Текст книги "Сегодня солнце не зайдет"

Автор книги: Илья Туричин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Сеня Коган все-таки прыснул.

– Спокойненько, – нахмурился мичман. – Моего отца звали Флегонтом, и деда Флегонтом, и прадеда Флегонтом. И сколько бы нас в роду ни было – все Флегонты. Семейная традиция. От пещерного человека и выше.

Тут уже все засмеялись. А у мичмана в глазах промелькнула лукавинка:

– Ну-ну, веселенькие. Если матрос умеет зубы скалить, то он и голичком неплохо управляется. Опыт имею. Поскольку я ваш боцман. Прошу любить и жаловать. И учтите, корабль, на который я вас сейчас поведу, не простой, а ПСКР «Самоцвет», что значит: пограничный сторожевой корабль «Самоцвет». И имеет звание «отличный». И это надо понять и учесть сразу. С первого шага по нашей прославленной палубе. Вот вы, товарищ… Коган Арсений Львович, так?

– Так, – кивнул донельзя изумленный Сеня.

– Вы с южных мест. Как вам показался Север?

– Ничего, товарищ мичман. Пустовато, головато, но живут люди.

– Север, товарищ Коган, понять надо, а прикипишь к нему сердцем – никаких тебе абрикосов-персиков не потребуется! Вот так. Курите?

– Курим, – откликнулись матросы.

– Тогда перекур.

Матросы протянули мичману папиросы, сигареты. Мичман смешно приподнял белесые брови. Потом решительно протянул руку и заскорузлыми пальцами ухватил несколько сигарет у одного из матросов. Одну сунул в рот, другие, аккуратно сложив рядком, запихнул в нагрудный карман кителя:

– Пусть полежат, а то где я потом искать буду эту дивную пачку?

Матросы засмеялись, зачиркали спичками и зажигалками.

Боцман понравился.

Мичман Зуев не курил, а священнодействовал: зажав сигаретку между большим и указательным пальцами, он плавно подносил ее ко рту, набирал полный рот дыма, затем таким же плавным движением отводил сигарету в сторону и только после этого глубоко затягивался, задерживал дым в легких, а потом неторопливо выпускал тонкой струйкой.

– Давно курите, товарищ мичман? – спросил Коган.

– С войны. Это особая история. Служил я тогда на суше, в пограничных войсках. Здесь же, на Севере. В сорок третьем летом пошли с заданием в тыл врага. Идем. Кругом болота непроходимые. Дичи видимо-невидимо. А комарья!.. Спасу нет. А спасаться надо. Пока идешь – вроде бы ничего. А как присел – облепят, будто ты пряник медовый. Ну и закурил. Попросил у сержанта махорки, скрутил, как умел, цигарку и давай смолить. – Он лукаво оглядел матросов. – Дыму на кочку напустишь, сунешь туда лицо. Кочка долго дымится, курится. Только тем и спасались. Вот таким макаром я пристрастился к табачку. – Мичман бросил в урну окурок и скомандовал: – Становись!

Подошли к пирсу. Был отлив, и пирс словно вылез из воды, а корабль провалился вниз. И оттого, что пирс повис над кораблем, корабль Владимиру показался маленьким. Наверно, и Сене он показался маленьким. Потому что Сеня вздохнул и запел тихонько: «Шаланды, полные кефали…»

– Смирно! – крикнул боцман.

Матросы замерли.

С палубы корабля по узенькой сходне проворно поднялся офицер. Матросы узнали того самого капитана второго ранга, который шел с ними на катере.

– Товарищ капитан второго ранга, новое пополнение в количестве семнадцати человек направляется на корабль «Самоцвет» для несения службы.

Лохов строго осмотрел шеренгу глядящих на него во все глаза матросов. Потом скомандовал:

– Вольно!

Козырнул и застучал ботинками по трапу, подымаясь на берег.

– Вольно, – весело повторил Зуев и добавил с уважением: – Командир «Самоцвета» капитан второго ранга Лохов Алексей Михайлович. Лихой. Его само море боится! Так вот, товарищи матросы, сейчас вы ступите на палубу своего боевого корабля. Здесь будет идти ваша служба. У кого в сей момент не забьется сердце, тот есть не что иное, как сухопутная крыса. Потому что корабль для настоящего матроса есть не что иное, как альба матерь. – Он многозначительно поднял палец.

– Альма, товарищ мичман, – сказал Владимир.

– Альма – собачья кличка, – возразил Зуев.

– Никак нет. «Альма» в переводе с латинского значит «кормящая». «Альма матер» – значит «кормящая мать».

– Однако, вы научный спорщик, товарищ Федоров Владимир Николаевич, если не ошибаюсь.

– Так точно.

– Мичман Зуев имеет память, – сказал Зуев. – Стало быть, «кормящая матерь», говорите?

– Так точно.

– Гм… Запоминайте, матросы, для вас корабль вроде бы кормящая мать, а точнее – отец, поскольку он корабль, а не какая-нибудь там посудина. И несет Государственный флаг военно-морских частей погранвойск СССР. Это понимать надо каждой жилочкой… Смирно! На корабль шагом – арш!

Звонко задробили матросские ботинки по деревянному трапу. Вахтенный у трапа вытянулся и поднял руку к бескозырке, приветствуя новых товарищей.

У комдива было совещание, и Лохов зашел в финчасть отчитаться.

– С приездом, товарищ капитан второго ранга. – Начфин, старший лейтенант с круглой и лысой, как футбольный мяч, головой, поднялся из-за стола. – Как Москва?

– На старом месте, – ответил Лохов, беря бланк отчета. Разговаривать ему не хотелось. В нагрудном кармане лежал рапорт об увольнении.

Лохов, избегая взгляда начфина, сел на скрипучий стул и, положив на краешек стола бланк, стал заполнять его. А в ушах все еще звучали обидные слова замполита: «Горе свое лелеешь?..»

Лохов подписался и протянул бланк начфину.

Начфин поводил кончиком красного карандаша над строчками. Приподнял удивленно брови:

– Нулик лишний, товарищ капитан второго ранга.

Лохов нахмурился:

– Прошу извинить.

– Бывает, – вздохнул начфин и подумал не без зависти: «Погулял, наверно, в Москве в свое удовольствие».

Совещание у комдива еще не кончилось. Лохов хотел было направиться домой и прийти в штаб попозже, но остановился в коридоре у окна. В бухте, замкнутой скалами, прижавшись друг к другу бортами, стояли корабли. На палубах неторопливо двигались светлые фигурки матросов. Чайки пикировали на неспокойную воду, будто штурмовики, сбивали крыльями легкие гребешки волн, хватали добычу и снова взмывали вверх. И сизо-синяя бухта сверкала на солнце, слепила.

…Комдив не сможет отказать. Пошлет рапорт дальше. Через месяц-другой придет ответ. Он, Лохов, соберет пожитки… Покинет эти скалы, бухту, корабли, холмик на кладбище… А может быть, все это отправится вместе с ним, и куда бы он ни приехал, на какой бы край земли ни забрался, за окошком незримо будет плескаться, сверкая, эта синяя вода, будут стоять в обнимку корабли и неотвязно будет звучать в ушах крик чаек…

В самом деле. Придет ответ на рапорт. Куда ехать?

Чайки жадно хватали добычу, отнимали ее друг у друга, жирные, здоровенные чайки… Казалось, он слышит их резкие крики сквозь наглухо закрытое окно.

Все равно куда, все равно… Только бы подальше от этих чаек, от этой воды… Чайка выхватила из воды серебряную рыбку, и тотчас другие начали бить ее крыльями, отнимать добычу.

…Лохов вспомнил вечер, когда видел жену последний раз. С тех пор как погибла Наташа, они, в сущности, не разговаривали. Ни о чем. Ни о прошлом, ни о будущем.

Он все же перебрался с корабля домой, но жили они под одной крышей почти молча, как чужие.

– Обедать будешь?..

– Пришей, пожалуйста, пуговицу…

У Веры всегда были припухшие от слез глаза, но он не видел, как она плакала. Она не плакала при нем. Тихо двигалась по квартире или сидела в углу дивана, поджав под себя ноги, и что-то вязала. Пальцы привычно орудовали тонкими молниями-спицами, а она все думала и думала о чем-то. А может быть, ни о чем не думала? Лицо ее каменело, взгляд становился неподвижно-отчужденным, как у слепых.

Иногда тишина начинала угнетать Лохова. тиканье будильника заполняло всю квартиру. Лохов морщился, но молчания не нарушал, с Верой не заговаривал. Надевал шинель, ронял угрюмо: «Приду поздно» и шел на корабль.

…В тот вечер «Самоцвет» уходил в море. Уложив чемодан, Лохов уже взялся за шинель.

– Подожди, Алеша, – неожиданно сказала Вера.

Она стояла у стола, зябко кутаясь в платок. В зеленоватом свете люстры лицо ее выглядело особенно бледным, измученным.

Он надел шинель и остался стоять в дверях.

– Как же дальше, Алеша? – тихо спросила она не то с отчаянием, не то с надеждой.

Лохов молчал. Наверно, надо было ответить. Он и сам задумывался над этим «дальше». И все-таки вопрос застал его врасплох. И он не ответил.

– Я больше не могу так, Алеша… Все время одна… Всегда одна…

– У меня служба…

– Оно шумит днем и ночью… Я слышу только этот шум… Без конца… С ума можно сойти…

– Здесь все его слышат. Пора бы привыкнуть.

Вера глядела на него не мигая. Он стал зачем-то встряхивать в руках ушанку, снял с рукава волос.

– Мы живем как-то не так… Что-то у нас не так… – сказала Вера.

Он и сам понимал это, но только пожал плечами:

– Мне сейчас некогда. Вернусь из похода – поговорим. До свидания.

И ушел. Потом он ругал себя за то, что ушел, не успокоив ее и не успокоившись сам.

Две недели рыскал «Самоцвет» в штормовом море. Две недели Лохов мысленно разговаривал с женой. И впервые после гибели дочки его по-настоящему потянуло к Вере, к домашнему теплу, к домашней тишине. Он найдет нужные слова, и все станет на свои места, все будет как прежде.

Когда возвратились в базу, шел снег. Вода у пирса была черной, а пирс – белым даже в ночи. Ошвартовались.

Лохову казалось, что электрики необычно долго подключают кабель и телефон и что прибывшие на корабль комдив и начальник политотдела слишком долго и подробно расспрашивают о походе. Он отвечал коротко, скупо, точно, а думал в это время о Вере. Сошел на берег вместе с начальством и заторопился.

Шел, прислушиваясь к собственным шагам, и хруст снега после рева штормового ветра казался особенно приятным.

Лохов поднялся по лестнице, открыл ключом дверь. В квартире было темно и тихо. Значит, Вера спит.

Стараясь не разбудить ее, Лохов снял шинель и на цыпочках прошел на кухню.

Поблескивали на полке кастрюли. Тут же – опрокинутый чайник. Значит, Вера не ждала. Иначе чайник клокотал бы на электрической плитке.

Лохов прошел в столовую, зажег свет, прислушался. В квартире стояла непривычная тишина. Медленно переводил он взгляд с предмета на предмет и вдруг понял: молчит будильник. Поэтому в квартире такая странная тишина. Лохов осторожно обошел стол и заглянул в спальню. Кровать была аккуратно застлана пестрым покрывалом. «Может быть, ушла в гости?» – подумал Лохов и посмотрел на часы. Было три часа ночи. Он зажег свет и увидел на пестром покрывале белое пятно – лист бумаги.

Он не притронулся к нему. Он даже не подошел к кровати, а зачем-то вернулся в столовую, постоял там, потом отправился на кухню, заглянул в ванную.

Всюду был порядок. Все вещи стояли и лежали на своих местах, но были чужими. Будто он пришел не домой, а в музей, где со скрупулезной точностью восстановили все, что было в его квартире.

Лохов понял, что Вера не в гостях, что она ушла. Совсем ушла.

Он постоял возле молчавшего будильника, взял его в руки, встряхнул. Будильник протикал несколько раз и умолк.

Лохов осторожно поставил его на место, прошел в спальню и, не притрагиваясь к листку, прочел несколько слов, торопливо написанных карандашом:

«Больше нет сил, Алеша. Уезжаю к маме. Нам надо попробовать пожить врозь и… (зачеркнуто). Если ты… (зачеркнуто). Если я тебе нужна – напиши. Вера».

Лохов сел на кровать. «Ушла. Уехала… Пожить врозь… Напиши…»

Он сдавил виски ладонями и долго сидел так, не шевелясь. Неумолчно гудело море.

…Из кабинета комдива вышли несколько офицеров. Лохову не хотелось задерживаться. Он стремительно пошел им навстречу, как очень спешащий человек, молча козырнул и открыл дверь в кабинет комдива:

– Прошу разрешения.

– Входите, Алексей Михайлович, здравствуйте. – Комдив поднялся из-за стола, протянул руку. – Как съездили?

– Нормально.

В кабинете висели клубы табачного дыма. Комдив подошел к окну, толкнул створки. В комнату ворвались запахи моря, водорослей, крик чаек.

– Ужасно у нас курят в дивизионе. Хотя медики и утверждают, что одна капля никотина убивает лошадь, по нашим офицерам этого не скажешь.

– Просто они выносливее лошадей, – сказал без улыбки Лохов.

Комдив засмеялся.

– Садитесь, Алексей Михайлович, рассказывайте, как прошло совещание, какие новости в управлении.

Лохов сел в кресло, обитое холодным дерматином. Он не любил мебели, обитой дерматином, диван и кресло в своей каюте приказал зачехлить.

Лохов стал рассказывать о совещании в Москве. Командир дивизиона слушал внимательно, чуть склонив голову набок и положив руки на письменный стол. У Георгия Станиславовича Осипенко было красивое лицо – правильные черты и прямой нос, высокий открытый лоб и темно-синие глаза. На висках пробивалась едва приметная седина. Руки у него тоже были красивые, с тонкими, нервными пальцами музыканта. До Снежного Осипенко служил на Дальнем Востоке, командовал кораблем. Был в одном звании с Лоховым.

Выслушав Лохова, он задал ему несколько вопросов. Лохов отвечал коротко, четко, потом попросил разрешения закурить.

Комдив следил, как Лохов достает из кармана потертый портсигар, мнет в пальцах сигарету, как щелкает зажигалкой и делает первую затяжку.

– У меня к вам, товарищ комдив, личное дело.

– Слушаю, Алексей Михайлович.

Лохов несколько раз жадно затянулся, сунул сигарету в пепельницу и встал:

– Прошу принять рапорт об отставке.

Он достал из нагрудного кармана кителя сложенный вчетверо голубоватый листок и, не разворачивая его, протянул комдиву.

Комдив тоже встал, как бы подчеркивая равенство в звании и свое уважение к командиру отличного корабля, развернул листок, прочел дважды.

– Весьма печально, Алексей Михайлович, – сказал он тихо. – Я понимаю… Но, может быть, не надо торопиться?

– Решение принято, Георгий Станиславович.

Комдив покачал головой:

– Хорошо, Алексей Михайлович. Раз вы настаиваете, я дам рапорту ход. Но не сейчас. Интересы службы заставляют меня задержать его на некоторое время. Мы с вами пограничники и коммунисты. Вы должны понять, товарищ капитан второго ранга.

– Я понимаю, товарищ капитан второго ранга. И все же настоятельно прошу при первой же возможности…

– Не сердитесь, Алексей Михайлович, – мягко перебил комдив, – но хотелось бы, чтобы вы еще и еще раз подумали. Пока рапорт лежит у меня, не поздно взять его обратно.

– Благодарю. Но решение принято. Разрешите идти?

– Да.

Осипенко посмотрел вслед Лохову, вздохнул, подошел к окну. Сверкала бухта. У пирса, прижавшись друг к другу, стояли корабли. Над водой кружили золотые под солнцем чайки. Комдив снова вздохнул, может быть сожалея, что корабли уйдут в море, а он останется здесь, в базе, с этими нахальными, крикливыми чайками.

Он вернулся к столу, еще раз перечитал рапорт Лохова. Подумал неожиданно: а как он, капитан второго ранга Осипенко, поступил бы, случись вот такое, утони его Костька?.. И даже вздрогнул от этой мысли. Потянулся к телефону, попросил соединить себя с квартирой. В трубке пошуршало, щелкнуло, раздался звонкий ребячий голос: «Осипенко слушает».

Комдив улыбнулся.

– Как настроение, Осипенко?

– Хорошее.

– Что делаешь?

– Вертолет чиню.

– Ну-ну. Чини. Отбой.

– Есть отбой! Ты сегодня скоро придешь?

– Скоро.

– Отбой! – весело повторил мальчишеский голос.

И в трубке осталось только шуршание. Комдив бережно положил ее. Как бы он поступил, случись с ним такое?..

Вот и сбылась мечта, вернее, половина мечты. Под ногами Владимира Федорова не земля, а палуба боевого корабля. Корабль этот, конечно, не крейсер, как сказал Сенька Коган, и даже не миноносец. У себя в Одессе Сенька повидал, наверно, кораблей. А для Владимира все в новинку. Даже в учебном отряде и то только катерки да «шестерки». Но дело не только в настоящем корабле. Не моряком мечтал стать Владимир, а пограничником. И вот она, граница, – рядом, незримая линия в море…

Молодые матросы стояли на нижней палубе возле двух стендов, закрепленных на переборке. На одном образцы морских узлов – боцманский стенд. Учились вязать! А вот второй… Второй сразу привлек всеобщее внимание: море, заливы, речки, сопки, поселки – искусно сделанная умельцами рельефная карта. А над ней строгая надпись: «Край, который ты охраняешь».

Матросы стояли возле карты тесно, плечом к плечу. Стояли и молча рассматривали каждую складку на карте.

Когда зародилась мечта? Границы Владимир в жизни не видывал. Только в кино да в книжках читал о пограничниках. Часовые, секреты, дозоры. Туманы, плывущие над пограничной рекой. Всплеск. Рыба или нарушитель? Щелк затвора. «Стой! Кто идет?» Собаки с высунутыми языками рвутся с поводка. Вперед! Враг коварен, хитер…

Сколько раз мальчишкой, сидя на речке с удочкой, Володька Федоров напряженно вслушивался в шорохи и сжимал удилище, будто винтоЬку.

Никому и никогда не говорил он о своей мечте. Признался только одному человеку – Светке.

Светка посмотрела на пего с восторгом и сказала сдавленным голосом:

– Володька, ведь там стреляют. Ведь убить могут.

– Еще не известно, кто кого!..

Потом, уже перед самым окончанием школы, никому не сказавшись, даже Светке, он поехал, в райцентр – в военкомат.

Дежурный спросил, к кому он и по какому делу.

– Як военкому, по личному.

– Военком занят, – сказал дежурный. – Может быть, кто-нибудь другой может решить ваш вопрос? Вы изложите суть.

– Нет, – ответил Володька. – Никто другой не может. У меня дело государственной важности.

Он так прямо и сказал: «государственной важности». Может быть, несколько громко, но он считал, что служба на границе – дело государственной важности. А приехал он к военкому поговорить именно об этом.

Дежурный недоверчиво посмотрел на него:

– Ну, раз государственное дело – обождите.

Володька сел на неудобную деревянную скамью и стал разглядывать всевозможные плакаты, которыми были обвешаны стены. Разглядывал долго. Узнал, что надо делать при атомном, бактериологическом и химическом нападении, куда пойти учиться и работать демобилизованному, какие льготы предоставляются семьям военнослужащих. И только когда в десятый раз перечитывал лозунг, призывающий отправиться на целину, дежурный сказал ему, чтобы он прошел к военкому.

В кабинете Володька увидел грузного полковника с тремя рядами орденских колодок на кителе. Стараясь держаться по-военному, представился:

– Федоров Владимир.

– Садитесь, товарищ Федоров Владимир. Дежурный доложил, что вы по важному делу.

– Так точно, товарищ полковник. Только не по важному, а по государственному.

– А разве бывают не важные государственные дела? – улыбнулся полковник.

– Так точно. То есть, конечно, не бывают, товарищ полковник. В этом году после школы я призываюсь в армию.

Полковник кивнул.

– Очень прошу направить меня служить на границу.

Полковник хмыкнул.

Володьке показалось, что военком уже сейчас отказывает ему, и он повторил горячо:

– Товарищ полковник, очень вас прошу!

– Понимаю, товарищ Федоров Владимир! Не один вы мечтаете служить на границе. Каждому хочется быть поближе к подвигу. А вы службу на границе представляете как сплошной подвиг. Так ведь? – И, не дожидаясь ответа, полковник продолжал, постукивая карандашом по краю стола: – А если подвига не будет? Будет просто служба? Правда, потяжелее, чем во многих других частях.

– Товарищ полковник, честное комсомольское!.. Вы не подумайте, товарищ полковник!.. Я буду…

– А как вы учитесь?

– Сносно. Двоек нет, товарищ полковник.

– А по общественной линии как обстоят ваши дела?

– И по общественной сносно. Я председатель секции рыболовов и охотников.

Военком улыбнулся.

– Нет, серьезно, товарищ полковник, вы не смейтесь. Рыбу и зверя перехитрить надо. Уметь стрелять. Скрываться на местности. Научиться наблюдать. Вы сами-то когда-нибудь рыбачили, охотились?

Полковник постарался сдержать улыбку.

– Я, товарищ Федоров, тоже в вашей должности по общественной линии. Тоже председатель охотсекции.

– Ну вот, видите! – воскликнул Володька, будто выиграл сражение.

– Подумайте, товарищ Федоров. Граница – дело сложное и трудное. Если ко дню призыва не раздумаете – зайдите ко мне. Попробую что-нибудь для вас сделать.

– Спасибо, товарищ полковник. Разрешите быть свободным?

– Идите.

– Есть идти! – И, повернувшись кругом через левое плечо, как и полагалось будущему военному человеку, Володька вышел из кабинета.

Его очень подмывало рассказать Светке о беседе с военкомом, но он решил держать все в тайне и ничего ей не сказал…

И вот он стоит у рельефной карты северного побережья. Можно пальцами потрогать эти сопки и крохотные домики поселков. Будто ты великан. И рядом стоят твои товарищи, такие же великаны. Ты чувствуешь их крутые, сильные плечи. И понимаешь, что они тоже заворожены картой края, который будут охранять.

– Вот теперь я понимаю, зачем сюда прислали именно меня, – неожиданно сказал Сеня Коган.

– Ну-ну, – подбодрил его кто-то.

– Командование знает, кому доверить такую красоту! Арсению Когану из Одессы! Уж мы в Одессе знаем толк в красоте. Спросите у наших девушек!

Матросы засмеялись.

– Знаете, значит, толк в красоте? – произнес кто-то неподалеку.

Матросы обернулись и вытянулись. Перед ними, весело поблескивая серыми глазами, стоял незнакомый капитан-лейтенант.

– Карту рассматриваете? Примечательные места. Суровые, но наши, советские. – Он повернулся к Когану: – Вас как величают, знаток красоты?

– Матрос Коган Арсений.

– Из Одессы?

– Из самой Одессы, товарищ капитан-лейтенант.

– Бывал. Красавец город. Как устроились?

– Неплохо.

– Ну-ну, покажите, где чье место.

Матросы вслед за капитан-лейтенантом спустились в кубрик по крутому трапу.

Капитан-лейтенант предупредил весело:

– Головы берегите! У нас тут один товарищ такой фонарь себе наставил – до демобилизации можно света не зажигать!

В кубрике капитан-лейтенант обошел двухъярусные койки, тщательно заправленные черными матросскими одеялами. Осмотрел несколько рундуков. Спросил, всем ли выдали то, что положено. Потом присел на банку, обитую по краю металлом.

– Давайте знакомиться. Я заместитель командира корабля по политической части. Коротко говоря, замполит. Моя фамилия Семенов, зовут Сергей Николаевич. Можете обращаться ко мне по любым вопросам. И в любое время. Только зря не будите.

Матросы Заулыбались.

– Коммунисты среди вас есть?

– Нету, товарищ замполит.

– А комсомольцы? Все? Вот и отлично. Будем служить вместе. А через тридцать минут, – он взглянул на часы, – чтобы наши сопки не казались вам голыми, пойдем… на экскурсию, что ли. Надо вам поближе познакомиться с краем, который вы будете охранять.

Через час они поднялись на ближнюю сопку.

Бухта внизу была голубой, нарядной. Дома на полоске суши выглядели коробками из-под игрушек. А корабли – игрушками, которые вынули из этих коробок и пустили в голубую бухту. За Снежным начиналось море, оно казалось огромным куском синего стекла.

Матросы притихли и смотрели на эту пронизанную солнцем картину, как на чудо.

Разглядывая голые скалистые сопки снизу, они и не подозревали, что с вершин их откроется такая величественная красота.

Да и сопки, казавшиеся оттуда, снизу, унылыми, однообразными, вблизи стали веселыми, пятнистыми, словно неведомый художник расцветил их каменной мозаикой, аппликациями из крохотных листьев и цветов или огромной кистью нанес на скалы шершавые краски. И скалы то розоваты, то отливают мягким сиреневым цветом, то темно-коричневы, а то и немыслимо черны, как графит. И краски – лишайники – шелушатся, будто у скал сгорела под солнцем кожа и теперь сползает клочьями.

Местами камни покрыты мхом – где желтоватым, где серым, где сочно-зеленым. В расщелинах зацепились крохотные северные березки, они неказисты – одна-две короткие веточки стелются по земле, жмутся к ее нагретой солнцем груди. Но если сорвать листок и размять его в пальцах, он так остро запахнет грибными березовыми рощами, лесными опушками, что сожмется сердце.

Скалы то разбросаны, обнаженные и веселые, то укрыты мягким красновато-бурым торфяным одеялом. Оно простегано скромными полянками цветов. Цветы мелкие. Розоватые, лиловатые, похожие на недоразвитый клевер – пахнут нежно. Белым цветет морошка. Сиреневым – богун. Попадаются и пушистые желтые цветы на тонких стебельках. Рябит в глазах от этого пестрого калейдоскопа.

– А говорили, что Север – голый, – восторженно сказал кто-то из матросов.

– Север-то? – усмехнулся мичман Зуев, который тоже пошел на экскурсию, чтобы, по его собственному выражению, «раскрыть матросам душу Севера на полную катушку». – Слышали, товарищ капитан-лейтенант, как людям Север истолковывают? Голый. Кто такое сказал – сам есть не что иное, как голой души человек. А заместо сердца у него кусок камня. Не иначе. Север даже в лютую зиму живой. Тут всякий зверь и всякая птица найдут свое место. Он суровый, Север, да. Неженок не любит. Потому всякие бананы-ананасы не произрастают в здешних местах. Север силу любит, крепость в человеке! Его только понять нужно, и он тебе обернется нежнее Одессы.

– Так уж и Одессы, – возразил Коган. – Вы бывали, товарищ мичман, в Одессе?

– А вы в Ближнем бывали?

– Нет.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Зуев. – Побывайте в Ближнем, а я побываю в Одессе. Тогда и поговорим.

Один из матросов, черноглазый, скуластый киргиз, поднял со скалы странный зеленоватый колючий шар. Поднял осторожно, как предмет незнакомый, невиданный. Черт его знает, может, штука эта кусается.

У киргиза были длинные, трудные для запоминания имя и фамилия, и товарищи еще в учебном отряде стали звать его просто Джигитом.

– Что за штука, товарищ мичман? – спросил Джигит с легким южным акцентом.

– Чайкины фокусы. Это морской еж называется. Схватит его чайка во время отлива, принесет на берег и здесь с ним разделается. Внутренности выклюет, а скорлупка с иголками сохнет.

Матросы сгрудились возле Джигита, рассматривая диковинку. Жесткая скорлупа морского ежа была унизана зелеными, похожими на елочные, иглами. Они колко топорщились.

– Бывают и малиновые и сиреневые ежи, – сказал замполит. – Вообще, море всякой живностью богато. И удивительные есть экземпляры. Например, морской паук. Мамы-паучихи откладывают яйца на спинку папы-паука. Вылупляются детеныши и, пока подрастают, поедают своего собственного папу.

– Как поедают? – спросил Джигит.

– Очень просто. Начисто.

– Ха!.. Я бы на месте этого паука ни за что не женился, – под общий смех сказал Сеня.

Джигит завернул ежа в носовой платок:

– Домой пошлем.

Побродив по скалам, спустились вниз, но не к бухте, а к морю.

Зеленоватая вода плескалась о скалы, чистая и прозрачная. Каждый камешек, каждая песчинка на глубине под берегом были отчетливо видны. Между камней шевелились заросли водорослей, увенчанные гроздьями зеленых плодов, похожих на кисти недозрелого винограда. Среди водорослей лежали некрупные морские звезды. На камнях виднелись причудливые башенки – колонии мидий.

Сеня Коган зачерпнул воду ладонью, попробовал на вкус. Вода была холодной – зубы заломило – и соленой, гораздо солоней черноморской.

Владимир за всю экскурсию не проронил ни слова. Жадно присматривался ко всему – и к скалам, и к цветам, и к морскому простору, и к голубому низкому небу, так не похожему на степное. Чтобы все это потом вложить в конверт и отправить Светлане.

Владимир только взялся за поручень, чтобы спуститься в кубрик, как кто-то тронул его за плечо:

– Здорово, Володька! Я все гадаю: вроде ты, а вроде не ты.

Владимир обернулся. У переборки стоит старшина второй статьи, на рукаве – сине-белая повязка. Знакомое как будто лицо.

– Не признаешь? А дрался со мной. Как петух наскакивал.

– Лопух!.. Вот так да! Здравствуй!

Владимир рад, искренне рад встретить Витьку Лопуха, Лопухова.

Говорили, что он где-то на флоте служит. Но чтобы здесь, на «Самоцвете»… Тесен мир!

– Ты давно здесь?

– Последний год. Скоро дэмэбэ. А ты-то как сюда попал?

– По собственной инициативе.

Дважды прозвенел звонок.

– Вызывают. Сменюсь – поговорим.

Владимир, с непривычки ступая осторожно, спустился по крутому трапу, в кубрик. Светились лампочки в стеклянных колпаках, обтянутых металлической сеткой. За складным столом несколько матросов «забивали козла». Молча и сосредоточенно щелкали костяшками, будто священнодействовали. Владимир присел на койку.

Вот так номер. Витька Лопух на «Самоцвете»! Витька Лопух… Вихрь воспоминаний захватил Владимира и понес, понес, возвращая к прошлому, к школьным коридорам, к шуму и сутолоке переменок, к улицам родного села, к белым яблоневым садам, к склонившимся над речкой ветлам. Плещется вода, плещется, бежит, журчит у берегов, ласкается, манит за собой в дальние дали… И будто из воды, всплыли в памяти знакомые лица – учителя, товарищи, односельчане.

Мать смотрит из-под руки в степь:

– Видать, дождик будет… Ишь как крутит, натягивает…

Ах как редко вспоминает он лицо матери, чуть тронутое морщинками у глаз доброе лицо! Ах как редко! Куда чаще вспоминается другое, девичье… Вот и сейчас заслонило оно всех. Смотрит Светка прямо в глаза, будто спрашивает: не забыл ли?

«Нет, нет… И никогда, никогда!..»

Звенит, надрывается звонок.

«Ти-та-а… Ти-та-а… Ти-та-а… Ти-та-а…» Точка – тире… Точка – тире… «Аз». Аврал. Гремят по трапу десятки ног. Быстрей! Быстрей! И Владимир срывается с места. Его пост по расписанию на ходовом мостике.

– По местам стоять, со швартовов сниматься!

В море! Первый раз в жизни на настоящем боевом корабле в настоящее море!

– Кормовой швартов отдать! Носовой на шпиль! «Землю» до половины!.. Левая назад – товсь!.. Правая вперед – товсь!..

Четко и спокойно командует командир. Владимир смотрит на него с обожанием: повезло с командиром. Ничего, что суров, зато настоящий моряк!

Заработал шпиль, выбирая носовой швартов. Нос подтянулся к пирсу, а корма отошла на чистую воду.

– Отдать носовой! Флаг перенести!

Спущен флаг на корме. Взвивается на мачте. Корабль уходит в море – на охрану государственной границы.

Проплывают мимо скалы, закрывая от глаз Снежный. С моря набегает волна. Корабль нехотя приподымается навстречу и наваливается на волну стальным форштевнем, кромсает ее, разбрасывая направо и налево.

Когда вышли из бухты и звонки пропели отбой, Владимир обратился к главстаршине Куличку:

– Товарищ главстаршина, разрешите немного на палубе побыть?

Куличек улыбнулся: понял.

– Побудьте.

Главстаршина Куличек – непосредственный начальник Владимира, командир отделения радиометристов. Специальность Владимира – радиометрист. Через четыре часа он заступит на первую свою боевую вахту. А сейчас хочется побыть на палубе, подышать морем. Познакомиться с ним, постоять вот так, лицом к лицу. Вот бегут одна за другой зеленовато-синие волны, в какое-то мгновение на вершинах их вскипают белые гребешки, вскипают, рассыпаются, и вода становится стеклянной, она в белых прожилках, будто полированный зеленоватый мрамор.