Текст книги "Неизвестная «Черная книга»"
Автор книги: Илья Альтман
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 34 страниц)
Спасение еврейской семьи в Ново-Златопольском районе Запорожской области
Рассказ Лии Цвилинг
Семья Цвилинг – одна из очень немногих, которые уцелели в Ново-Златопольском еврейском районе[403]403
Ново-Златопольский еврейский район (один из трех) существовал до войны в Запорожской обл.
[Закрыть]. Мы прошли много еврейских сел, вернее, мест, где находились еврейские села, и всюду были свидетелями одной и той же картины. Дома сожжены – торчат одни трубы, виноградники растоптаны, на полях растет бурьян. В двух-трех километрах от пожарища видна длинная и глубокая яма, она напоминает противотанковый ров. Здесь похоронены все жители села от глубоких старцев до грудных детей. Лишь редким удалось спастись, и среди них Лия Цвилинг, жительница села Фрилинг, с тремя ее детьми.
6 февраля 1942 года она вместе со своими детьми должна была явиться на «пункт сбора», захватив с собой лопату и узелок с ценностями, – так гласил приказ коменданта.
5 февраля в цвилинговский двор въехала огромная арба, груженная овощами, а через несколько секунд в дом вошел старый крестьянин из села Пришиб Никифор Череденько.
До женитьбы Моисей Цвилинг – муж Лии – жил в Пришибе. Дом, в котором он родился и вырос, стоял рядом с домом Никифора Череденько. Семья Цвилинга-отца была связана многолетней дружбой с семьей Никифора Череденько. Крепкой дружбой были связаны с малых лет и их сыновья – Моисей Цвилинг и Семен Череденько.
Не прекратилась эта дружба и в последующие годы – вплоть до войны, когда Моисей Цвилинг и Семен Череденько пошли на фронт защищать Родину.
От Пришиба до Фрилинга – сорок пять километров. Чтобы попасть к вечеру в еврейское село, Никифор Череденько выехал на рассвете. Много раз его останавливали немецкие патрули, тогда он предъявлял удостоверение в том, что он, Череденько, везет в город овощи…
– Собирайся к нам в гости, – без лишних слов обратился старый крестьянин к Лие. – И не тяни, прошу тебя, через полчаса надо уехать!
Обессиленная горем Лия вряд ли что-нибудь соображала. Она начала было говорить о несчастье, которое ее ждет. Но тут выяснилось, что старый Череденько все это хорошо знает, – эта беда и привела его к ней в дом.
– Меня и детей, – рассказывает она мне сейчас, – Никифор завалил капустой. Всю ночь мы тряслись по ухабам, тянулись по заснеженной степи, хотя, по правде сказать, я не видела ни снега, ни земли, ни неба, – ничего, дышать мне было трудно, кругом тьма и духота. Ехали мы долго, и как ни была я потрясена, – все же успела подумать, что вряд ли мое бегство изменит мою судьбу. Никифор сказал, что мы едем в Пришиб. В Пришибе я была несколько раз и знала, что это огромное село, раз в пять больше нашего Фрилинга. Можно ли спрятаться в таком селе, да и вообще, можно ли уцелеть там, где находятся немцы? Но человек всегда надеется; смутная надежда искрилась и в моей душе…
Надежда не обманула Цвилинг. Похищение семьи было тщательно продумано Никифором Череденько и не только им одним. Бесчинства немцев глубоко задели многих крестьян Пришиба, и они твердо решили спасти знакомую семью. Был выработан подробный план спасения; кто-то достал паспорт на имя гражданки Мелитополя – Марии Чернышевой, кто-то пустил по селу слух, что к Череденько должна приехать дальняя его родственница. Все село – несколько сот человек! – знало, что настоящая фамилия Чернышевой – Цвилинг, и все село хранило эту тайну.
На следующий день комендант Фрилинга обнаружил бегство семьи. Лию и ее детей искали в близлежащих селах, по всей области были разосланы бумаги, и не раз, обходя село, комендант Пришиба заглядывал в дом Череденько, допрашивал Никифора, его жену, детей, соседей и соседок. Но каждый раз все, как один, уверяли, что лично знают Марию Чернышеву и ее детей. Женщина осталась в Пришибе, она и ее дети были спасены. […]
Не считайте меня чужой
Письмо Ольги Супрун из Золотоноши родным мужа, Бориса Юдковского
[405]405
Фонд И. Г. Эренбурга, 21.1/200, лл. 1 (перевод), 2–4. Автограф на укр. яз. Сокращенный и измененный перевод: д. 952, л. 139. Машинопись. Письмо адресовано Давиду Ю. Юдковскому в Баку. – И. А.
[Закрыть]
Добрый день, Юдковские!
Получила я Ваше письмо, за которое очень благодарю, за то, что Вы ответили. Пишу я Вам письмо, получите хотя и не с радостью, но ничего не поделаешь – такие случаи трудно вспоминать.
Я выехала с детьми вместе с Краинскими, но я осталась в г. Гадяч, где мне Боря сказал, чтобы я его ожидала, дальше без него не разрешил ехать.
Это было 25 августа 1941 года. 30 августа заехал Срулик ко мне, и Боря передал, что «на днях я приеду», но после этого я ждала и не могла дождаться. Через несколько дней я узнала, что мы уже окружены. Мне уже некуда было ехать, я вернулась домой. Когда я приехала, на другой день пришел Боря. Когда они выехали из Золотоноши[406]406
Город в Полтавской (ныне Черкасской) обл.
[Закрыть], попали в окружение и попали в плен. Его мучили голодом, избили, и он постарался убежать. Пришел домой, но дома жить нельзя было, приходилось ему жить в лесу. Я к нему ходила, носила еду, но долго там сидеть нельзя было, потому что уже начиналась зима. Он решил прийти домой. Придя домой, пожил месяц в хате, не выходя и ничего не зная, кроме того что я ему рассказывала – о том, что в городе уже все [евреи] отмечены и за ними следят. Нелегко было жить, каждый день расстреливали по несколько человек, заставляли копать для себя ямы. Боря все это переживал, знал, что и ему это все суждено, только просил сберечь детей, но сберечь я не смогла. И пришел тот день, 22 ноября 1941 года. В субботу утром вся полиция стала на охране города, и начали собирать всех. Нас взяли, заперли в военкомате. В воскресенье утром вывели всех за город и начали расстреливать, но после этого я не могу знать, что было – меня оттуда забрали, потому что я была не той нации и без чувств. Остались там Боря, Ися, Женя, Гинда со своими детьми, Срулик и все остальные – больше двух тысяч людей, так что кто там был – не знаю, так как это было не в радость рассматривать, и мне было, что думать и куда смотреть. До сих пор не могу прийти в чувство. Вы просите, чтобы я написала, где я была и что делала все это время. Но мне не до работы, два года с половиной я все время болею, доходило до того, что я просила, чтобы меня расстреляли, и сейчас я не могу жить в Золотоноше – как только я приезжаю в Золотоношу, то приходят все воспоминания, и мне трудно переживать. Хата цела, но я ей не рада. Краинских хата цела, хаты все целы, лишь которые были старые, то разобрали на дрова, а все государственные здания немец сжег, так что в городе глухо и грустно, и мне вообще не с кем встречаться и некому что-нибудь рассказать и расспросить про что-нибудь, потому что при немце все на меня смотрели зверем, издевались надо мной. Но когда кто-нибудь вернется обратно, будет мне помощь, то мы им отомстим, постараемся отплатить все назад. Уже некоторые возвращаются на место жительства, о ком Вы пишете, чтобы я узнала: цела ли хата и живет ли Боярский, так что я не знаю, про кого [именно], но если Манина [хата], то цела.
А те, кто был в глаза хороший, то при немце они изменились, и сейчас их легко попросить.
Туся и Фрида, желаю вам счастья и радости в жизни, не знать того, что я узнала, ибо у меня паразиты забрали всю жизнь, чтобы они дождались увидеть все на своих детях, а после детей – на себе. Гитю Боря встречал, когда ехал домой из плена. Она шла на Лубны и дальше хотела пробраться через фронт, но она уже была раздета, избита, измучена. Шла голая и босая, но уже было холодно, обратно возвращаться не было куда и не было чего. Они с Борей разошлись, и больше про нее ничего неизвестно, так что, наверное, погибла. У нее была цель – пробраться в Баку, но так как не было известно, где она, [а] такие ужасы, как тут, [везде] происходили, то трудно [ей] было выжить.
Хотелось Вам от Иси получить [письмо], но он уже никому не напишет, проклятый немец забрал его душу, не дал ему, несчастному, жить на свете.
Написала я Вам, но для Вас это не радость. Мне писать также было нерадостно, но ничего не сделаешь. Пережила я за них немало и в дальнейшем постараюсь не забывать, больше уже ничего не нужно.
Напишите, как у Вас жизнь проходит, немец бомбил или нет, про Гришу Рахковского я ничего не знаю.
В Золотоноше были расстреляны больше двух тысяч евреев, а всего двенадцать тысяч семьсот человек[407]407
В Золотоноше находился лагерь советских военнопленных. – И. А.
[Закрыть]. Некоторых уже откопали и похоронили в парке в братских могилах, но их узнать нельзя было. Писала бы дальше, но ничего не вижу, и голова не выдерживает. Но мне кажется, что никто не поверит.
Хожу их навещать, но они мне ничего не отвечают, спят себе спокойным сном.
Читайте и не волнуйтесь, я возле них пережила за всех. У меня забрали все, нет уже во что и переодеться. Итак, кончаю писать. В Золотоноше была недавно[408]408
Ольга Супрун жила в тот период в с. Гладковщина Гельмязовского р-на (обратный адрес на конверте). – И. А.
[Закрыть] и после приезда лежу больная, не выхожу никуда. Если переживу, то будет хорошо. Но, кажется, они меня дождутся скоро.
Привет вам всем от меня.
Ольга
Не считайте меня совсем чужой и ненужной, какой я раньше вам казалась. Это все не из-за меня получилось, не была бы я, то была бы другая, но, кажется, Боре и Исе неплохо было жить, не хуже, чем другим. Что я за них сейчас переношу, но я ни с чем не считаюсь.
12 января 1944 г.
Давид и Надя
Письма Надежды Терещенко из Кировограда майору А. А. Розену
[409]409
Д. 962, лл. 105–108. Машинопись. Д. 941, лл. 7–10 – экземпляр с машинописной правкой. В рукописи машинописный заголовок «Давид и Надя». Вписано чернилами «Два письма» (д. 941, л. 7). Текст предназначался для раздела «Дружба» (помета черным карандашом) «Черной книги» и начинался словами «Приводимые ниже письма получил от незнакомой…». – И. А.
[Закрыть]
[Уважаемый Илья Григорьевич!]
Я посылаю Вам[410]410
Письмо адресовано И. Г. Эренбургу. См.: ф. Р. 21/176. – И. А.
[Закрыть] письмо украинской девушки Нади Терещенко о том, как она спасла жизнь в дни немецкой оккупации на Украине моему брату – Давиду Розенфельду. [Письмо разоблачает гитлеровскую антисемитскую пропаганду, и, я думаю, оно представит для вас некоторый интерес.]
До войны брат был инженером одной авиационной части. С июля 1941 года я потерял его след, а в марте 1944 года это письмо, полученное мною из Кировограда от незнакомой девушки, узнавшей мой адрес, помогло мне напасть на его след.
Несколько дней назад я получил от нее второе письмо, в котором она сообщает о гибели брата на фронте. Прилагаю отрывок из второго письма, [которое блестяще характеризует советскую патриотку.]
Надя Терещенко работает старшим зоотехником Кировоградского райземотдела. [Сейчас наркомзем Украины послал ее на трехмесячную практику в Узбекистан.
Вот и все Илья Григорьевич! Я журналист, работаю в газете «Фронтовая правда», в том же коллективе, где трудятся тт. Изаков, Исбах, Матусовский.]
Привет.
Майор А. Розен Полевая почта 47763
Письмо первое
…Коротко расскажу Вам, Абрам Анатольевич, о Вашем брате, потому что за один раз все не напишешь. Давид был в 1941 году в лагере в Кировограде. Из лагеря его выпустили немцы только потому, что он был мало похож на еврея. Дошел он до села Б. Мамайка и дальше идти не мог: у него была дизентерия и вообще сильно он ослабел. В Б. Мамайке встретился он со своим знакомым товарищем, а с этим товарищем была знакома и я. Однажды приходит его товарищ на ферму «Заготскот», которой я ведала, и просит: «Нельзя ли устроить на работу одного товарища?»
Пришедший предупредил меня, что надо относиться к нему осторожнее, заботливее, потому что он еврей.
Я приняла его на должность скотника. Впоследствии достала ему документ на имя Данила Антоновича Руденко. Позже перевела его счетоводом в контору. В 1942 году я пошла на выпас вместе со скотом. Вместе со мной пошел и Давид.
Так он работал все время на ферме. С 10 декабря 1943 года по 11 января 1944 года я его прятала в степи от облавы на мужчин, которую производили немцы перед их изгнанием из Кировограда. Ходить можно было только от шести утра до семи вечера. А я ходила в степь после семи вечера или с трех до шести утра и носила ему пищу и воду.
Это надо было делать так, чтобы в степи каждый день поправлять маскировку ямы, где он находился. Маскировалась и сама, когда носила пищу, укрывалась белым одеялом, брала с собой еще мешок снегу, чтобы разбрасывать его у ямы, которая находилась в бурьяне, в таком месте, что лучший разведчик, находясь бы здесь, не видел бы места, где прятался брат.
Вокруг ямы аккуратно насаживала полынь, снег выравнивала. Проход был в сторону и закрывался сверху полынью.
Самое страшное пережили.
С самого начала знакомства с Давидом в нашей семье, кроме меня, никто не знал, что он еврей. У меня есть очень хороший брат. Вам когда-нибудь расскажет про него Давид. Он кандидат партии, невоеннообязанный. Когда в тридцать девятом наши войска вошли в Западную Украину, ЦК ВЛКСМ послал его туда на работу. Работал он в Дрогобыче директором райпромкомбината. Я ему верю, его тоже прятала от немцев. Дважды приходили за ним команды СД, и мы давали адреса на другой район. И все-таки я не могла сказать брату, что Давид – еврей, чтобы он случайно не проговорился.
Когда нас освободили от немецких оккупантов, Давид сразу пошел на фронт…
Я прошу Вас не сообщать об этом матери и сестре. Он все время волновался, думая о матери. Подробно об этом не пишу, может быть, когда-нибудь встретимся – расскажу. А теперь лучше не вспоминать прошлое.
Прошу Вас, не пересылайте этого письма матери, я ей напишу другое. Она и так, очевидно, много пережила. Давида считаю своим родным, близким человеком и уверена, что он так считает и меня. Нас соединило большое горе. Пока нас не освободили от гитлеровских кровопийц, мы оба не раз рисковали жизнью. Он – мой муж. Мы нигде не расписывались, но верим друг другу больше, нежели многие, кто законно женится…
Будьте здоровы, привет всем моим родным.
Н. Терещенко
Письмо второе
…Ваше письмо я получила. Данюши уже нет. Погиб он за деревней Н. Ивановка на Ровенском шляху. Полевая почта его была 44623. Официального сообщения еще нет, прибыл сюда один раненый воин, товарищ Давида. Я их обоих провожала на фронт.
Я выплакала свое горе и вот пишу Вам письмо. Теперь вот что: ради всего, что является для Вас родным и святым, прошу Вас сделать так, чтобы это сообщение не дошло ни до матери, ни до сестры. Это моя последняя просьба к Вам. Я им буду писать и сообщу, что Давид пошел на фронт и больше от него ничего не получала. Он написал мне письмо 13 марта 1944 года, а 24 марта я уже получила известие от одного бойца, что Давид погиб. Вашему брату Борису я тоже ничего не написала. Он сообщал мне, что ранен, и я не хотела нервировать его этим письмом. Из Омска от Иосифа Борисовича я получила два письма, но им тоже ничего не сообщаю. Лучше было б, чтоб вы все не знали, что Давид был спасен, постепенно вы бы забыли, а теперь новое горе свалилось на нас. Он просил тогда, чтобы я написала письма всем родным, что он жив, но я сначала не послала, а он настаивал, и я написала.
Так тяжело, так тяжело, если бы кто знал, как он переживал, как он ждал освобождения и так недолго прожил! Если будете в Кировограде, расскажу обо всем.
Если бы можно было, чтобы мать приехала ко мне, я бы за ней смотрела и ходила, как родная дочь…
Вот и все. Будьте здоровы.
Ваша Н. Терещенког. Кировоград, Балковский переулок, 17[20 июня 1944 г.]
Судьба
Воспоминания Ф. Крепак, жены инженера из г. Днепропетровска
[411]411
Д. 950, лл. 295–297. Машинопись.
[Закрыть]
Я – жена инженера П. И. Крепака, проработавшего на заводах Днепропетровска свыше двадцати лет. Во время эвакуации мой муж был направлен в Таганрог на завод имени Андреева. Муж страдал язвой желудка, в Таганроге кровавая рвота приковала его к постели. Я не могла его оставить. 17 октября 1941 года немцы заняли Таганрог. Три дня спустя приказ: евреям носить повязки с шестиконечной звездой, из города не выходить под угрозой расстрела.
Мы решили уйти из Таганрога[412]412
29 октября 1941 г. в Таганроге было убито от 1,8 (по немецким источникам) до 6 тысяч (данные ЧГК) евреев. См.: Энциклопедия… С. 961–962. – И. А.
[Закрыть]. За городом нас остановили жандармы: «Юде?» Нам удалось пройти. Я умею шить, шила в деревнях, нас кормили. Шли по тридцать пять километров в день. Октябрь, начались дожди, ноги вязли в глине. В селе Федоровка нас тепло встретила казачья семья. Потом мы попали в немецкое село, там староста немец – родился в России; у нас забрали одежду, избили мужа, плевали ему в лицо. Мой муж – украинец, а ему пришлось испытать судьбу еврея. Прошли еще много сел, крестьяне нас предупреждали, как обходить немцев. Карань (это греческое село), целый день шел дождь; старая гречанка нас приютила, просушила одежду. По дороге к Пологам пришлось сделать большой обход: в Орехове был карательный отряд. Крестьяне были перепуганы, и приходилось ночевать под открытым небом. У сынишки начался жар, ему всего одиннадцать лет, а я тогда подумала: «Слава богу, умрет своей смертью!»
В Пологах нас приютили, дали сыну валенки. Есть на свете много хороших людей. Прошли Синельниково и добрались до Игрени. Там нас остановил немец, тщедушный, с красными глазами. Он выворачивал у проходивших мешки и забирал, что хотел. Если кто-нибудь ему не нравился, он кричал: «Юде» и убивал на месте. Нам снова повезло: мы проскользнули. В Игрени, дождавшись темноты, мы прошли к родным мужа. Меня сразу спрятали, а соседям сказали, что вернулся муж с сыном. В Игрени еще были евреи, но через три дня их увезли в колонию для душевнобольных. Я ушла на Амур, к тетке мужа, нас ласково приняли. Но несколько дней спустя стали искать евреев и там. Муж ночью перенес меня в мешке через Днепр на окраину Днепропетровска, к своим родственникам. Там я прожила зиму. Я ни с кем не встречалась, а если кто-нибудь приходил, пряталась в погребе или под кроватью. Пошли слухи, что наши приближаются. Тогда муж снова тайно перетащил меня на Амур. Потом мы пошли в Игрень.
В доме родителей мужа поселились немцы. Я жила рядом с ними, я слышала их смех, топот сапог и ждала смерти. Пришла весна, но я ее не видела. Наконец немцы выехали из дому. Я надела костюмчик сына, он мне был как раз впору, и вышла в сад, но после долгого заточения не выдержала – лишилась чувств.
Иногда муж, прикладывая ухо к земле, говорил мне, что слышит стрельбу дальнобойных пушек, тогда подымалась надежда. А в Игреневке искали спасшихся от расстрела евреев. Пришли к родителям мужа. Меня спрятали в кровать, под перину. А в другой раз – ночью постучали. Мы решили, что это немцы. Муж покрыл меня периной и сам лег на перину, сказал, что его снимут только мертвым. А выяснилось, что это пришли за медицинской помощью к сестре мужа, она врач. Начались повальные обыски. Немцы объявили, что за укрывательство евреев – смертная казнь. Тогда я решила покончить с собой. Я попросила у сестры мужа морфий, сказала ей, что это на тот случай, если попаду в руки немцев, а потом приняла яд, но приняла слишком небольшую дозу, помучилась и осталась жива.
Мать мужа отвезла меня снова в город. Надежды на спасение было мало: фронт был под Сталинградом. Тетка мужа приняла меня тепло, она очень хороший человек, кроме меня, она спасла дочку инженера Гольдштейна и еще одного еврея. Я просидела несколько месяцев на чердаке. Потом приехал муж и увез меня на станцию Долгинцево. Там я работала – шила, считалась я полькой.
Ненависть к немцам у крестьян росла, угоняли многих в Германию. Пошли слухи, что наши приближаются. И вот я действительно услышала стрельбу дальнобойных, никогда в жизни я не слышала такой прекрасной музыки! А немцы забирали мужчин, угоняли на запад. Муж вырыл под полом яму, мы выносили землю ночью. В этой яме он просидел два с половиной месяца. 22 февраля Красная Армия освободила Долгинцево. Я не могу описать, что со мной было, когда я увидела первого красноармейца!
На следующий день мы поехали в Днепропетровск. Там я узнала, что фашисты убили всех моих родных. Мой муж умер два дня спустя, он так ждал освобождения, а прожил на советской земле всего два дня. Я осталась с сынишкой.
1944
Спасение евреев местными жителями в Староженцах Черновицкой области
Рассказы уцелевших
[413]413
Д. 950, л. 280–280 об. Машинопись. Авторское название: «В Стороженце молдаване спасли группу евреев от рук румын и немецких палачей» (д. 950, л. 280). – И. А.
[Закрыть]
В Староженце Черновицкой области до войны проживало свыше трехсот еврейских семейств[414]414
В 1930 г. здесь насчитывалось 2482 еврея (около 75 % населения). Уже в первые два дня оккупации погибло 200–250 (по другим данным – 400) евреев. К 10 июля 1941 г. в город согнали около 2,5 тысячи евреев из окрестных сел. Летом 1941 г. 1,1 тысячи евреев из Стороженца были депортированы в Сокиряны. В сентябре 1941 г. в Стороженце находилось 1320 евреев. Их угнали в Транснистрию, где большинство их погибло. – И. А.
[Закрыть]: это были в большинстве ремесленники, рабочие и служащие местных предприятий. Захватив город, немецко-румынские фашисты принялись выселять евреев в Транснистрию, где были созданы специальные гетто.
На третьей неделе своего владычества захватчики издали приказ, предписывавший всему еврейскому населению в определенное время явиться на Вокзальную площадь, взяв с собой лишь самое необходимое. За нарушение приказа угрожала смерть.
К этому времени в Буковине накопилось много беженцев из Германии, Чехословакии, Австрии и других мест. Они знали, что означают эти «специальные гетто». Знали об этом и буковинские евреи, но выхода не было. Румынская «сигуранца» (охранка) под руководством гестаповских инструкторов оцепила еврейские кварталы и выгоняла всех жителей-евреев из квартир. Все дворники были вызваны в гестапо. Их предупредили, что если в каком-нибудь доме будет найден скрывающийся еврей, дворник будет расстрелян вместе с ним.
Евреи заполнили Вокзальную площадь. Три недели держали их здесь под открытым небом в ожидании эшелона. Полторы тысячи душ – женщин с грудными младенцами, стариков, детей валялись на сырой земле. Многие от стужи, сырости и голода умерли тут же на площади. Некоторым удалось бежать, и они ушли в лес.
Лесной сторож Степан Бурлеку и его две невестки, жившие вблизи вокзала, при содействии агронома Паскарану спасли большую группу евреев. Они скрывали их некоторое время в лесу и наконец, переодев их в крестьянскую одежду, послали на работу – в лес, в поле.
Бурлеку и Паскарану спасли учителя музыки Гехта с женой и ребенком; портного Гайзера с женой и двумя дочерьми; мастера мыловаренного завода Готлиба с малолетней дочкой (жена его умерла на Вокзальной площади); инженера Бехлера, жену которого расстреляли за попытку бежать с Вокзальной площади; учителя Финдера и его двух мальчиков, рабочих кожевенного и мыловаренного заводов – Соломона Неймана, Давида Рубингера, Моисея Рознера, Якова Зингера и Ариэля Курцмана.
Кроме всех этих, остались в живых еще отдельные еврейские семьи, осмелившиеся, невзирая на угрозы смертной казни, не явиться на Вокзальную площадь и скрывавшиеся у своих соседей-молдаван.
Дворники Геку Лупеску, Николай Перану и Ян Бружа спасли адвоката Бислингера с семьей, директора реального училища доктора Велта, аптекаря Рибайзена и бухгалтера городского банка Кантаровича.
[1944]Записал Н[афтали] Г[ерцевич] КонПер. – Д. Маневич
