Текст книги "Сегодня солнце не зайдет"

Автор книги: Илья Туричин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

– Покурим? – Рядом стоит Виктор Лопухов, улыбается, протягивает деревянный портсигар с сигаретами.

– Спасибо, не курю.

– Так и не научился, – не то с сожалением, не то с завистью произнес Лопухов. Закурил, отворачиваясь от ветра и пряча огонек спички в чашечке ладоней. – Как дома?

– Все по-старому. Я ведь дома тоже с прошлой осени не был.

– А я третий год. Полагался мне отпуск, да командир его задробил.

– Почему?

– Да так вышло… – Лопухов нахмурился, видимо, ему не очень хотелось говорить на эту тему, молча затянулся несколько раз. Потом сказал: – Собрался я уж было и подпил крепко на радостях. Корешки из дому водки привезли. Вот командир отпуск мне и задробил.

– Строгий командир?

– Строгий. Дочка у него утонула, с пирса упала… Он с того времени какой-то смурый стал. Все переживает. Молчит. И не любит, если кто громко смеется. Видать, смех по сердцу режет Мы понимаем. А без смеху тоже нельзя. Нынче что, в море тишь, солнышко не заходит. А вот погоди, с октября заштормит – по палубе не пройти. Все нутро выворотит, хоть и привычный. Трудная служба. Тут если не засмеешься морю этому в лицо – хана!

– А задерживали нарушителей?

– Бывало. Мне за задержание как раз и отпуск полагался.

– Шпиона задержал? – Владимир затаил дыхание от восторга и почтения к Лопухову.

– Да нет, не я задерживал, я только его первый заметил. А видимость плохая… Мгла…

– И все-таки заметил?

– Служба такая, – снисходительно сказал Лопухов, – Ты лучше про дом расскажи, как там у нас рыбалка на речке и вообще?

– Ловится рыба. И дома все нормально было.

– А как… как Светлана?

– Что Светлана?

– Ничего… У меня осенью дэмэбэ.

– Слушай, Витька… Ты ее из головы выкинь. Мы с ней…

– Ну и черт с вами! Я тебе так скажу: нравилась она мне, симпатичная девочка. И я не из-за драки с тобой отстал тогда. Просто вижу – нескладуха… – Он вздохнул. – Вот приеду, может, приударю. – Он сказал это только чтобы подразнить Владимира.

Владимир посуровел:

– Не советую, Лопух. Понял?

– Ладно, не сердись. Не буду.

– А и будешь – ничего не выйдет. Я Светке как себе верю.

Лопухов рассмеялся:

– А ты все такой же псих, Володька. Готов за борт меня бросить!

Они еще немного поговорили, Лопухов бросил в обрез сигарету и ушел. А Владимир все смотрел на набегающие волны, но видел другое: теплое море, крутую песчаную бухту, рассеченную лунной сверкающей полосой. И вдруг ощутил тепло маленькой девичьей ладошки.

…Он был на полигоне, когда его вызвали к командиру роты.

– Федоров, к вам приехала жена. – Ротный посмотрел на Владимира пристально. – Надо в документах семейное положение указывать правильно. Командир разрешил увольнение на сутки. Идите в канцелярию, получите увольнительную. – Ротный улыбнулся. – Красивая у вас жена, Федоров.

Владимир смотрел на него во все глаза и не понимал, о чем идет речь. Какая жена? Нет у него никакой жены. И тут же понял: Светка… Светка приехала!

– Торопитесь, – сказал ротный. – Женщины не любят, когда мы задерживаемся.

Владимир помчался в канцелярию.

– Держи увольнительную, – сказал дежурный. – Что ж раньше не говорил, что женат?

– Я не знал, – простодушно ответил Владимир.

У дежурного глаза стали круглыми:

– Вот так да!

– Да нет, не знал, что она приедет, – поправился Владимир и покраснел.

– Давай спеши…

Владимир переоделся, тщательно причесал короткие волосы и бросился вниз. Только у Знамени замедлил шаг, вытянулся и лихо отдал честь.

Потом предъявил вахтенному увольнительную и с замирающим сердцем вышел на улицу. У подъезда, в тени на скамеечке, сидела Света. Она встала, когда он вышел из дверей.

Он не бросился к ней, он смотрел на ее сияющее лукавое лицо и чувствовал, как от волнения кровь отливает от щек.

Она протянула руки, сказала жалобно:

– Володенька, я наврала самому главному начальнику, что я твоя жена. Ты уж поздоровайся со мной, как с женой.

Он подошел к ней, неловко обнял за плечи и чмокнул куда-то в нос.

Потом они взялись за руки и пошли по улице, от стыда подальше.

– Светка, ты ненормальная, – сказал Владимир. – Ты бы хоть предупредила. А то я подумал, что это к другому Федорову жена приехала.

Светка засмеялась, глянула на него искоса, чуть наклонив голову. Потом озорно Тряхнула стриженой головой:

– Вот уж никогда не буду предупреждать. Слышишь? Чтобы всегда ждал.

Володька, так же склонив голову, смотрел на нее. Что-то в ней появилось новое за те месяцы, что они не виделись. Он уловил это новое в наклоне ее головы, в голосе, в походке. Оно мешало ему говорить со Светкой запросто, как раньше. Он смутно чувствовал, что теперь нужны какие-то другие, особые слова. Это смущало его, и он сказал первое, что пришло в голову:

– Ты, наверное, есть хочешь?

– Не очень, – ответила Светка.

– У меня три рубля. На весь день хватит.

– Чудак! У меня есть деньги. Ты думаешь, я сбежала? Я маме сказала прямо, что должна поехать к тебе. Ведь сюда не так далеко, а вдруг тебя после учебы пошлют на Дальний Восток или на Север? И знаешь, мама сперва заплакала, а потом и говорит: «Поезжай, ты уже взрослая».

«Вот-вот, взрослая. Была девочкой, а теперь – взрослая. Вот оно – новое! Я, наверно, тоже…» – подумал Владимир и попытался взглянуть на себя как бы со стороны.

Рядом с красивой девушкой шагает моряк, в ладной фланелевке, в лихо надетой бескозырке, загорелый, крепкий. Конечно, он тоже повзрослел.

Навстречу из-за поворота, подымая легкие клубы пыли, вышел взвод матросов.

Владимир взял Светлану под руку.

Матросы прошли, поглядывая на них с дружескими усмешками и нескрываемой завистью.

На пляже было много народу– песка не видно. Решили побродить по берегу. Купили в ларьке булку, колбасы и свежих огурцов. Шли сначала молча. А потом Светка заглянула ему в глаза и заговорила торопливо:

– Ты не ругай меня очень, Володенька. Я чемоданчик потеряла. Потеряла, и все. Там ничего такого не было: купальный костюм и разная мелочь. А у вашего главного начальника глаза во-от такие сделались, когда я к нему явилась. «Я жена курсанта Федорова Владимира». А врать-то не умею. У меня, наверное, на лице было написано, что вру. Я, говорю, приехала издалека, повидаться. Отпустите моего мужа хоть на часок. А он на меня посмотрел, засмеялся, вызвал какого-то моряка. Дайте, говорит, Федорову увольнение на сутки!

Они шли, все время держась за руки, подбивая прибрежные камешки, и без умолку говорили, говорили обо всем и ни о чем. Им казалось, что если они замолчат, что-то нарушится. Владимир никогда еще не ощущал такого счастья, полного, безоглядного, немыслимого счастья. Если бы можно было остановить время, он бы крикнул: «Остановись!»

Они все шли и шли по берегу, уже последние купальщики остались позади, а они все шли. Море подкатывало к их ногам легкие шуршащие волны. Пекло солнце. Светка предложила:

– Посидим немного.

Сели на плоский горячий камень.

– Ну и жара, – сказал Владимир. – Искупайся, Света.

– Ужасно обидно. Первый раз на море, а купальный костюм тю-тю, в чемоданчике… – Голос Светы звучал жалобно.

Владимир огляделся. На берегу, кроме них, не было никого.

– Так искупайся. – Он покраснел. – Я отвернусь. Светка не отвечала. Колебалась.

– Хочешь, я совсем уйду?

– Нет, нет… – быстро откликнулась она. – Не уходи. – И тоже вспыхнула, но тут же решительно сдвинула брови: – Отойди в сторонку и отвернись.

Владимир отошел и честно отвернулся. Он не видел – угадывал, как торопливо, путаясь в складках сарафана, раздевается Света. Потом услышал испуганный всплеск – она заспешила в воду.

– Можно повернуться?

– Можно, – крикнула она издалека.

Он обернулся и увидел над водой ее голову и стыдливо прикрытые руками мокрые загорелые плечи.

Ему захотелось туда, в воду, к ней.

– Я тоже искупаюсь.

– Нет, нет! – воскликнула она испуганно. – Не надо. Ужасно соленая вода. Я сейчас вылезу. Отвернись, пожалуйста.

Владимир опять послушно отвернулся, слышал, как она отфыркивается, натягивая сарафан на мокрое тело.

– Ну вот. Можно… – сказала Света. – Чудо как хорошо. Спасибо тебе.

– Море не мое.

– Нет, нет, здесь все твое. Иди, купайся.

Владимир неторопливо разделся.

– Какой ты стал здоровенный! – сказала Света протяжно.

Он усмехнулся довольно, поиграл мускулами рук. Потом стремительно бросился в воду, презирая камни, больно бившие по ступням. Вода приятно освежала, но удовольствия от купания Владимир не получил. Хотелось на берег, к Светке. Проплыв несколько метров, он вышел из воды и растянулся возле ее ног на камнях.

В мокром, прилипшем к телу сарафане Светлана казалась прежней тонкой, беспомощной девочкой.

«Милая, милая…» – нежно повторял Владимир про себя, не решаясь произнести ласковое слово вслух, чтобы не спугнуть это нежданное трепетное счастье, от которого хотелось заплакать беспричинно, как маленькому, уткнуть голову в Светкины колени и плакать.

Светлана тронула пальцами его мокрые волосы.

– Знаешь, я, когда ехала сюда, такой и представляла нашу встречу. – Она помолчала, потом сказала тихо: – Я всегда думаю о тебе… Знаешь… Это очень странно, я так думаю о тебе, как будто ты – это я. Ужасно глупо. Сейчас мне очень хорошо, и я думаю про себя, будто я – это ты.

Он лежал, закрыв глаза, ощущая прикосновение ее пальцев, и молчал.

Палило солнце, жаром дышали прибрежные камни, плескалось море. Но Светлана не стыдилась ни солнца, ни камней, ни моря. Она взяла Володькину голову обеими руками, заглянула ему в глаза, в самую их глубину, и сказала:

– Я очень тебя люблю, Володенька.

– И я, – сказал Володя.

– Что и ты?

– Тоже…

– Что тоже?

– Я тебя тоже люблю.

Светка засмеялась:

– Вот так и скажи.

Он взял ее руку, перебрал пальцы, один за другим, и, решившись, прикоснулся к ним губами.

Он тоже не стыдился ни солнца, ни прибрежных камней, ни моря.

Потом они ели булку, колбасу, огурцы и все глядели друг другу в глаза и не могли наглядеться.

А потом солнце, чтобы остыть, влезло в море, небо запылало и погасло Высыпали звезды, им тоже хотелось посмотреть на человеческую любовь. Они позвали луну, и луна выплыла откуда-то из-за моря и разрезала его на две части зыбким серебряным ножом. И море разверзлось, обнажив сверкающую дорогу, которой не было конца.

Они бродили по берегу, держась за руки, и говорили, говорили, а когда спотыкались о камни, останавливались и целовались.

А потом, дурачась, стали нарочно спотыкаться. И все время сияющая дорога начиналась у их ног.

Весь мир, вся земля начинались здесь.

Так бродили они всю ночь. Когда посветлело небо и растаяли звезды, Света и Владимир поднялись на береговую кручу и долго смотрели, как розовеют виноградники и сгущаются тени от бетонных столбиков, к которым привязаны лозы. Из-за холма появился алый краешек солнца, оно росло, наливалось, потом в какое-то мгновение оторвалось от земли, вспыхнуло ослепительно, и все вокруг засверкало – и степь, и холмы, и море.

Света и Владимир стояли, зачарованные красотой народившегося утра.

Потом Света вздохнула прерывисто, будто после слез:

– Пора, Володенька.

На вокзале, стоя у вагона, он ничего не видел – ни людей на перроне, ни проводницы в белом кителе, ни вагона, – ничего, кроме широко раскрытых Светкиных глаз, в которых на мгновение промелькнула грусть.

– Ну вот, – сказала Света. – Когда узнаешь, куда тебя назначат, сразу напиши. Слышишь? Я все равно приеду, хоть на край света. – Она обняла его.

Лязгнули вагоны.

Владимир поднял ее и поставил на подножку двинувшегося вагона. И долго шел рядом, все ускоряя и ускоряя шаги.

…Владимир прижал холодные ладони к пылающим щекам, поднял голову. Была ночь, а солнце светило как днем, повиснув над горизонтом. Даже не верилось, что это то самое солнце, которое видело их тогда, на черноморском берегу.

Лохову было грустно.

Корабль шел мимо знакомых берегов. До того знакомых, что можно закрыть глаза и отчетливо представить себе каждый поворот, каждую сопку, каждую вышку на берегу. Вот скалы Черный Камень – они торчат из воды огромными, островерхими глыбами. Два года назад сигнальщики обнаружили здесь мину. Прямо по курсу… Комендоры показали неплохую выучку. После второй очереди поднялся водяной столб, и тонкая радуга протянулась над морем и растаяла.

Лохов, стоя на мостике, вспоминал одно за другим события последних тринадцати лет. Вспоминал с тихим чувством, будто, подав рапорт, отдалился от них. И все же знакомые берега тревожили. Не оттого ли грусть, что берега эти уже не принадлежат ему и взирают на него как на чужого, равнодушно прощаются с ним? Может, и он видит их в последний раз?

Он спустился с мостика. С помощью приборов определился, вошел в штурманскую рубку, записал координаты в навигационный журнал. Потом склонился над картой. Испещренная цифрами глубин карта была живой, и каждая точка на ней была не просто точкой, а знакомым районом земли или моря, так или иначе связанным с его, Лохова, жизнью. Незаметно для себя он погладил глянцевитую поверхность карты. Чертовски грустно! Может быть, это его последний поход и больше никогда не придется брать в руки ни этот транспортир, ни этот циркуль…

Лохов вдруг рассердился. Что происходит, в конце концов? Решение принято. Решение правильное. Он уходит. Уходит навстречу неведомому. Вряд ли счастье снова улыбнется смехом ребенка, лаской жены. Прошлое невозвратимо. Но зато там, в будущем, никто и ничто не станет напоминать ему, что он был счастлив.

– Справа тридцать пять судно!

Лохов вышел на палубу, поднялся на мостик, взял бинокль. СРТ шел вдоль берега. Его болтало даже на небольшой волне.

«Вот так и меня, одинокого, болтает», – с горечью подумал Лохов.

Экран радиолокатора светится мягким зеленоватым светом. Его перерезают пять неярких колец. Кольцо – четыре мили. Бежит по кругу неутомимый тонкий луч. Нет-нет да и выхватит светящуюся точку – судно, скалу… Тут уж не зевай радиометрист Владимир Федоров! Замечательная штука – техника! Там, наверху, сигнальщики видят судно в бинокуляр. А погасни вдруг солнце? Черта лысою они увидят. А он, Владимир Федоров, увидит. Потому что пальцам его подвластны эти рычажки и переключатели сложного, тонкого прибора и на мачте медленно вращается изогнутая широкая антенна. И радиоволны подчиняются ему. Это он посылает их к цели и принимает ее отражение. И он может «видеть» в ночи, во мгле. И ни один нарушитель не проскочит. Видела бы Светланка, как он управляется в тесной рубке!

Скользит по кругу неяркий зеленый луч. До рези в глазах всматривается в экран Владимир. Он еще не научился глядеть на экран спокойно. Ему кажется, что если он не будет напряженно всматриваться, непременно что-то пропустит.

Рядом сидит главстаршина Куличек. Это первая вахта молодого матроса, и его еще нельзя оставлять с прибором один на один. Ведь корабль в походе. Мало ли что может случиться. Краем глаза он наблюдает за работой Владимира, готовый в любую минуту поправить, предостеречь.

А Владимир ждет, ждет с нетерпением яркой точки на экране. Так хочется обнаружить цель, доложить на главный командный. А вдруг и в самом деле нарушитель? И командир скажет перед строем: «Матрос Владимир Федоров, своевременно обнаружив цель, вы помогли схватить матерого шпиона. Объявляю вам благодарность!» И он ответит гордо: «Служу Советскому Союзу!»

На экране между первым и вторым внутренними кольцами возникла слабая светящаяся точка, и померкла, и вновь возникла. Размечтавшийся Владимир не заметил ее.

Куличек прищурился:

– Федоров, почему не докладываете?

– Что?..

– Почему не докладываете на главный командный? Владимир испуганно посмотрел на Куличка, потом на экран. И только сейчас заметил бледную точку. Он покраснел, заволновался, закрутил ручку фокусной настройки.

Куличек терпеливо Ждал. Наконец Владимир сказал громко:

– Цель справа шесть, дистанция двадцать миль.

Куличек нахмурился:

– А поточнее, Федоров.

Владимир совсем растерялся. Щелкнул дистанционным переключателем. Цель исчезла.

– Спокойнее, – сказал Куличек.

– Есть спо-спокойнее. – Владимир сглотнул, снова повернул переключатель. Точка вспыхнула. «Да что же это я?» – с ужасом подумал он и вновь доложил:

– Цель справа шесть, дистанция пять миль.

– Так сколько все-таки? – недовольно спросил динамик голосом Лохова.

– Пять миль, товарищ командир.

– Ясно.

– Вот так, Федоров. Тут ошибаться нельзя, – сказал Куличек.

– Я понимаю.

…Владимир передал вахту, но не пошел в кубрик. Стыдно. На юте никого не было. Крепчал ветер, набежали тучи, стал накрапывать дождь.

Подошел Куличек:

– Промокнешь.

– Ничего.

– Ты очень-то не огорчайся. Учесть учти, а огорчаться не огорчайся. В общем-то, ты молодец, с аппаратурой управляешься прилично, грамотный. А опыт – дело наживное.

– Спасибо, товарищ главстаршина.

– А зовут меня Иваном. Неофициально. Пойдем-ка, Федоров, в кубрик. Бывает, даже морские волки простужаются. Вроде нашего боцмана.

Владимир покорно пошел за Куличком.

– А если матросы смеяться будут – отбрехивайся как можешь. Они ведь без зла. Так. Зубы поскалить. Веселый народ!

Утихло возбуждение первых дней похода, и Владимир почувствовал усталость. Ощущение новизны прошло. Кубрик стал казаться тесным. Появилась странная сонливость, голову так и тянуло к подушке, но стоило прилечь – и сон не приходил. Владимир подолгу ворочался, пытался даже считать до тысячи, чтобы усыпить себя.

То ли напряжение, с которым он всматривался в экран локатора, сказалось, то ли непривычка спать урывками.

В учебном отряде день был заполнен до предела. Но ночь была ночью. Ночью можно было выспаться. На корабле спать приходилось дважды в сутки, по четыре часа. Четыре часа – вахта, четыре – сон, четыре – подвахта. А еще занятия, работа с аппаратурой, да и письмо написать надо, книжку почитать, в шахматы сразиться.

Владимир удивлялся, как другие все успевают делать. Но самое трудное – это короткий сон. Не успеешь, кажется, глаз закрыть – пора подыматься. Голова становится тяжелой. Работаешь с локатором – перед глазами неутомимый зеленый луч, он скользит, скользит по кругу, и ресницы начинают слипаться. Это ж просто ужас – в самом деле заснуть у локатора! Ведь здесь – граница. Ведь ты не просто радиометрист, ты – глаза Родины. Уж лучше утопиться, чем заснуть у прибора!

Как-то во время вахты заглянул в рубку Куличек. Увидев застывший взгляд Владимира, спросил без обиняков:

– Спать охота?

– Охота, – признался Владимир.

– Ничего, Федоров. Пройдет. Главное, не поддаваться. Я первые дни, когда на корабль пришел, думал – вовсе не сдюжу. А надо. Надо, понимаешь? Служба, конечно, не мед. Но зато дело какое делаем! Не всякому выпадает. Не всякому… Я вот и на сверхсрочную остался. Некоторые думают, за длинным рублем погнался. Живет, мол, Иван Куличек на всем готовеньком, а рублики эти самце длинные идут и идут на книжку. А на что мне? Корову покупать?.. Да и рубль то не длинный. На рыболове куда длиннее, только знай вкалывай! Просто я нашу пограничную службу нутром понял. Ты шпиона задержать хочешь, нарушителя. А я понял, что главное не в том. Сунутся – задержим. Главное в том, чтобы они и сунуться не захотели. Чтобы знали: здесь для них путей нет. Вот для чего мы в шторма и в пургу ходим – в любую погоду. Понимаешь? А насчет спячки твоей – пройдет. Думаешь, другим легко? Бодрятся. И ты виду не подавай!

– А я и не подаю. – Владимир потянулся так, что хрустнули суставы. – А Сенька Коган двужильный какой-то. «Мне, – говорит, – все равно где и когда спать. Только бы не вниз головой».

Куличек засмеялся:

– Рисуется. У меня дружок был. Тоже веселый.

– А где он сейчас?

– Разбился два года назад.

– Летчик, что ли?

– Да нет, старшина второй статьи. Полез на скалы за чаечьими яйцами и сорвался. Хоть он и по-глупому погиб, а человеком был настоящим и границу любил. Он всю получку посылал жене. О детях беспокоился. А тут погиб. Пропасть они, конечно, не пропадут. А туго придется. Подумал я так и стал его жене деньги посылать от своего жалованья. Чисто официально, будто так и полагается. Понимаешь? А то она может и не взять, жена-то Васина.

– Гордая?

– А кто ж ее знает. Я ее в глаза не видел. Только на фотокарточке. Слушай, Федоров, ты, друг, про это дело никому не рассказывай. А то выплывет – один только вред может произойти.

– Ясно. И ты не беспокойся старшина. Я не усну. Я крепкий.

Куличек ушел, и Владимир остался один на один с мягко светящимся экраном.

Зачем Куличек рассказал о своем друге и о том, что посылает деньги семье погибшего? Похвастаться? Непохоже, не такой человек Куличек.

Скользит по кругу зеленый луч, скользит… Только Владимир не заснет. Здесь – граница. Это он понимает нутром, как Куличек, как мичман Зуев, как остальные. Какие все-таки замечательные люди на границе! Что ж, и он будет таким, как они. Привыкнет, переломит эту проклятую сонливость. И кубрик станет домом, а дома никогда не тесно!

Ночью солнце склоняется к горизонту и снова ползет вверх, будто боится холодного, вспененного ветром моря. Прибрежные скалы упорно глядятся в капризное зеркало, а оно дробит их на мелкие осколки.

Когда налетает шквал, волны наотмашь хлещут по каменным щекам: не глядись в зеркало, стой где стоишь, пока не подточили! А берега скалятся в ответ, захлебываются солеными брызгами – бей, не подточишь!

Идет корабль, наваливаясь стальным форштевнем на волны, отбрасывая их направо и налево, кипит у бортов зеленая вода. Зоркие глаза ощупывают горизонт, чуткие уши прослушивают глубины.

Скоро окончится день и наступит ночь. Начнутся шторма, и трудно придется людям. Но корабль по-прежнему будет выходить в море и крушить форштевнем свирепые волны. Будет выть ветер и бросать в обожженные морозом лица колючую снежную крупу.

И ничто не остановит корабль. Потому что здесь – граница, а на корабле – люди в бескозырках. И на ленточках бескозырок – золотом: «Морские части погранвойск».

Часть вторая

НОЧЬЮ

Во мгле сопки – будто белые горбы огромных верблюдов. Свирепый ветер со свистом и завыванием рвет с горбов клочья снежной шерсти, носит их, крутит, швыряет в слепые льдистые окна домов, наматывает на прибрежные камни и снова в ярости разбрасывает колючими клочьями.

Над сопками, над Снежным, над неспокойной бухтой, над грохочущим морем бегут черные взбухшие тучи. Их не видишь, скорее, угадываешь. Они мчатся низко, словно хотят прижать тебя к земле, вмять в нее. И невольно спешишь под защиту кирпичных стен и железных крыш. К теплу и свету жилья.

Дней нет, нет ни восходов, ни закатов. Только ночь, длинная полярная ночь, наполненная ревом ветра и грохотом моря.

А в клубе тепло, светло и уютно. Щелкают бильярдные шары. Осторожно шагают по черным и белым клеткам скромные пешки, дерзкие кони, тугодумные ладьи, нахальные ферзи. Морщат лбы доморощенные Ботвинники и Тали. Удивляются, что доски спокойно лежат на столах, а фигуры не мечутся как угорелые, не ссыпаются на палубу. И мебель стоит на местах, а не ползет. И клуб не кренит то вправо, то влево, и тебя не швыряет от переборки к переборке.

Корабль только что вернулся из похода, и свободные от вахты матросы – в клубе. Владимир и Иван Куличек сидят в глубоких креслах и молча наблюдают за матросами, играющими на бильярде.

Зазвенел звонок, приглашая в зрительный зал.

«Гусарскую балладу» уже видели, но опять посмотрят с удовольствием.

Не успел погаснуть в зале свет, как раздался громкий голос:

– Команда «Самоцвета» – на корабль!

В зале задвигались. Стали выходить, пригибаясь, чтобы не мешать другим зрителям.

Быстро оделись. Вышли на улицу. Хлестнула по глазам поземка.

Нагнали мичмана Зуева.

– И вас подняли? – спросил Куличек.

– Тревога, – сурово ответил Зуев.

Матросы прибавили шагу.

Комдив сидел дома за столом и усердно посыпал перцем дымящийся в тарелке борщ.

Сегодня у комдива было отличное настроение и соответствующий настроению аппетит. Но пообедать не удалось. Позвонил дежурный, доложил, что получена радиограмма. Рыболовецкий сейнер выбросило на скалы где-то в районе Черного Камня. Связь с сейнером прервалась, и точно установить место катастрофы не удалось. Рыб-союз обратился к нам. Просит помочь снять людей.

Комдив выслушал не перебивая. Потом спросил скучным голосом:

– Какая сводка?

– Норд-ост семь.

– Я иду в штаб, пригласите начальника политотдела и начштаба.

– Есть!

Комдив повесил трубку и стал надевать шинель.

Из кухни выглянула жена, спросила удивленно:

– Ты что, Гоша?

– Срочное дело.

– Случилось что-нибудь?

Комдив не ответил, будто не расслышал.

– Ты не жди. Обедай без меня.

Он с сожалением посмотрел на тарелку с борщом и ушел.

Оперативный дежурный доложил обстановку. Показал на карте, где находятся сейчас корабли. Выходило, что до Черного Камня ближе всего добираться из Снежного.

Комдив подошел к окну, поскреб ногтем изморозь на стекле. В бухте стояли два корабля: дежурный и «Самоцвет».

– «Самоцвет» недавно пришел, – угадав мысли комдива, сказал начальник политотдела, плотный коренастый капитан второго ранга с безбровым лицом, жестким и обветренным. – Люди измотаны, товарищ командир.

Комдив кивнул.

– Может, дежурный отправить? – предложил начштаба. – А «Самоцвет» подежурит.

– Там командир молодой. Без году неделя. А надо людей снимать. Придется Лохова опять в море.

И начальник политотдела и начальник штаба промолчали. Жалко, конечно, людей с «Самоцвета», но где-то на скалах команда сейнера ждет помощи.

Комдив обратился к дежурному:

– Вызовите капитана второго ранга Лохоьа.

– Есть!

Дежурный вызвал «Самоцвет» по телефону! Лохов был еще на борту. Комдив взял трубку:

– Алексей Михайлович, объявите боевую тревогу.

– Есть боевая тревога, – привычно повторил Лохов.

…Лохов встретил начальство на борту. Прошли в кают-компанию. Комдив расстегнул шинель, присел на диван возле стола.

– В районе Черного Камня терпит бедствие сейнер. Вынесло на скалы. Надо снять людей. Больше некому. На дежурном – молодой командир.

– Ясно.

– На море норд-ост семь баллов. Волна…

– Сводку имеем.

– Сложное, конечно, дело. И матросы ваши устали. Объясните им, что в море погибают люди.

Лохов кивнул.

– «Добро» на выход дали. Можете идти напрямую, срезая углы. Все посты предупреждены, – сказал комдив.

– Ясно.

– Докладывайте нам обо всем. Ваш фельдшер на борту?

– Да.

– Возьмете на борт и врача. Мало ли что там…

Волны швыряют корабль как щепку. Так пишут в романах. Ерунда. Корабль не щепка. На корабле опытные люди, и он послушен их воле, как будто ему передаются их мужество и упорство.

Ветер гонит огромные, невидимые во тьме валы навстречу кораблю. Прожектор выхватывает пенные вихри на гребнях. Валы норовят обрушиться на корпус корабля, смять его чудовищной своей тяжестью. Корпус содрогается, скрипит, но скрип тонет в грохоте и свисте воды и ветра. И когда кажется, спасения нет и грохочущий вал уже навис над кораблем, корабль вдруг подымает нос, будто хочет опрокинуться навзничь, волна ударяется об острый форштевень, крутые борта раскалывают ее пополам. Палубу окатывает соленым дождем. Корабль переваливается через волну, соскальзывает с нее; теперь он подобен пловцу, ныряющему со стартовой тумбочки. Вот-вот следующая волна поглотит его! Но не успеет она нависнуть над кораблем, как тот уже выпрямляется и нацеливается острым форштевнем на ее упругое, сверкнувшее в свете прожектора тело.

Жалобно звенит посуда в буфете, падают со столов и с полок книги, незакрепленные предметы. Мириады брызг оседают на палубе и, схваченные морозом, превращаются в лед. Матросы в спасательных жилетах поверх теплых курток скалывают его топорами и скребками; скользя по обледеневшему металлу, с трудом удерживаются на ногах, то и дело хватаются за леера, на которых ежеминутно нарастают сосульки.

Лохов и штурман – старший лейтенант Антипов – на ходовом мостике. Мостик продувается ветром. Слезятся глаза. Мгла сомкнулась вокруг корабля. Берега невидно. Эхолот мерно отщелкивает глубины.

Антипов на корабле недавно, на Север переведен с Балтики. Там тоже нередко бывают шторма. И довольно свирепые. Но чтобы море плясало под чертову дудку ветра вот так, во мгле, в течение нескольких месяцев? Нет, такого на Балтике не было.

Впереди возникает белая пелена. Она мгновенно закрывает гребни волн. И вот уже ничего не видно. Как говорят, видимость равна нулю. Луч прожектора наталкивается на белую плотную завесу, будто кто-то трясет перед кораблем огромной выбеленной холстиной. Снежный заряд. Снег забивается в каждую щель, метет сухой крупкой на палубе, хлещет по лицам матросов.

– Старший лейтенант, возьмите радиомаяки.

Лохов не всматривается в снежную мглу. Знает – бесполезно. Щелкает эхолот. Вахтенный радиометрист аккуратно докладывает дистанции до берега.

На столе в штурманской. – подробная карта района. Сверяешь точку, полученную от скрещения пеленгов радиомаяков, с данными эхолота и локаторов. И снова идешь как бы ощупью.

На карте проложен курс. Самый короткий, какой только возможен через этот ад. Если снежный заряд не прекратится – придется маневрировать в районе Черного Камня. Ждать. Сквозь этакую пелену людей не разглядишь. Носа своего корабля и то не видно.

Антипов вернулся на мостик из штурманской рубки. Доложил:

– Вышли в точку. Время поворота.

Лохов кивнул. Скомандовал в переговорную трубу громко и четко:

– Право тридцать… Так держать!

Казалось, корабль не изменил направления, просто волны, будто поняв, что, нападая в лоб, ничего не могут поделать с ним, ударили слева. Сигнальные огни закачались, описывая дуги в снежной мгле. Корабль начал переваливаться с борта на борт.

Владимир сдал вахту Ивану Куличку и с трудом спустился вниз, в кубрик. Здесь качало меньше. А может быть, так казалось. Вообще-то Владимира почти не укачивало, только чуть больше обычного клонило ко сну. И есть не хотелось. Но он научился бороться с сонливостью и заставлял себя глотать борщ, держа миску на весу, чтобы не расплескать.

Вот Коган – тот тяжело переносил качку. Лежал на койке с зеленым лицом, сдерживая тошноту.

В первый же шторм мичман Зуев сказал Когану:

– Вам надо списываться на берег. Какой из вас моряк!

Коган испугался:

– Что вы, товарищ мичман. Я справлюсь! Адмирал Нельсон и тот не переносил качки. А, однако, был знаменитым адмиралом!

Как ни храбрился Коган, ничего Не получалось. Качка укладывала его на койку. Кто-то сказал, что если съесть глину с якоря, когда его подымут, не будет так укачивать. Но Когану не везло. То ли дно морское было каменисто, то ли глину смывало, только лапы якоря неизменно оказывались чистыми.

Вот и сейчас Сеня лежал на койке, стиснув зубы, бледный и беспомощный, проклиная день, когда родился на свет, и эту проклятую бортовую качку. Людей надо спасать, рыбаков, выброшенных на скалы. Корабль к скалам не подойдет – опасно. Значит, спустят шлюпку. А он, Сеня Коган, в шлюпочной команде. И боцман может не пустить. Очень даже просто. Скажет: на кой мне гребец, который будет каждую секунду переваливаться за борт? Проклятый вестибулярный аппарат! И кто его только придумал!