Текст книги "Сегодня солнце не зайдет"

Автор книги: Илья Туричин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Вы не замечали, как поразительно собаки перенимают черты характера хозяев? Гром, здоровенный, серый с подпалинами пес не очень чистой породы, смел, как Ян, плутоват, как Антоша, и драчлив и непостоянен, как Дзинтра. Никогда не знаешь, что он выкинет. Особенно если где-нибудь поблизости кошка или учитель математики. Никто не мог понять, что Гром имеет против учителя математики. Только однажды, когда троица привела подросшего уже пса в школу и все уселись за парты, Гром вдруг зарычал, шерсть его поднялась дыбом, он бросился к двери и, как его ни уговаривали, категорически отказался впустить в класс учителя математики. Даже директор, с его властью и незыблемым авторитетом, ничего не мог поделать. Так урок и не состоялся.

Ребята воспитывали своего пса с невероятным упорством. Методичный Ян составил расписание собачьих уроков, предварительно посоветовавшись с пограничниками. Гром кое-чему уже научился: он не брал пищу из чужих рук, шел рядом, садился по приказу, умел ползти и очень легко находил спрятавшихся Яна, Антошу или Дзинтру. Отыскивать же иных людей ему просто еще не доводилось.

Сейчас, как вы догадываетесь, летние каникулы и знакомая уже вам троица выводит Грома на прогулку. Мы за ними не пойдем – познакомились на всякий случай, и достаточно. Вернемся лучше в отряд, тем более что и капитан Мишин вернулся, а нам никак нельзя упускать его из виду. С минуты на минуту он должен познакомить Лену с сержантом Егорушкиным.

5

Церемония знакомства была излишне официальной, но исключительно по вине капитана Мишина. Он привел Лену в свой кабинет, куда вскоре пришел и Егорушкин. Капитан сурово сдвинул брови и без улыбки, как бы подчеркивая служебную сухость момента, произнес:

– Прошу знакомиться, товарищи. Товарищ Мишина, сержант Егорушкин. Прошу садиться.

В течение всей беседы, которая длилась около часа, ни Лена, ни сержант Егорушкин не обратились друг к другу ни с одним вопросом, только изредка поглядывали не без любопытства, которое тщательно скрывали.

Были уточнены место и время высадки, экипировка, способ хранения суточного запаса продуктов, примерный маршрут и т. д. и т. п.

Потом, позвонив предварительно по телефону, капитан Мишин пригласил Лену и сержанта Егорушкина следовать за собой и представил их начальнику отряда полковнику Скачку.

Полковник был менее официален и разговаривал с молодыми людьми скорее как отец, нежели как начальник. Расспросил о здоровье, об успехах в плавании, дал несколько деловых советов и распрощался с ними. Егорушкин и Лена пожали друг другу руки и разошлись. Лена купаться, а Егорушкин примерять штатскую одежду.

Егорушкин был, как мы уже знаем, парнем рослым, и брюки и рубашка капитана Мишина оказались ему впору, вот только пиджак несколько жал под мышками. Мишин посоветовал сержанту двигаться осторожней, чтобы пиджак ненароком не лопнул по швам.

Егорушкин только вздохнул и, унося с собой одежду, подумал, что он так и не знает имени девушки, с которой предстоит путешествовать. Капитан называл ее официально «товарищ Мишина». А спросить ее имя Егорушкин постеснялся.

Теперь, чтобы не вдаваться в детали подготовки, в разные подробности и мелочи, без которых, как известно, не обходится ни одно предприятие, давайте терпеливо подождем ночи. А чтобы время не пропало даром, скажу несколько слов о границе.

В томе 18 от «Гравелатъ» до «Довенантъ» Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона с твердыми знаками, ижицей и ятью сказано: «Граница – черта, разделяющая два смежных владения». В томе 12 Большой Советской Энциклопедии от «Голубянки» до «Грозовки»: «Границы государственные – линии действительно обозначенные на земной поверхности или воображаемые (но обозначенные на карте), отделяющие территорию одного государства от территории других государств и от открытого моря».

Конечно, энциклопедические словари пишут ученые люди, и остается только уважать строгость и краткость их стиля. Но у меня, например, когда я читаю эти сухие определения, начинают ныть зубы. Поэтому и позволю себе, как муж неученый, обращаться с понятием «граница» несколько более вольно.

Граница – самое удивительное место из всех, где довелось побывать. Граница – это целый каскад противоречивых ощущений. Здесь и покой, и настороженность, и размеренная будничность службы, и вечно волнующая торжественность церемонии приказа на охрану государственной границы Союза Советских Социалистических Республик.

Вслушиваешься в тишину – а она складывается из шороха ветра в соснах, говора моря, движения реки, хруста песка. А ведь так тихо кругом!

Здесь не говорят «берег», а говорят «урез». Он тянется на много километров – тихий, песчаный, в плеске волн, в белых и розовых ракушках, в темных полосках выброшенной морем травы.

Стоишь на урезе лицом к синеве, глядишь в необозримую трепещущую даль и вдруг в какое-то мгновение подумаешь: а ведь это – граница. Край моей земли. А там, за синевой, «ничье» море и еще дальше – чужая земля. И окаменеет на мгновение сердце, и невольно начинаешь озираться, вглядываться в песок. А нет ли на нем отпечатков чужой ступни?

А потом улыбнешься: ведь этот песок просмотрен пядь за пядью прошедшим недавно нарядом. От солдатских зорких настороженных глаз не укроется даже крохотный птичий след. Солдаты свое дело знают!

И все-таки, возвращаясь на заставу, будешь глядеть по сторонам, вглядываться в тени сосен, вслушиваться в хруст сухих игл. Потому что, если попал на границу, сам становишься пограничником. Граница – это прежде всего состояние вечной готовности встретить врага лицом к лицу.

6

Но мы несколько отвлеклись, а уже смеркается. Пора на пограничный корабль.

Чувствуете, как его покачивает на волнах – мягкомягко, с борта на борт? Это потому, что он идет вдоль побережья. Ходу часа на два с небольшим. Ночь коротка, поэтому вышли засветло. И только теперь небо померкло, лишь краешек его еще едва голубеет, и высыпали звёзды, словно день пооборвался в пути, оставил на невидимых в темноте ветвях обрывки светящейся своей одежды, и вот они дрожат, переливаются, тронутые теплым ветром.

Капитан Мишин приказал Лене и Егорушкину поспать в матросском кубрике. Егорушкин спит. У солдат вообще удивительное свойство – засыпать в любое время суток и просыпаться бодрым в любую минуту.

А Лена взбудоражена, ей не уснуть. Она поднялась по узенькому трапу на палубу и всматривается в притихший черный берег, где то и дело вспыхивают лучи одиноких прожекторов, прокладывают в море дорожку ослепительной голубизны и шарят, перебирают волны.

Дежурный сигнальщик с любопытством поглядывает на нее сверху, с прожекторной площадки. И командир корабля, капитан-лейтенант, поглядывает на нее из рулевой рубки. Рядом с ним стоит капитан Мишин.

– Как зовут девушку?

Мишин обернулся. Увидел Лену. Нахмурился.

– Товарищ Мишина.

– Однофамилица?

– Сестра.

– Товарищ Мишина, – позвал капитан-лейтенант, – подымайтесь к нам в рубку.

Лена улыбнулась, прошла по палубе, нетвердо ступая.

– Впервые на корабле?

– Впервые.

– Нравится?

– Очень.

– Не укачивает?

– Нет-нет. А верно, что женщина на корабле приносит несчастье?

– Я не суеверен, – сказал капитан-лейтенант. – А вообще-то, да.

– А я слышала, что есть даже женщины-капитаны. – сказала Лена с вызовом.

– То – на судах, а это – корабль. Кораблем именуется военное судно. В отличие от гражданских, которые именуются просто судами.

– Спасибо за справку.

– Почему ты не спишь? – сердито спросил Мишин.

– Я же не прошла боевой и политической подготовки. Я могу уснуть только по собственному желанию. – Лена вздохнула и развела руками, дескать, что поделать! – Но я со временем научусь искусству засыпания. Я потренируюсь.

Матрос, стоявший у руля, фыркнул, сдерживая смешок.

– На румбе? – спросил строго капитан-лейтенант.

Матрос ответил.

– Так держать.

– Есть так держать!

Край неба погас. Стало темно.

– Капитан Мишин, – сказала Лена. – Они поймают нас прожектором еще в море. И встретят на берегу.

– Не поймают, – усмехнулся Мишин.

– Почему ты так уверен?

– Военная хитрость. Этот корабль проводит учение, и в связи с этим район моря, где он будет находиться, в течение сорока минут не будет освещен.

– А разве прожектора не светят когда захочется?

– На границе нет такого понятия «хочется – не хочется». На границе есть приказ.

– Извини, я такая безнадежно штатская!

– Подходим, – сказал капитан-лейтенант. Корабль замедлил ход. Матросы, словно бесплотные тени, метнулись на нос. Смолкли машины, корабль перестал дрожать, притих, и стало слышно, как плещутся о борт волны. Потом прогрохотала якорная цепь.

На палубу вышел Егорушкин.

– Готовьтесь, – сказал капитан-лейтенант. – Вода как парное молочко.

– Раздевайтесь, – кивнул Мишин. – Пойдете сначала на шлюпке. А там – вплавь. Выходить из моря только по руслу ручья. Ясно, товарищ-сержант?

– Ясно, товарищ капитан.

Егорушкин снял пиджак и рубашку, сел на палубу, стал расшнуровывать ботинки.

– А ты чего? – спросил Мишин Лену.

Лена поежилась. Ей было почему-то неловко снимать платье при всех. Она чуть-чуть покусала нижнюю губу и скомандовала звонко:

– Всем отвернуться!

Мишин посмотрел на нее удивленно и отвернулся вместе со всеми.

Лена торопливо сняла платье и осталась в одном купальном костюме и босоножках.

– Можно наконец повернуться? – спросил насмешливо Мишин.

– Можно.

Матросы, увидев Лену, дружно вздохнули.

– Давайте платье и туфли, – сказал Егорушкин.

Лена скинула туфли и вместе с платьем отдала их Егорушкину. Тот всю одежду сунул в непромокаемый мешок, куда был уложен и сухой паек. Не ходить же лесными тропами в одних мокрых трусах или купальнике!

Было неприятно стоять на металлической холодной палубе, и Лена то и дело подымала то одну ногу, то другую, словно цапля.

Тем временем спустили шлюпку. Мишин сказал:

– Желаю успеха.

Лена и Егорушкин спрыгнули в шлюпку. Матросы по команде немолодого мичмана разобрали весла, и операция «Осечка» началась…

Черный берег надвигался. От него пахло морской травой и перегретыми за день соснами. Когда он придвинулся совсем близко, перестали грести. Мичман сказал шепотом:

– В воду. Давай.

Первым перевалился через корму Егорушкин, стараясь не плескаться, хотя у берега шумел легкий накат. Лена подала ему мешок с одеждой и припасами, потом тоже соскользнула в море вперед ногами.

Мичман помахал им рукой, шлюпка стала удаляться и растворилась в ночи.

Вода была действительно теплой как парное молоко. Егорушкин и Лена поплыли бесшумно, как заправские диверсанты. Когда доплыли до берега, Егорушкин сказал шепотом:

– Сидите в море, на урез не выходите – наследим, – он отдал Лене мешок, а сам торопливо побрел по воде, отыскивая русло ручья. Через несколько минут он вернулся.

– Точно высадились. Пошли. Только не следите, а то и уйти не успеем, засекут. Я ведь наших знаю.

Лена побрела по воде вслед за Егорушкиным. Вскоре они дошли до почти совсем пересохшего ручья и свернули в его русло, стараясь ступать в тоненькую струйку бесшумной воды, чтобы она замыла их след. И тотчас наткнулись на плетень, которым предусмотрительные пограничники перегородили ручей.

– Наших не проведешь, – довольно кивнул Егорушкин. – М-да. Давайте-ка я вас переправлю. – Он обхватил Лену за талию, легко оторвал от земли, пронес над высоким плетнем. – В воду ступайте.

Лена шлепнулась на пятки, разбрызгивая струйку, и чуть не упала. Подумала изумленно и уважительно: «Здоровенный какой, во мне шестьдесят килограммов с мешком».

– Ну-ка, помогите, – прошептал Егорушкин. – Плетень бы не сбить. Наших не обманешь!

Лена протянула ему руки с той стороны плетня.

– Стойте крепче, – прошептал Егорушкин, оперся о ее плечи крепкими ладонями и, подпрыгнув, перебросил свое тело через плетень. Одна нога его ступила на песок.

– Черт, – выругался Егорушкин, наклонился, стер след и даже подул на него. – Пошли.

Они двинулись вверх по ручью, по узкой струе воды. Кругом стояли темные притихшие сосны и неодобрительно перешептывались, шурша иглами. Впереди шел Егорушкин, всматриваясь во тьму, Лена дышала ему в затылок. И когда он внезапно остановился, она наткнулась на него.

– Так не ходят, – сказал Егорушкин тихо. – Надо интервал держать.

– Хорошо.

– Попробуем перепрыгнуть песчаную полосу. Вот здесь, где поуже.

Лена кивнула. Егорушкин снял с плеча мешок, сунул ей в руки. Легко прыгнул к ближайшей сосне.

– Кидайте.

Лена бросила ему мешок и, когда он подхватил его на лету, прыгнула сама.

– Однако вы ловкая, – сказал Егорушкин.

– Да и вы не промах, – прошептала Лена.

Они прислушались к говору сосен.

– Кстати, как вас зовут? – спросил Егорушкин.

– Агент двадцать два-тридцать три. А вас?

– Анна-три-сорок-двадцать четыре.

Они засмеялись тихонько.

– А если серьезно?

– В детстве меня звали Леной.

– А меня Женей. Будем знакомы.

– Холодно, – сказала Лена.

Егорушкин присел на корточки у сосны, развязал мешок, достал одежду.

– Одевайтесь. Еще плащи есть.

– Отвернитесь, пожалуйста, мне надо выжать купальник.

– Хорошо, – сказал Егорушкин и ушел за сосну.

Лена выжала купальник и оделась.

– Готовы? – глухо спросил Егорушкин.

– Готова.

– Тогда пошли. Надо отойти как можно дальше от берега.

Они шли лесом по мягкому настилу из опавших сосновых игл. Иногда под ногами коротко трещала сухая ветка. И каждый раз Лена вздрагивала, словно она была и в самом деле чужая на чужой земле и все кругом, даже сухие ветки, было враждебно ей. Ее охватил азарт, она даже дышать старалась потише. Так бывает с заигравшимися детьми. А разве она и Женя Егорушкин не походили сейчас на играющих в удивительную игру детей? Вот они крадучись пробираются незнакомым лесом. И звезды, проглядывая сквозь кроны сосен, уже не кажутся беспечно трепетными, они смотрят со своей немыслимой высоты настороженно, будто в крадущихся людях и для них таится опасность. Словно могут эти люди влезть на дерево, достать до звезды и – чем черт не шутит! – упрятать ее в свой мешок.

А сосны, они словно нарочно вытащили из-под земли жесткие корни, так и суют их под ноги. Надо было надеть башмаки, а не босоножки. Ведь знала же, что не по песочку ходить придется.

Егорушкину лес казался привычным, таким же, как на своей заставе. И о звездах он не думал, и спотыкался меньше. Шагать в ночи – привычное дело. Служба. Шагать, подмечая все, что вокруг. Запоминая, сопоставляя. Вот старый пень расщеплен топором. Верно, приезжали на рыбалку и искали личинки короедов. На них в мае хорошо язь берет. К шуршанию сосен примешался шум листвы. Впереди низинка? И верно, через несколько шагов потянуло прохладой.

Перешли ковер из мягкого мха, поднялись снова.

– Не устали? – обернулся Егорушкин. – Скоро светать начнет.

– Нет-нет…

И они все шли и шли, а шум моря позади становился все невнятнее и наконец совсем растворился в тишине ночного леса. Лена и не заметила, когда он исчез.

А потом небо побледнело, и звезды стали гаснуть одна за другой. И словно бы от них, пока они сверкали, исходило тепло, потому что вдруг похолодало, и Лена почувствовала озноб.

Егорушкин то ли угадал ее состояние, то ли тоже почувствовал этот предутренний холод. Он остановился и достал из мешка два солдатских плаща.

– Завернитесь-ка.

Лена закуталась в плащ, но он был пропитан той же сырой прохладой, что и воздух вокруг, и земля, и примолкшие, насторожившиеся сосны.

– Он, собственно, не для тепла, – пояснил Егорушкин. – Он от собак. Когда собака на вас кинется, стойте на месте, дайте ей вцепиться в плащ.

– Собака? – испуганно спросила Лена.

– Разумеется, в поисковой группе будет служебная собака.

– Понятно.

– Если от нее убегать или отбиваться, она и в горло вцепиться может.

– Да? – Лену трясло, не то от холода, не то от того, что она отчетливо представила себе, как на нее набрасывается здоровенная овчарка.

– Ого! Однако вас пробрало росой, – сказал Егорушкин сочувственно и откинул полу своего плаща. – Идите-ка сюда. Ну, что ж вы?

Посиневшие губы Лены дрогнули, будто она собиралась заплакать, но она не заплакала, только сказала:

– Зачем вы так…

– Что? – не понял Егорушкин и вдруг покраснел густо-густо, чувствовал, что краснеет, но ничего не мог поделать. Его разозлила мысль, что девушка может увидеть, как он краснеет. Он нагнулся и зачем-то развязал и снова завязал шнурки ботинка.

– Между прочим, мы с вами выполняем особое задание, а не цветочки собираем.

И он энергично зашагал дальше. Лена побрела следом, спотыкаясь о корни сосен. Сейчас ей и в самом деле хотелось заплакать.

Вскоре Егорушкин остановился, огляделся внимательно, выбрал местечко поудобнее, под высокой сосной.

– Можно отдохнуть.

Лена увидела маленький подосиновик с коричневой головкой, сорвала его, повертела в руках.

– Есть хотите? – спросил Егорушкин.

Она не знала, хочет есть или нет. Ей хотелось сейчас только согреться, потому что влажная прохлада пробралась, кажется, уже до самых костей и все вокруг было холодным. Она бросила маленький подосиновик, который словно жег пальцы. Потом Лена тихонько подошла к Егорушкину, села рядом, забралась под полу его плаща, прижалась спиной к его теплому боку.

Так они сидели молча некоторое время. Лена отогревалась. А Егорушкин шелохнуться боялся. Никогда еще в жизни ни одна девушка не сидела с ним так близко. Чудно! Сама простыла, а спина жаркая, словно костер рядом разожгли. И Егорушкину стало вдруг очень хорошо, удивительно хорошо оттого, что вот эта незнакомая девушка так доверчиво отогревается возле него, Женьки Егорушкина. Ну кому еще на всем белом свете могут достаться такие немыслимые минуты! У него затекла, одеревенела рука, на которую опирался, но он боялся пошевелиться, потому что движение могло спугнуть ее. А она была птицей, нездешней жар-птицей. Дикой, не прирученной птицей. И каждое мгновение могла улететь. Нет уж, лучше пусть станет рука деревянной.

А между тем лес ожил. Первые золотые нити запутались в соснах. И вдруг из-за стволов появилась косуля. Она остановилась и устремила взгляд огромных лиловых глаз на сосну, к которой приросли два странных существа. Ветер донес до нее запах человека, запах опасности. Но люди обычно двигаются. Может быть, это вовсе не люди? Косуля повела ушами, постояла немного, пытаясь разгадать эту странную загадку. Но она была всего-навсего косулей и, так ничего и не поняв, бросилась в сторону и исчезла.

– Какая прелесть! – сказала Лена. – Кажется, мне уже хочется есть, – она отстранилась от Егорушкина, но так мягко и неторопливо, что у него сохранилось ощущение, будто она все еще рядом.

Он потряс онемевшей рукой, непослушными пальцами развязал мешок. Достал припасы. Острым ножом отрезал ломти от кирпичика хлеба. И они стали завтракать. О, это был удивительный завтрак! Хлеб с маслом и колбасой и кусочки пиленого сахара. Всего-навсего. Но Лене казалось, что вместе с маслом на хлеб намазали солнце, и сосновую смолу, и еще что-то, чего никогда не получишь в городе. Она откусывала от бутерброда неторопливо и жевала медленно, наслаждаясь каждым кусочком. И Егорушкин ел не спеша, потому что знал, когда окончится завтрак, надо будет встать и идти. А когда они встанут и пойдут, нарушится что-то непонятное, такое, чего никогда на свете не было и, может быть, не будет больше.

7

Но поскольку Лена и Егорушкин не спешат, оставим их на время и вернемся к месту, где они вышли из моря, потому что к этому месту подходит наряд пограничников.

Впереди – старший наряда ефрейтор Чурсин. Мы с ним еще не знакомы. Служит он на заставе второй год, а на вид ему не больше шестнадцати. Уж очень он маленького роста. И тяжелые кирзовые сапоги на нем кажутся чужими. Наверно, так выглядел Мальчик-с-паль-чик в сапогах-скороходах. Только тот двигался быстро, а Чурсин еле передвигает ноги. Но это только так кажется со стороны. Ефрейтор Чурсин – крепкий парень. И не зря у него на гимнастерке поблескивают значки «Воин-спортсмен» и «Отличный пограничник».

Шагах в десяти позади старшего идет солдат Курилов, молодой, неопытный, но достаточно самоуверенный. Впрочем, эти болезни излечимые. Придет опыт – исчезнет самоуверенность. У Курилова кроме автомата на поясе ракетница и набор ракет в брезентовой сумке. Из кармана шаровар торчит телефонная трубка.

Они идут по урезу, под сапогами хрустит песок нахоженной нарядами тропы. Ни шагу влево или вправо, там песок чист и гладок, птица пройдет – метку оставит. Рядом тихо плещется море. Вот и конец пути, русло ручья. Здесь наряд повернет и обратно пойдет лесом.

Чурсин подошел к плетню и остановился. И Курилов остановился, не сокращая расстояния до старшего.

– Курилов, иди-ка сюда, – позвал Чурсин и, когда Курилов приблизился, спросил: – Ничего не замечаешь?

Курилов огляделся. Ничего особенного нет – ни следов, ни примет, которых не было раньше.

Он спросил:

– А чего замечать-то?

Чурсин присел на корточки возле плетня. Едва слышно журчала узкая струя воды. В одном месте слева темнела заполненная водой ямка. Не след, нет. Но и ямки здесь вроде бы не было. А может быть, была? Он внимательно осмотрел плетень. Не тронут. Но ямка… Если бы можно было сказать о человеке «ощетинился», я бы сказал: Чурсин ощетинился. Словно почуяв что-то неладное, он напружинился, застыл.

Курилов затоптался, удивленно озираясь: ничего непривычного вокруг не было, чего это Чурсина разбирает?

– Стой спокойно. Наследишь, – негромко сказал Чурсин.

А может, он и в самом деле увидел что-то такое, чего он, Курилов, не видит? Показать себя хочет. Ну-ну, вернемся на заставу, уж я расскажу ребятам, как Чурсин плетень нюхал!

А Чурсин действительно нюхал плетень. Он подошел к нему по воде вплотную, осмотрел внимательно, заглянул на ту сторону. И там приметил ямку, наполненную водой. Точно такую же, как и первая, непохожую на след, но и непонятно откуда взявшуюся. Он постоял немного, раздумывая и присматриваясь. Потом так же осторожно, чтобы не наследить, отошел.

– Надо доложить.

Курилов удивился:

– Про что докладывать-то?

– Про что, про что? Возьми глаза в руки. Видишь, ямка с водой?

– Ну?

– Вот тебе и ну. И на той стороне такая же ямка.

– Ну?

– Откуда они взялись?

Курилов только плечами пожал.

– Может, здесь кто-то через плетень перебрался.

– На крыльях? – съязвил Курилов.

Но Чурсин оборвал его:

– Разговорчики. Младший наряда Курилов, соединитесь с заставой. Доложите дежурному: у ручья обнаружены ямки с водой неизвестного происхождения. Принимаю решение двигаться вверх по ручью.

– Есть доложить про ямки и что принято решение двигаться вверх по ручью, – повторил Курилов и скрылся в соснах.

8

Уж откуда и как он свяжется с дежурным – не наше с вами дело. У границы свои добрые тайны. А пока ефрейтор Чурсин снова и снова осматривает устье ручья, солдат Курилов докладывает дежурному, а Лена и Егорушкин приканчивают завтрак, не пропустить бы нам троицу – Яна, Антошу и Дзинтру. Мет, не зря я вас с ними познакомил. Как чувствовал, что мы их еще встретим в лесу. Правда, они без Грома. Потому что собирают грибы. А собирать грибы и одновременно воспитывать собаку, сами понимаете, невозможно. Тут уж надо выбирать что-нибудь одно: или грибы, или собаку. Но грибы лучше собирать с утра, а собаку можно воспитывать в любое время суток. Поэтому сейчас отдано предпочтение грибам.

Ребята не разбредаются, идут дружной стайкой. Грибов много. Только что взошло солнце, оно заглядывает в плетеные из тонких прутьев ивняка корзины и, наверно, с завистью подсчитывает крепенькие буроголовые боровички. Искать грибы, даже когда их много, не так уж просто: поиск требует внимания и сосредоточенности. Поэтому троице не до разговоров, и все-таки они перебрасываются короткими фразами. Так как говорят они на родном языке, то нам непонятно, о чем идет речь. С уверенностью могу сказать, что, видимо, речь идет о собаке, потому что часто повторяется слово «Гром».

А между тем Лена и Егорушкин покончили с завтраком и собрались было идти дальше. Вдруг Егорушкин насторожился и прислушался. И Лена притихла.

– Ходит кто-то неподалеку, – сказал Егорушкин шепотом.

Они снова прислушались. Из лесу донеслись ребячьи голоса.

– Ребята. Верно, грибы собирают, – сказала Лена.

– Надо спрятаться.

– Зачем?

– Чтобы они нас не увидели.

– А если увидят? – удивилась Лена.

Егорушкин усмехнулся:

– А если увидят, считайте, что нас поймали.

– Так уж сразу.

– Я-то знаю пограничных ребятишек! – сказал Егорушкин серьезно и, взяв Лену за руку, повел ее между соснами, шепнув: – Ступайте осторожнее.

Ребячьи голоса умолкли. Егорушкин нахмурился сердито и подозрительно осмотрелся. С чего бы это они смолкли? Что их спугнуло?

А ребята притихли потому, что почуяли движение в лесу. Не услышали, а именно почуяли. Потому что, чем бы они ни занимались, что бы ни делали, никогда не забывали, что они ЮДП – юные друзья пограничников. Если бы кто-нибудь и забыл об этом, Ян напомнил бы – начальник штаба!

Они умолкли и притаились, и уже ни один звук не мог ускользнуть от их ушей, ни одна тень не могла спрятаться от их глаз. Без команды они встали редкой цепочкой и двинулись вперед, не упуская друг друга из виду. Вот Ян поднял руку, и все остальные окаменели, словно в изваяния превратились. Ян сделал знак, все снова двинулись вперед, но теперь уже пригнувшись, выбирая укрытия – кусты, стволы деревьев, бугорки. Вот что значит выучка и тренировка! Без звука, быстро, как бессловесные тени, как сказочные лесные лешие.

Неподалеку хрустнула ветка. И все стихло. Ян махнул рукой, товарищи его легли на землю и поползли.

Маленькие партизаны, трубачи, дети полка, разведчики, которые стали теперь взрослыми, посмотрите, какая вам выросла смена!

Первым заметил притаившихся Лену и Егорушкина Антоша. Он замер и сделал знак Яну. Тот подполз к нему, и они вместе сквозь молодой ельник стали рассматривать парня и девушку.

Парень и девушка были чужими – местных ребята знали. И вели себя странно: стояли неподвижно, и по лицам их было видно, как чутко прислушиваются они. К чему? Чего может бояться человек в этом пронизанном солнцем лесу, если он не пришел сюда со злом?

Ян наклонился к уху Антоши:

– Беги сообщи на заставу. А Дзинтра пусть приведет Грома. Я останусь следить.

Тут Антоше ужасно захотелось чихнуть: то ли пылинка в нос попала, то ли еще что. Ведь известно, что чихать хочется именно тогда, когда ни в коем случае нельзя чихнуть. И чесаться хочется, когда нельзя чесаться. Антоша зажал рот и нос руками, надулся пузырем, покраснел, из глаз полились слезы. Ян посмотрел на него без сожаления, с угрозой. Антоша только кивнул понимающе и пополз обратно, отчаянно зажимая рот и нос. И только когда отполз на безопасное расстояние и встал на ноги, собрался наконец чихнуть. Но расхотелось. Всегда так – когда можно, не чихается. Вздохнув, он бросился бежать на ближайший хутор звонить по телефону. Дзинтра помчалась в деревню за Громом. А Ян остался в кустах. Двое неизвестных некоторое время стояли неподвижно. Потом парень взял девушку за руку, и они исчезли в ельнике.

Сердце Яна то билось часто, то замирало, потому что он был рядом с опасностью. Неизвестные, безусловно, под подозрительными плащами прятали ножи и пистолеты. А может быть, автоматы. Яну даже показалось, когда неизвестные переходили полянку, что под плащом у парня топорщится приклад. И лицо какое-то у него – типичный шпион и диверсант! Нахальное, глаза бегают. А девушка ступает, словно кошка. Хитрая. В руки таким попадешь – живому не быть!

И знаете, я понимаю Яна – как часто мы видим не то, что есть на самом деле, а то, что нам хочется увидеть. И я бы на его месте тоже удвоил бдительность, превратился бы в ужа и ждал бы с таким же нетерпением верного Грома и пограничников. Ведь если вдуматься – это удача, невероятная удача, что именно он и его товарищи обнаружили шпионов! И пусть опасность рядом, пусть даже иногда от страха холодеет сердце, он не упустит опасных пришельцев из виду. Он тенью пойдет за ними хоть на край света, хоть до самого города. Пусть даже погибнет в рукопашной схватке, но эти чужие, что крадутся по лесу, будут пойманы. Им не уйти – здесь граница. Так думал Ян, начальник штаба ЮДП.

Пока Ян преследует Лену и Егорушкина, отойдемте в сторонку. Мы с вами не следопыты и не сможем так бесшумно двигаться по лесу, как он, наступим еще ненароком на какую-нибудь паршивую ветку и испортим ему все дело. Ведь у Егорушкина тоже опыт и чуткий слух.

9

Заглянем-ка на заставу.

Там уже скомандовали «В ружье». Кто не слышал этой команды на заставе, многое потерял. За высоким забором стоят несколько домов, разбит садик, пестреют цветочные клумбы, над которыми лениво жужжат пчелы. Дорожки аккуратно подметены и присыпаны песком. В хлеву коровы пережевывают жвачку. Лошадь мирно трется боком о столбик коновязи. Возле стоит телега, устало опустив оглобли. Из открытого окна кухни тянет чуть пригорелой кашей. Повар что-то напевает тихонько. Спят солдаты, вернувшиеся с ночного наряда, спит начальник в своей маленькой квартирке. Только дежурный сидит за обшарпанным письменным столом и что-то пишет. Да часовой на вышке у ворот старается подставить спину солнцу.

И вдруг – «В ружье!» И в ту же секунду все приходит в движение, еще не проснувшиеся солдаты уже натягивают шаровары, накручивают портянки, суют ноги в сапоги. И вот уже полы гремят. Начальник заставы выскакивает в садик, застегивая на ходу ремень с пистолетом. Песня повара обрывается. Лошадь настороженно прядет ушами. И даже коровы перестают жевать свою жвачку.

Прошла минута – и в длинном коридоре стоит суровый строй, черны стволы автоматов. Радисты проверяют связь. На хозяйственном дворе деловито урчит мотор «газика», часовой, словно свалившийся с вышки, открывает ворота.

Застава готова выполнить любой приказ. И пусть слова эти примелькались, стали затертыми – нет слов, более точно передающих состояние людей после команды «В ружье». И если вы – штатский гость на заставе, вы тоже застегнетесь на все пуговицы и будете стоять по стойке «смирно». И если вам прикажут пойти в огонь и в воду – вы пойдете, потому что все здесь пронизано постоянной готовностью к бою. Здесь – граница. И вы просто не сможете стать исключением.

Вот уже принято решение. Поисковой группе и группам перехвата поставлены задачи. Начальник заставы, трое пограничников, радист и служебная собака садятся в «газик». Машина срывается с места, по проселку вылетает на урез, круто сворачивает и мчится вдоль моря прямо по песку. Люди молчат. Только собака громко дышит, высунув набок длинный язык. Ей в машине жарко, но она ко всему привыкла и, изредка вздрагивая бровью, посматривает чуть прищуренным понимающим желтым глазом на своего проводника: «Будем работать?» И проводник тихонько похлопывает ее по спине: «Наверно, будем».