казах, говорил: «Помни, Ошим, какая у нас земля. Добрая земля, всего много – пшеница, хлопок, арбузы. Это, Ошим, твоя земля. Смотри, не отдай ее немцу». Ошим стал пулеметчиком. Был трудный день, немцы пошли в контратаку. Мин больше нет. Ошим крикнул: «Бей немца!» – и побежал навстречу врагам с винтовкой в руке. За ним ринулись товарищи. Штыком пырнул Ошим немецкого офицера. Четыре раза в тот день ходил Ошим врукопашную. Он переколол много немцев. Ошима ранило, товарищи говорили: «Коскабаев, надо идти в госпиталь». Ошим отвечал: «Не надо в госпиталь. Надо бить немца». И он остался в строю. Так воюют джигиты!

Защитник Ленинграда казах Дяган Коквалин шел в атаку. Осколком снаряда разбило винтовку. Дяган не смутился: он пошел на врага с гранатами. Казахи привыкли носиться на коне по степи, но, если нужно, они ползут, они бегут, они карабкаются на горы, они вязнут в болотах: ничто их не остановит.

Верность проверяют огнем. Сгорает на огне солома и закаляется на огне сталь. Жалка «Новая Европа» Гитлера – каторга, где один раб ненавидит другого, где венгр душит румына и где пруссак измывается над швабом. Мы раздуем огонь. От их верности не останется даже слов. Когда им придется отвечать за содеянное, немец зарежет немца. Трижды сильной стала на огне войны наша родина, Советский Союз, Россия. Казахи сражаются рядом с русскими. Мы вместе горюем, вместе деремся, вместе будем радоваться первому утру победы.

18 октября 1942 г.

Узбеки

Странно видеть этих смуглых юношей, с лицами, обожженными солнцем юга, среди болот и лесов нашего сурового Севера. Но ласково говорят узбеки: «Наша земля». Они сражаются за древний русский город Ржев, и для них это – родной город.

Лицо узбека кажется совершенным, как бы отточенным резцом безупречного ваятеля. Два узбека ведут пленного фрица. У немца маленькая квадратная голова, глаза, как слизь, лицо золотушного борова. А рядом два красавца. Невольно вспоминаешь цветистые рассуждения создателей расовой теории о «красоте нордического племени».

Я видел русскую деревню возле Волги, освобожденную узбеками. В Ферганской долине жили мирные люди. Они любили труд, дружескую беседу, звездное небо. Они не бряцали оружием. Но вот настал грозный час, и узбеки смело пошли в бой. Рядом с другими народами нашей родины они защищают жизнь, дыхание, хлеб, мечту, свободу.

«Сердце льва – сердце узбека», – сказал народный поэт Ислам Шаир. Сердце льва у бойца Ураима Хакимова. Он ехал на мотоцикле. Его остановил командир: «Доставьте меня вот в тот лес…» Они помчались дальше. Вдруг Ураим Хакимов заметил: «Фрицы!» – и он дал по врагу пулеметную очередь. Тогда командир схватил Ураима Хакимова: это был переодетый немец. Но узбек не оробел, он совладал с фрицем и доставил его в штаб. На груди Ураима Хакимова орден Красного Знамени и письмо от любимой девушки. Ее зовут Угулджан. Она пишет: «Горжусь тобой, горжусь, жду и буду ждать».

Прекрасны женщины солнечного Узбекистана. Вот идет по дороге Угулджан. У нее глаза газели, тонкий стан, а в ее руке кувшин с ледяной водой. На Волге храбрые сыновья Узбекистана защищают своих любимых. Прекрасны имена женщин далекого края: Ханина, Халима, Лайля, Гюльнар, Саодат. За их честь сражаются воины-узбеки.

Среди защитников Ленинграда много узбеков. В боях прославился лейтенант Молкодулов. Его взвод перебил двести фрицев. Молкодулов говорит: «У меня теперь одно желание – убить немца». Боец Таштамиров смело сражается за нашу северную столицу. Он говорит: «Не отдадим Ленинград проклятым немцам. Мы, узбеки, – друзья русских. Наша дружба тверда, как скалы моего родного Памира».

Почетное оружие вручили панфиловцы узбеку Мамадали Мадаминову: он истребил восемьдесят четыре немца. Благоговейно он взял в руки винтовку и сказал друзьям: «Клянусь над святыми могилами, что каждая моя пуля дойдет до немца». Старики и дети в цветущем Узбекистане знают: если немец не грабит их кишлаки, это потому, что далеко на западе русские и украинцы, казахи и татары отражают атаки злого врага. А русские женщины в Москве скажут спасибо Мамадали Мадаминову: восемьдесят четыре убийцы гниют в земле, не смогут они больше убивать русских детей.

Далеко на севере против лахтарей дерутся два закадычных друга: командир снайперского расчета Ахад Ахмедов и наводчик Анатолий Асосков. Ахад Ахмедов – узбек, преподаватель физико-математических наук. Анатолий Асосков – москвич, рабочий. Прямой наводкой громят друзья финские дзоты. Что знал до войны москвич Асосков об Узбекистане? Теперь он знает, что сердце узбека – это сердце льва.

Зелена Фергана, зелена, как рай. Соком радости наливаются тяжелые гроздья. Сказочное богатство сулит снег хлопковых полей. Край жизни, горячее солнце и студеная вода, круглые дыни, яблоки, овцы – как облака. Все там создано для счастья. Нет, не видать презренным фрицам садов Ташкента! Узбеки идут в атаку с криком: «Ватан учун!» – «За родину!» А родина у нас одна – от Карпат до Ферганы. Не мачеха она, а родная мать. Когда молодой Куранбай Хажмуратов уходил на войну, мать ему сказала: «Не робей, Куранбай. Не дай нас в обиду». Это говорила старая узбечка – и это говорила родина, мать, Россия.

20 октября 1942 г.