Текст книги "Неизвестная «Черная книга»"
Автор книги: Илья Альтман
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)
Воскресенье, 3 августа. Сегодня Тиш’а-бе-Ав[387]387
9-е число месяца ав по еврейскому календарю – день траура и поста в память о разрушении
Первого и Второго храма в Иерусалиме. – Г. С.
[Закрыть]. Никогда я не говела в этот день и вообще не придерживалась постов, но как раз сегодня, через неделю после большого несчастья, после кровавого воскресенья, когда пало столько невинных жертв, я решила, конечно, тайно от властей, говеть целый день. В половине второго приходят ко мне и регистрируют на торфяные работы. Мама велит мне покушать что-нибудь, иначе я не смогу работать. Я слушаюсь ее. Потом список меняют и вместо меня посылают братишку. Уходить надо завтра в 5 часов утра. Я ухожу подметать базар. Придя с работы, я сижу дома. Ходят слухи, что немцев отбросили до границы. Так все спокойно. Перебираются в гетто. Нашей улице велят пока остаться на месте. Ночь прошла спокойно. Понедельник, 4 августа. Сейчас же с утра угоняют подметать базар. После этого я занимаюсь различными домашними работами. Распространяется слух, что все покинувшие свои дома и переехавшие на еврейскую улицу должны будут вернуться обратно. Правда ли это, я не знаю. В час дня опять новость. Наш пристав ужасно злой человек. Он заявил трем еврейским представителям, которых он сам назначил, что если улицы не будут достаточно чисты, он их расстреляет. Тогда решают, чтобы каждый час работало по пять девушек. Пока на работу выходят три девушки, и мы подметаем всю Режицкую улицу. Там живут русские крестьяне. С фронта нет никаких известий. Потом я немножко занимаюсь. Читать нечего.
Вторник, 5 августа. Встаю поздно. Остальные домашние заняты на работе. Я немножко занимаюсь русским языком, потом поднимаюсь на чердак и складываю журналы «Идише билдер»[388]388
Идише билдер» («Еврейские картинки») – иллюстрированный журнал на идише, выходивший в Риге в 1937–1939 гг. Подписи к иллюстрациям давались также на польском, немецком, иногда английском языках. Издание прекратилось 26 сентября 1939 г. – Г. С.
[Закрыть]. В 4 часа я иду подметать базар. К нам приходят и сообщают, что мы должны съехать с квартиры.
Вечером приходит пристав осматривать дома. Мы должны съехать. Нашим соседям приказывают оставаться. Таким образом, мы не знаем толком, как быть. Пристав входит в нашу квартиру и осматривает мебель. Вероятно, все это и нашу квартиру также передадут кому-то другому, как это сделали у Плаговых. Мы готовы к этому. Он разрешает нам все взять с собой. Пока мы остаемся до утра.
Среда, 6 августа. Ночь прошла спокойно. Утром опять волнения. Приходит комиссия. Один велит оставаться на месте, второй – съехать. Квартиры, куда съехать, нет. Живем как бы в воздухе. Когда кончатся наши страдания, никто не знает! Приходит еще одна комиссия и решает, что мы можем оставаться на месте. Опять хорошо. В 4 часа я ухожу подметать улицы. Был базарный день, и улицы полны сором. В половине восьмого я возвращаюсь домой усталой и запыленной. Умываюсь и уже в половине девятого ложусь спать. Четверг, 7 августа. Рано утром нас зовут мыть полы у пристава в канцелярии полиции. Пристав относится к нам очень хорошо. Мы моем четверо, и нам приказывают ежедневно приходить на эту работу. Сегодня вновь ходят слухи, что опять будут или сжигать, или расстреливать евреев. Каждый приходит с новостью.
Пятница, 8 августа. Крестьяне рассказывают, что ночью пролетало много самолетов. В 7 часов мы идем мыть полы в полицию. Сегодня начальник в плохом настроении. Все время идет дождь. В 12 часов дня арестовывают трех еврейских представителей. От них требовали, чтобы они отправили на работу тридцать человек. Двадцать один человек прибыл, а девять не хватает. Комендант требует этих девятерых. Иначе будет плохо. Эти девять евреев спрятались. Мы все переживаем.
Целый день идет дождь. Хотят назначить девять других евреев, но он требует только прежних. Пока представители еще находятся под арестом. Когда кончатся наши страдания, никто не знает. Я чувствую, что ко мне все ближе подвигается самое страшное…
Действительно, на этом дневничок заканчивается. На следующий день Шейна Грам со всей своей семьей была убита.
22 июня – 8 августа 1941 г.Предисловие и перевод – Б. Герцбах[389]389
Д. 966, лл. 8–24, 26. Машинопись с правкой. Подлинный текст дневника в коллекции «Черная книга» отсутствует. На основе дневника Ш. Грам и предисловия Б. Герцбаха один из авторов «Черной книги», писательница В. Герасимова, подготовила очерк «Голос Шейны», не вошедший в окончательную редакцию книги. Текст дневника в очерке дан с сокращениями и изменениями (д. 962, лл. 10–15). – И. А.
[Закрыть]
Гибель пяти тысяч евреев в г. Резекне (Режица)
Рассказ Хаима и Якова Израэлитов
В городе Режица до войны жило свыше шести тысяч евреев при общем населении в двадцать пять тысяч[390]390
В 1935 г. в городе проживали 3342 еврея (25,43 % населения). – И. А.
[Закрыть]. Город до войны сильно разросся и широко отстроился. Теперь Режицу не узнать. Немецкие захватчики за четыре дня до вступления частей Красной Армии подожгли и взорвали свыше 70 % всех каменных домов. Центральные улицы представляют собой сплошные руины.
Из общего числа около пяти тысяч евреев, оставшихся в Режице к моменту захвата города немцами[391]391
По документам уездной полиции, к 20 июня 1942 г. в городе было истреблено 3219 евреев. – И. А.
[Закрыть], сохранились и теперь в нем проживают всего лишь три еврейских души: пятилетний сын семьи К. Тагера – Мотя Тагер, пятидесятисемилетний Хаим Израэлит и его шестнадцатилетний племянник Яков Израэлит[392]392
Хаим Израэлит (1887-?) – продавец. Яков (Янкель) Израэлит (р. 1926) – школьник. – Г. С.
[Закрыть].
Маленького Тагера спасла их домашняя работница О. Варушкина. Когда убили отца и мать Тагер, она спрятала ребенка и выходила его в течение всех трех лет фашистского хозяйничанья[393]393
Мордехай Тагер (р. 1939) был спасен Улитой Варушкиной (1896–1973), впоследствии удостоенной звания «Праведник народов мира». В машинописном варианте неверно указан ее инициал. – Г. С.
[Закрыть].
Хаима Израэлита и его племянника Якова спасла режицкая польская семья Матусевич, которая спрятала их на чердаке своего дома[394]394
Ян Матусевич и его жена были удостоены звания «Праведник народов мира». – И. А.
[Закрыть]. В течение почти трех лет они прятали Израэлитов у себя в доме, подвергая себя риску быть расстрелянными. Но, несмотря на это, они заботливо ухаживали за своими невольными узниками и ежедневно доставляли им на чердак пищу.
Первые три месяца после прихода немцев Израэлиты скитались по разным дворам и сараям в самом городе и в деревнях, подвергая себя ежечасно опасности быть кем-нибудь узнанными. Лишь потом их приютила семья Матусевич, и тогда прекратилась их бродячая жизнь.
Израэлит и его племянник рассказывают кошмарные подробности мученической гибели пятитысячной еврейской общины города Режица.
Немцы вошли в Режицу 3 июля, и уже на следующий день началась расправа с евреями. Четвертого июля по городу были расклеены афиши, в которых объявлялось, что все евреи, мужчины в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет, должны собраться на городскую базарную площадь. Туда собралось около 1400 человек. Площадь оцепили полицейские. Все собравшиеся были отправлены в тюрьму. На другой день палачи отобрали самых здоровых мужчин и расстреляли их на дворе, где в 1940–1941 гг. находилось НКВД. Среди казненных фашистами были тридцатипятилетний Борух Векслер, тридцатилетний Митя Мантейфель. Тридцатилетний Мордух Гассель, бывший владелец аптекарского магазина, перед расстрелом отравился. Восемнадцатилетний Иосель Сильно бросился бежать, перепрыгнул через ограду и пытался переплыть реку. Но пули немецких палачей настигли его, и он пошел ко дну. Перед казнью остальных страшно мучили: с них сдирали кожу и убивали дубинами. Когда очередь дошла до зубного техника X. Израэлита, прибыло распоряжение от немецкого командования казнь по отношению к нему задержать. Он был освобожден, но впоследствии также расстрелян.
На этом фашисты не успокоились. Ежедневно в тюрьме избивали и убивали до смерти десятки евреев. Их всех хоронили на еврейском кладбище, и хоронить их должны были сами евреи. Часто жертвой фашистской расправы бывали и те евреи, которые хоронили и ранее убитых. Так, например, когда в тюрьме от пыток умер Хаим Лоц, группа евреев вызвалась его похоронить на кладбище. Среди желающих были отец племянника Израэлита – Ханон Израэлит, Зутерман, Баш (бежавший из Риги) и резник из Малты (фамилию рассказчик не помнит). Когда они похоронили Лоца, присутствовавшие фашисты приступили к расправе над добровольными могильщиками. Лишь после третьего выстрела в упор упал замертво Ханон Израэлит. Затем убили резника. Оставшиеся в живых Баш и Зутерман должны были снова вырыть могилу и похоронить их.
Весь июль и август прошли в кровавых бесчинствах и насилиях над евреями в тюрьме и на частных квартирах, где временно оставались жить на свободе еврейские женщины и дети. Все квартиры ежедневно обыскивались, и все ценные вещи фашисты забирали с собой.
В квартире Давида Кукля три немецких фашиста на глазах матери изнасиловали ее семнадцатилетнюю дочь Дору[395]395
Вероятно, Дису. – Г. С.
[Закрыть]. На следующий день она умерла.
Эстония
В лагерях Эстонии
Стенограмма беседы с Нисимом Аноликом
[397]397
Д. 940, лл. 16–22. Машинопись с карандашной правкой. Очевидно, беседа состоялась в ЕАК, где в 1944–1946 гг. вели стенограммы бесед со свидетелями Холокоста. Воспоминания брата Н. Анолика, Беньямина, опубликованы в «Черной книге».
[Закрыть]
Меня вывезли 3 сентября 1943 года в Эстонию. Сначала мы приехали в лагерь Вайвара. Там находилось управление всеми лагерями. Лагерь Вайвара был самым главным… Он был окружен двойной колючей проволокой. На каждом краю лагеря стояли будки, где находились охранники с пулеметами. В восьми километрах находился лагерь Фификона. Место было очень болотистым, болото доходило до колен. Там стариков клали в болото совершенно голыми и избивали до смерти.
Мы работали там по вырубке леса и строительству железной дороги. Питание было такое: утром кофе, днем водянистый суп и вечером 300 грамм хлеба и 25 грамм маргарина. Вскоре лагерь перешел в ведение СС, а работа производилась в организации Тодта[398]398
Военизированная немецкая строительная организация.
[Закрыть]. Тодтовцы во время работы избивали. Потом были организованы так называемые переклички – «аппель». Такой аппель проходил три-четыре часа, а в воскресный день – до восьми часов. В воскресный день работали, а если один раз в месяц не работали, то это было еще хуже. Сразу отобрали у нас все вещи и оставили только по одной рубашке, одному полотенцу и все. Ревизии делались ежедневно. Если находили у кого-нибудь запретные вещи, то избивали. Наказание было такое: оставляли на целый день без пищи. Привязывали без пальто к столбам на несколько часов. Были специальные скамейки, на которые укладывали наказываемого, привязывали руки и ноги. Один немец садился на шею, а другой специальной нагайкой, изготовленной из бычачьего члена и перетянутой стальной проволокой, избивал, причем наносилось по 25-50-75 ударов.
Когда выходили на работу и кто-нибудь отходил на два метра от остальной группы заключенных, то в него стреляли. Если замечали, что кто-нибудь разговаривает с человеком из мирного населения или получает от него кусок хлеба, то его также расстреливали.
Был случай, когда один из заключенных взял у товарища рубаху, чтобы вне лагеря ее продать или выменять на хлеб какому-то эстонцу. Так как это заметил немец, то у него весь хлеб забрали, а так как этому заключенному нечего было вернуть владельцу рубахи, то он бросился под поезд. Немец смеялся и говорил, что так надо всем заключенным поступить. В начале декабря началась эпидемия сыпного тифа. Немцы раз пошли нам навстречу и разрешили вместо супа нагреть воду для бани. В бане обязаны мыть женщин и мужчин вместе. После бани надо было совершенно голыми стоять десять минут на восемнадцатиградусном морозе на улице… От сыпняка и голода смертность поднялась на 40 %. Во время сыпного тифа я пролежал две недели в так называемом лагерном лазарете с температурой сорок градусов, без питания, потому что кушать хлеб не мог, а другого питания не давали, так как воды там было мало, то я мог пить чай в ограниченном количестве. Сразу после болезни меня погнали на работу, многие, конечно, с работы не возвращались. 4 февраля, когда началось наступление Красной Армии около Нарвы, все лагеря восточной Эстонии эвакуировались на Запад в лагерь Кивиоли и Эреда. Так как главная дорога была занята отступающими войсками, нам приказали идти берегом моря. Всех слабых, отстающих бросали в море.
Мужчины жили в бараках отдельно от женщин. Детей, как правило, в лагере не было. Всех детей и стариков уничтожили. Было два случая рождения детей в лагере. Их живыми на глазах матерей бросили в кочегарку. В лагере Курема немецкий врач доктор Гент позвал к себе в кабинет двадцать три старика, среди них известный варшавский гинеколог доктор Фингергут и виленский рентгенолог доктор Ивантер, велел им стать на колени, взял топор и разрубил пополам и велел нам части тела убитых бросить в огонь. При приезде в лагерь главного врача всех лагерей доктора Ботмана надо было, когда он входил в больницу и выкрикивал: Achtung, всем больным складывать руки на одеяле, кто же не успевал положить руки, то получал палкой от доктора. Всем лежащим больше недели он вспрыскивал «эвипан», который должен был сразу вылечить, по его словам. Это был наркоз, от которого больной, конечно, умирал.
В Кивиоли и Эреда работали на сланцевых камнях. В Эреда был устроен второй большой лагерь для больных и слабых. Из всех лагерей привозили их туда. Там их или уничтожали, или увозили на расстрел в Ригу и даже в Вильно, но это не был транспорт. Конечно, тем, кого увозили, говорили, что их увозят в санатории.
Немцам в принципе нельзя было кланяться, но и за то, что им не кланялись, они били, а если им кланялись, то также били. Работа продолжалась от зари до ночи. В лагере большинство было из Каунаса и Вильно. Кроме того, были люди из Праги, Берлина, Гамбурга, Вены, Риги, Брюсселя и Парижа. Они жили отдельно от нас, но мы узнали о них, так как получали вещи с их надписями после их уничтожения. Все каторжники носили номера на левой стороне груди и правой стороне около колена. Кто во время работы отлучался и уходил немного дальше, тому наклеивали специальную красную звезду на спину. Он был уже на подозрении. Одна женщина ушла из лагеря и через два дня вернулась. Ей надели две большие доски с надписью: «Ура, ура, я опять вернулась».
Несмотря на этот тяжелый режим, мы получали немецкие газеты, а многие имели возможность при починке аппаратов немцам слушать радиопередачи из Москвы.
В мае месяце прибыл большой транспорт досок из местечка Клооги, и там были написаны фамилии виленских евреев. Так мы узнали о существовании большого лагеря. Так я узнал о пребывании в Клооге своего отца. В мае месяце во время переклички отсчитали двести человек, среди которых случайно оказался и я с братиком, нас отправили в лагерь Клоога. Когда я приехал в лагерь, то отца и других знакомых буквально нельзя было узнать, так они исхудали. В этом лагере было очень тяжело, хотя бытовые условия там были немного лучше, так как мы жили в доме бывшего военного городка. Не было никакой возможности общаться с местным населением и добыть таким образом какое-нибудь питание. Работы производились в самом лагере. Мы строили там укрепления из бетона, как женщины, так и мужчины. Женщины целый день таскали пятидесятикилограммовые мешки с цементом.
В июне месяце эвакуировали лагеря из средней Эстонии – Киоле и Эреда в Клоогу, которая находилась в западной части.
Во время эвакуации часть расстреляли в Эреде, часть отправили в Данциг[399]399
Лагерь Штутгоф.
[Закрыть], а часть прибыла в Клоогу. В августе месяце отобрали пятьсот человек, посадили в две больших автомашины и отправили в другой лагерь – Лагеды. Во время поездки немцы гуляли по нашим головам. Там мы работали на постройке укреплений. 18 сентября приехал главный комендант и сказал, что не может смотреть на плохие условия жизни, в которых мы находимся. Он решил их улучшить. Он сказал, что он нас переведет в новый лагерь, где нам дадут одеяла, вещи и хорошие квартиры. Он велел выдать нам по два килограмма хлеба, жиров, сахара и т. д. Это нас очень удивило, мы все еще ничего не понимали. Посадили нас по пятьдесят человек в автобус. В одной из этих машин уехал мой отец. Я с братом уехали последними. По дороге машина испортилась, и туда, где находился будто бы новый лагерь, мы прибыли в 8 часов 30 минут вечера. Я услышал разговор немцев о том, что уже поздно, и мы опоздали, так как лагерь переполнен, и что нас поведут в Таллин переночевать в гостинице, а оттуда отправят обратно в лагерь Клоога. Нас привезли в Таллин. Повезли в таллинскую гостиницу, которая оказалась таллинской тюрьмой. Мы там переночевали, а утром нас отвезли в Клоогу. Вместе с нами ехали еще пятьдесят немцев из специальной зондеркоманды СД. В тюрьме мы узнали, что месяцем раньше нас там проживали евреи из Парижа. После освобождения, когда я был на месте расстрела пятисот человек из Лагеды, одна эстонка рассказала мне, что месяц тому назад там тоже происходил расстрел. Очевидно, расстреляли этих парижских евреев. Когда мы приехали в Клоогу, то увидали, что все стоят на перекличке по сотням, а не по местам работы, как всегда при перекличках. Часть людей сидели на корточках. Из этих людей отобрали триста мужчин, как будто для выгрузки вагонов с бревнами. На кухне распорядились приготовить для отобранных мужчин хороший обед. В это время отобранные люди пошли в лес и строили там сооружение из бревен для костра. На этом сооружении их и расстреляли в первую очередь. В два часа дня взяли еще тридцать мужчин. Через пять минут мы услышали пулеметную очередь, и немцы вернулись за другими людьми. В тот момент я понимал, что там расстреливают людей, и хотел поскорее выйти к кострам, но мой младший брат сказал, что пусть его расстреляют на месте. Тогда мы спустились на нижний этаж и легли под первую попавшуюся кровать. За нами вошло еще много людей. Потом пришли немцы, которые расстреливали всех под кроватями и на кроватях наугад.
Немного позже привезли девяносто русских женщин, среди них находился трехмесячный ребенок, их всех расстреляли в проходах между кроватями, мы оказались заваленными трупами. Так мы пролежали двое суток, а на третьи вылезли и пошли на чердак, где еще находились спрятавшиеся там евреи. В окно мы увидели, что что-то горит в лесу. На пятый день – 24 сентября, мы увидели первого офицера Балтийского флота. Тогда мы вышли и пошли в том направлении, где пять дней тому назад вели наших товарищей. Мы увидели, что сгорел восьмикомнатный дом, там находились кости погибших людей. Один из товарищей спасся из этого дома. Вот что он рассказал: когда его вывели с первой партией из трехсот человек, их заставили устраивать сооружение из бревен для костров, недалеко в лесу. После этого часть людей должны были лечь на эти сооружения, а тридцать человек погнали к домику. Перед домиком ложились лицом к земле, и немцы по одному брали каждого за шиворот и вели в комнату. Когда они вошли в комнату, там было полно трупов. Его положили на эти трупы, и эсэсовец сказал: «Спокойно, мальчик, все равно осталось жить недолго». Он три раза в него выстрелил, и он упал, обливаясь кровью, но сознания не потерял. Когда немец ушел, он постарался улечься поверх трупов. В этой комнате многие женщины кричали. Многие были только ранены, раненые старались вылезти из-под трупов, но им это не удалось. Перед уходом немцы стали лить бензин в комнату, ему удалось выскочить в окно и бежать в лес, где он прожил несколько суток. Его фамилия Вахник Абрам Моисеевич.
На расстоянии трехсот метров от лагеря мы нашли еще сооруженные костры, которые совершенно не были использованы.
Три костра оказались со сгоревшей серединой, а края остались нетронутыми. Вокруг них были разбросаны вещи. Сначала укладывался слой дров, потом слой людей, они ложились, и их расстреливали в затылок. На сто метров кругом лежали трупы людей, умерших не сразу и пытавшихся бежать.
В этот день в лагере погибли три тысячи человек, а спаслись сто два человека. В лагере женщинам совершенно сбривали волосы, а мужчинам ото лба до затылка выбривали пятисантиметровую полосу.
Однажды из лагеря убежал один человек. В наказание за этот побег были расстреляны шестьдесят лагерников.
Одного надсмотрщика в лагере называли шестиногим, потому что он всегда ходил с собакой. Если он видел, что кто-нибудь садился отдыхать, он натравливал на того собаку, которая приводила «виновного» к нему. Он его избивал и записывал номер для передачи лагерному коменданту; лагерный комендант наказывал «преступника» пятьюдесятью ударами.
Спасение
Девятнадцать месяцев в гробу
Рассказ акушерки Софьи Борисовны Айзенштейн-Долгушевой
[400]400
Д. 965, лл. 36–38. Машинопись с правкой. Фамилия автора, записавшего рассказ, в документе не указана. Можно предположить, что это А. Каган, который по заданию ЕАК фиксировал свидетельства для «Черной книги». Этот материал находится в том же деле, где хранится другое сообщение этого журналиста. – И. А.
[Закрыть]
Софья Борисовна – маленькая, подвижная и слишком оживленная для своего возраста. Трудно поверить, что Софье Борисовне пятьдесят пять лет. Но еще труднее поверить, что эта энергичная, полная жизни старушка прожила девятнадцать месяцев в горбу, заживо похороненная… А между тем это именно так и случилось. Только таким образом мог спасти ей жизнь ее муж Григорий Долгушев.
Софья Борисовна Айзенштейн, еврейка по национальности, а по профессии акушерка, вышла вторично замуж за Григория Долгушева. От первого мужа, еврея, у нее было трое детей: два сына и одна дочь. С Долгушевым у нее детей не было, и дети Софьи Борисовны от первого мужа стали его детьми.
Жили они неплохо и материально. Софья Борисовна славилась как хорошая акушерка, и у нее и минуты не было свободной, ее, что называется, рвали на куски, говорили, что у нее «золотые руки». Муж ее работал много лет в колбасной мастерской, а затем на ЮЗЖД[401]401
Юго-Западная железная дорога.
[Закрыть]. Дети подросли, стали инженерами и весь заработок приносили домой. Так бы семье Долгушевых-Айзенштейн жить и поживать в довольствии и в мире, жить полной, счастливой жизнью. Но тут вспыхнула война с Гитлером, и вся жизнь этой семьи, как тысяч и тысяч других семей, сразу рушится. Дети эвакуируются вглубь страны, а Софья Борисовна осталась в Киеве. Куда ей, старушке, ехать? Не все ли равно, где помирать – рассуждает она. Тут почти весь город знает ее и ее мужа… Кто же ее тронет? За что?
Но случилось так, что в первые же дни вступления немцев в Киев к ней пришли с визитом… Дверь была заперта. Немцы сорвали замок, забрали все, что им пришлось по вкусу, и ушли. Долгушевы поняли, что дело плохо, и стали придумывать разные средства, чтобы спасти жизнь Софье Борисовне.
Когда в городе появились объявления, чтобы все евреи пошли на Лукьяновку, Софья Борисовна решила пойти туда. «Что будет со всеми евреями, то будет и со мной», – думала она. Но муж категорически воспротивился этому. «Пока я жив, и ты жить будешь», – заявил он жене. Он подыскал для жены чердак, а для вида стал готовить ее будто бы на Лукьяновку. Она оделась, взяла с собой вещи и питание на пять дней согласно приказу, попрощалась с соседями и оставила квартиру, где прожила десятки лет.
Муж пошел с ней до Львовской[402]402
Ныне ул. Артема. – И. А.
[Закрыть], а затем, оглянувшись, повел ее на чердак в дом № 2 по Львовской улице. Но долго оставаться там нельзя было. Вскоре ей пришлось перейти в другую квартиру, затем в третью. Одно время ей пришлось жить запакованной в матрац, но и матрацная могила оказалась ненадежной. За укрывательство евреев стали расстреливать, и хозяева предложили ей уйти. Тогда муж перевел жену в «собственную квартиру», которую готовил для нее в течение нескольких недель в глубине заднего двора по ул. Бульварно-Кудрявской недалеко от своей квартиры, чтобы можно было наведываться сюда почаще, он облюбовал потайной уголок и выстроил здесь нечто вроде блиндажа. Он поместил туда вещи, скамеечку и сухари. Жену он переодел в нищенку, и она пошла на собственные похороны в могилу. Муж шел впереди, а жена следовала за ним на некотором расстоянии. Он шел закоулками, чтобы не встретиться случайно со своими знакомыми. Когда они пришли к назначенному месту, было уже темно. Они оглянулись. Кругом ни живой души. Муж торопливо попрощался с женой, опустил ее в блиндаж и замуровал ее. Он оставил только узкую щель, которая плотно закрывалась кирпичом, для подачи пищи. Приходил муж туда в сопровождении собачки. Чепа живет и сейчас в доме Долгушевых. В сопровождении Чепы он приходил сюда. Чепа была его единственным другом, с которым он мог делиться мыслями вслух об ужасной тайне. Чепа была единственной свидетельницей его ужасных тревог и волнений, когда надо было отправляться к жене, но Чепа была и помощницей его в этом рискованном предприятии. Долгушев разговаривал с Чепой, зная, что его слушает жена. Делясь с Чепой мыслями на несколько зашифрованном языке, он передавал свои мысли и надежды жене и этим придавал ей бодрость и мужество, которые были необходимы, чтобы выдержать эту пытку – быть заживо похороненной. Долгушева много раз просила мужа дать ей яд. Муж, конечно, и слушать не хотел об этом. Он утешал и увещевал ее, приближая сроки освобождения, и таким образом поддерживал в ней луч надежды, без чего жизнь в таких условиях была бы невозможна.
Но вот настал долгожданный момент: Красная Армия вступила в Киев 6 ноября. Долгушев подошел к жене и на привычном зашифрованном языке крикнул ей: «Соня, пришло наше солнце! Киев свободен!» Но Соня не поверила… Уже который раз муж обнадеживал ее, а потом оказывалось, что свободы все нет. Но вот муж начинает ломать блиндаж. От сильного света у Долгушевой глаза словно слепнут. Она ничего не видит, а двинуться с места не хочет: страх продолжает ее сковывать. А может быть, у нее мысли помешались от радости? Вернее всего такое предположение: у нее отнялись ноги (как потом и оказалось). Она это чувствовала, но не знала еще. Когда она после долгих уговоров решилась подняться с места, оказалось, что она не в состоянии стать на ноги. Ее внесли в квартиру на руках, а потом она долгое время ходила на костылях, пока не выздоровела.
Долгое время ее продолжал преследовать страх. Успокоилась она только тогда, когда переехала на новую квартиру. Тогда муж поехал за детьми, привез их в Киев, и семья Айзенштейн-Долгушевых опять зажила счастливой жизнью. Но когда Софья Борисовна вспоминает о замогильной жизни, у нее из глаз невольно льются слезы и руки дрожат, как в первый день ее освобождения.
