Текст книги "Сегодня солнце не зайдет"

Автор книги: Илья Туричин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

В коридоре раздались голоса. Владимир прислушался. Глаза его вдруг смешно округлились:

– Доктор. Пойду, а то попадет.

– Подождите, Федоров. Рыбаки как? Все живы?

– Все.

– Вас как зовут?

– Владимир.

– Передайте привет товарищам, Володя. Скажите, что я всех вспоминаю.

– Передам. Поправляйтесь, товарищ капитан второго ранга.

Лохов протянул руку:

– До свидания, Володя. Спасибо, что зашли.

Через несколько дней к Лохову разрешили пускать посетителей. Первой пришла незнакомая девушка, худенькая, курносая, в казенных шлепанцах не по ноге и в огромном, не по росту, халате.

– Вам кого? – спросил удивленный Лохов.

– Мне товарища Лохова.

– Я Лохов.

– Здравствуйте, – обрадовалась девушка. – Меня зовут Лена Данилова.

Лохов улыбнулся:

– А вы не перепутали чего-нибудь, Лена Данилова? Может, в госпитале есть другой товарищ Лохов? Более знакомый?

– Нет-нет, не перепутала. Я с сейнера. Уж и не знаем, как вас благодарить. Мы сперва жребий тянули, кому идти, потому что все хотят, а потом решили меня пропустить, считают, что вам приятней девушку видеть.

Лохов засмеялся. В палату вошла Вера.

– Вот, Вера, познакомься, это Лена Данилова, она из команды того сейнера. Команда решила, что мне будет приятнее девушку видеть.

– А что, неприятно? – спросила Лена.

– Нет, приятно, очень приятно, – серьезно ответил Лохов. – Расскажите, как вы там? Все здоровы?

– Более или менее. Промерзли изрядно. Страху натерпелись. Вы ж нас из такого вытащили! Товарищи поклониться велели. Спасибо вам! – И она поклонилась ему низко-низко.

– Ну что вы, Лена, – смутился Лохов.

Когда ушла эта незнакомая девушка, взволнованный Лохов задумался. В памяти снова возникли бушующие у скал волны и лица матросов в шлюпке, сосредоточенные, напряженные. Нет, не зря он командовал кораблем, учил людей.

И теплое чувство, в котором перемешались и любовь, и гордость за товарищей, и признательность, захлестнуло Лохова. И он на мгновение забыл, что прикован к койке, забыл о подстерегающей боли и улыбнулся.

А после ужина пришел Семенов. Лохов долго жал ему руку. Потом посадил возле себя:

– Ну вот, Сергей Николаевич… Прежде чем ты мне расскажешь про корабль и про все… Я, брат, ждал этого разговора… Погоди, не перебивай. Я тут на досуге переоцениваю ценности. Времени у меня, как говорится, вагон и маленькая тележка. Думал я тут об одном человеке, который считал себя… Нет, не так… Думал я о себе в третьем лице, что ли… Вот живет некий Лохов, капитан второго ранга, командир корабля. Как он живет? Я к себе – без пощады. Понимаешь, я…

Семенов похлопал его по руке.

– Ладно, Алексей Михайлович. Тебе много разговаривать нельзя. Наговоримся еще.

– Спасибо за Веру, – сказал Лохов. – Большое тебе спасибо. Никогда не забуду.

Они помолчали. Но молчание это не было молчанием отчужденности. Оно было наполнено человеческим теплом, близостью.

– Ну, а кости-то твои как? – спросил Семенов.

– Срастутся. Скажи мне честно, Сергей Николаевич, рапорту моему дали ход?..

– Нет еще.

– Возьми-ка лист бумаги здесь, в тумбочке. Я тебе продиктую. Пиши: «Командиру дивизиона капитану второго ранга Осипенко Г. С. Прошу, если еще не поздно, моему рапорту об увольнении ходу не давать. Готов понести любую кару, чтобы только остаться в родном дивизионе». Дай-ка, я подпишу. – Лохов неловко подписался левой, здоровой, рукой. – Ну вот, это самое главное.

– Добро, – сказал Семенов. – Передам. Только учти, что от командования «Самоцветом» тебя отстранили.

– Понимаю. А кто назначен?

– Пока временно назначили меня.

– Разумно. А Лохова будут судить?

– А это как решит Военный совет округа.

– Ясно, – Лохов тяжело вздохнул.

Лохов шел по Снежному, щуря глаза от яркого солнца. Он пролежал в госпитале четыре месяца. Кончилась полярная ночь. Весна растопила снег на сопках, и они опять зазеленели.

Сегодня Лохов вышел на улицу впервые. Еще ныла нога, а рука покоилась на черной перевязи. Дул легкий ветерок, полоскал флаги на кораблях, стоявших у пирса.

Лохов постоял немного на берегу и, тяжел-о опираясь на палку, зашагал к штабу.

Командир дивизиона встретил его приветливо. Встал из-за стола, подвел Лохова к дивану, сам уселся рядом. К холодному дерматину, которым был обит диван, Лохов не ощутил теперь неприязни.

Комдив долго и подробно расспрашивал о здоровье, а потом сказал без обиняков:

– Рапорт ваш, Алексей Михайлович, я порвал и бросил в корзину. Но от командования вынужден был временно отстранить. Дважды нарушили устав. Грубо нарушили. Хоть и говорят, победителей не судят.

– Понимаю, Георгий Станиславович.

– Другого, скажу откровенно, и при других обстоятельствах отдал бы под трибунал. А тут… Нельзя закон толковать буквально. Кроме букв, в нем есть и душа. На «Самоцвете» за вас – горой. Любой матрос готов в огонь и в воду. Отличные люди на «Самоцвете». Почел бы за счастье перейти командиром на «Самоцвет». Надоел берег. Только, боюсь, не примут. – Он засмеялся, встал, подошел к окну.

– Когда меня вызовут на Военный совет?

– Полагаю, когда почувствуете себя лучше.

– Я отлично себя чувствую.

– И слава богу, которого нет.

– Прошу дать мне какое-нибудь дело.

– Нет, нет, отдыхайте, – ответил комдив и мягко добавил: – Вам еще немало предстоит перенести.

Лохов кивнул, соглашаясь, и тут же упрямо сдвинул брови:

– Это не имеет значения, товарищ комдив. К переживаниям не способны только мертвые. А я… Понять это, конечно, трудно, и звучит, вероятно, глупо – человеку сорок, а ощущение у него такое, будто он заново родился. Глупо, да? – Лохов неожиданно улыбнулся. – Поймите, Георгий Станиславович, для меня лучшего лекарства, чем корабль, нет. Вы же моряк, Георгий Станиславович! А руки-ноги – это пустяк. Руки-ноги море вылечит! Верите, матросом готов идти.

Осипенко посмотрел на Лохова внимательно и тоже улыбнулся:

– Хорош матрос, рука на перевязи. Ладно, Алексей Михайлович, посоветуемся с командованием. Один решать не берусь. Возможно, пойдете на «Самоцвет» обеспечивающим. Пока. До решения Военного совета.

– Понимаю. Что говорить, Георгий Станиславович, конечно, у меня есть гордость. Но поэтому и прошусь в море. Все равно кем, но на корабль, в море!

– Хорошо, – сказал Осипенко.

Лохов встал:

– Разрешите идти? – Он улыбнулся. Все сегодня радовало его. И солнце в небе, и корабли у пирса, и комдив, говоривший с ним по-доброму.

Он медленно возвращался из штаба и пел что-то про себя. А потом вдруг заспешил. Потому что дома ждала Вера.

Через несколько дней поздно вечером «Самоцвет» уходил в море. Лохов пришел, опираясь на руку Веры. Он спустился на пирс, осмотрел корабль снаружи. Свежевыкрашенный борт сиял, палуба была чиста.

У вахтенного матроса раскосые глаза добродушно сузились, когда он увидел Лохова. И не успел Лохов ступить на палубу, как раздались три резких продолжительных звонка. Три звонка дают только командиру корабля. Лохов не был командиром. Он глянул на вахтенного и погрозил пальцем.

– Виноват, товарищ капитан второго ранга, привычка, – лукаво сказал Джигит.

Навстречу по палубе шел капитан-лейтенант Семенов.

– Здравствуй, командир, – сказал Лохов.

– Здравствуй, Алексей Михалыч, – ответил Семенов. – Что ж жену оставил? Вера Ильинична, милости прошу на корабль.

– Спасибо. – Вера улыбнулась. – Я погуляю по пирсу. Говорят, женщина на корабле не к добру.

Лохов прошел в свою каюту. Новый командир не переселялся в нее. Каюта была прибрана. В ней ничего не изменилось.

– Значит, не хочешь перебираться, Сергей Николаевич?

– Не хочу, Алексей Михайлович. – Семенов улыбнулся одними глазами.

В дверь каюты постучали:

– Прошу разрешения войти.

– Да, – откликнулся Лохов.

Вошел Федоров. Он был в форме номер три. На погонах его фланелевки поблескивали свежие нашивки старшего матроса.

– Старший матрос Федоров, – сказал Владимир. – Товарищ капитан второго ранга, разрешите обратиться.

– Обращайтесь.

– Разрешите попрощаться с вами и товарищем капитан-лейтенантом?

– В отпуск едет, – объяснил Семенов Лохову.

Тот нахмурился:

– Понятно. Только нет у меня охоты с ним прощаться. Обманщик он.

Владимир посмотрел на Лохова испуганно. Сейчас, чего доброго, и отпуск задробит.

– Ведь это вы, Федоров, вытащили меня?

– Все вытаскивали… – ответил Владимир.

– Ладно, Федоров. – Лохов положил ему руку на плечо. – Кто старое помянет, тому глаз вон. Ну, а кто забудет – тому оба. Так?.. Домой, значит? Кто ж у вас дома?

– Мама, – ответил Владимир, чуть замешкался и добавил: – И девушка. – Он покраснел и так счастливо улыбнулся, что офицеры не выдержали, засмеялись.

– Девушка, – повторил Лохов. – Постойте-ка. – Он подошел к шкафу и достал оттуда большого белого мишку. – Вот, передайте вашей девушке от меня.

– Что вы, товарищ капитан второго ранга… – смутился Владимир.

– Берите, берите.

– Спасибо.

Когда Федоров ушел, Лохов сказал со вздохом:

– Счастливый!

Семенов усмехнулся:

– А ты не завидуй. Всяк своему счастью кузнец – так, кажется, гласит поговорка? Не совсем она все-таки верная. В одиночку счастливым не будешь. Человек счастлив, когда тепло своего сердца другим отдает. Вот ты девушке подарок послал. А ведь Федоров не просто игрушку ей повезет, верно? Тепло человеческого сердца, Алексей Михайлович, дороже всего. – Он взглянул на часы. – Пора. Пойдем наверх.

Они поднялись на мостик.

Федоров уже сошел на берег и стоял рядом с Верой, неловко держа в руках белого мишку.

– Давай командуй, – вздохнул Лохов.

– Есть, товарищ капитан второго ранга, – откликнулся Семенов и скомандовал в микрофон: – По местам стоять, со швартовов сниматься!

Лохов услышал дробный грохот матросских сапог по трапам. Строгим взглядом проследил за стремительными, ладными фигурами в белых робах – они дружно метнулись по палубе и замерли на своих местах.

…«Самоцвет» дрогнул и плавно отвалил от пирса.

Федоров переложил мишку в левую руку, а правую поднял к бескозырке.

«Самоцвет» дал протяжный сигнал. Голос его, могучий и чистый, пронесся над домами, над строгими сопками, спугнул чаек.

И пока корабль разворачивался, чтобы выйти из бухты, Лохов, не отрываясь, глядел на пирс, где стояла Вера и белел в руках Федорова маленький мишка.

Когда Снежный скрылся за сопкой, Лохов взглянул на часы. Было около двадцати четырех, а солнце замерло на горизонте.

Лохов подставил лицо ветру, налетевшему с моря.

Что ждет его в новом занимающемся дне? Что решит Военный совет?

Он готов ко всему.

А счастье? Будет новое счастье? Бывает новое счастье?

Он повернулся к Семенову и громко сказал:

– Сегодня солнце не зайдет!

Море, шипя, расступалось перед острым форштевнем. «Самоцвет» уходил на охрану границы.

ОСЕЧКА

Маленькая повесть

с переодеванием,

погоней

и собакой по кличке Гром

ПОСЛЕСЛОВИЕ

(ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)

Познакомившись с этой историей, кое-кто улыбнется, а кое-кто, возможно, и поругает автора за легковесность, за невоспитанность собаки Гром, за намек на любовь в служебное время, за… Всегда найдется, за что поругать, было бы желание.

Один почти известный писатель, прочтя рукопись, сказал:

– Ерунда, и к тому же без постного масла. Во-первых, так не бывает, уж я-то границу знаю. Во-вторых, язык! Боже мой, разве можно так писать! В-третьих, образы. Где вы взяли таких пограничников? И при чем тут сестра? Какие могут быть родственники на границе? И вообще, вас когда-нибудь кусала собака?

– Нет, – признался я.

– Ну, вот видите! А меня кусала. Это ж больно! Это ж кошмарно больно! В общем, забирайте вашу рукопись и никому не показывайте! Все, что вы написали, ерунда.

И я, по слабости своей, поверил. И забрал рукопись. И спрятал ее в письменный стол. Но потом меня начали одолевать сомнения. А вдруг писатель все это наговорил мне именно потому, что его кусала собака?

И вот я предлагаю эту маленькую повесть с таким длинным названием на суд читателей. Будь что будет!

1

История эта началась в кабинете начальника пограничного отряда Ивана Федоровича Скачка.

Обсуждалась подготовка к инспекторской проверке. Стрельбы дневные и ночные, тактика, уставы… Увенчать проверку намечалось учением. В обстановке, приближенной к боевой.

– Опять двое солдат третьего задерживать будут? Слезы, – обронил майор из политотдела.

– Разрешите? – поднялся капитан Мишин, очень черноволосый и очень высокий, которого за рост еще в училище прозвали движущейся мишенью. – Надо пустить штатского, а то и двух. И чтобы незнакомые лица.

– На моей «Волге» повезете? – спросил начальник отряда. – Вся граница знать будет.

– Да нет же, товарищ полковник! – Темные глаза Мишина загорелись азартом. – Мы «нарушителей» с моря высадим. Ночью.

– Засекут сразу.

– Не засекут! График подачи лучей прожекторами составим так, чтобы участок высадки не освещался. Высадим с нашего корабля. Будто бы у моряков учение. Можно создать для «нарушителей» все условия. Это ж в нашей власти! И место выбрать. Вплавь высаживать можно, в устье ручья. И пусть-ка их обнаружат!

– А вот они возьмут да и не обнаружат! – мечтательно сказал майор из политотдела.

– То есть как это не обнаружат, товарищ майор?

– Уйдут ваши «нарушители». И что? Осечка?

– Не может быть никакой осечки, товарищ майор! У наших ребят нюх!..

– Ну это вы, Мишин, увлеклись, – улыбнулся начальник отряда. – В общем-то, мне идея нравится. Только где ж мы хороших «нарушителей» возьмем? Тут ведь «нарушители» нужны первого сорта. Чтобы плавали и все такое.

– Найдем, товарищ полковник! – убежденно сказал Мишин. – Да вон у меня сестренка приехала погостить. Лена. Она ж в институте физической культуры имени Лесгафта учится. На третьем курсе уже. Пловчиха.

– Надо еще ее спросить, согласится ли она ночью в море лезть. Тоже радости мало, – сказал майор.

– Да что у нас, акулы, что ли?

– Акулы не акулы… – неопределенно протянул майор.

Долго еще говорили о будущем месте высадки «нарушителей» и прочих подробностях. Мишину приказано было поговорить с сестрой «без нажима» и подобрать ей напарника. Об исполнении доложить.

А операцию назвали «Осечка». По предложению майора из политотдела.

2

Лена была под стать брату – довольно высокая, темноволосая, коротко стриженная, большеглазая. Днем она пропадала на море. В любую погоду. Даже в дождь. А по вечерам занимала полюбившийся ей угол дивана и, поджав под себя ноги и накинув на плечи китель брата, читала. Кое-кто из приятелей Мишина пытался пригласить ее в кино или в клуб на танцы, но она только строго поджимала губы и вежливо благодарила. Так вежливо, что сразу отбивала охоту приглашать вторично.

– Слушай, – говорил иногда Мишин, – ты ненормальная. Ты же старуха. Тебе скоро целых двадцать. Ну чего ты сидишь тут на диване и мнешь мой парадный китель? Колька (или Сережка, или Васька) хороший парень, лейтенант (или старший лейтенант), танцует, как бог…

– У-гу, – откликалась Лена. – Во-первых, мне еще не скоро двадцать, а через три месяца и семь дней. Во-вторых, в твоем парадном кителе с такими прелестными звездочками я чувствую себя заслуженной пограничницей. И, наконец, твои желторотые лейтенанты, танцующие, как боги, не для меня. Я девушка скромная, замуж не собираюсь, а если и соберусь, то за генерала. В крайнем случае за полковника. Не ниже.

– Иронизируешь? В десятом классе ты проплясывала ночи напролет. Я же знаю, что вы мотали с уроков всем классом и устраивали танцульки на свежем воздухе.

– Милый мой капитан, это было давно, в прошлом веке. Теперь твоя дремучая старуха предпочитает гантели и детективы.

– Дура!

– А это уже удар открытой перчаткой по затылку. Брек! А что сейчас танцуют твои лейтенанты? Твист или польку-бабочку?

– Ленка!

– Кушайте овес!

– Слушай, где ты набралась этих идиотских присказок? Язык у тебя… Я надену перчатки, – угрожающе говорил Мишин и глядел в угол, где над письменным столом на здоровенном гвозде висели боксерские перчатки.

– Самый веский аргумент современного танцующего бога. Да-a, времена рыцарства безвозвратно канули в прошлое! Ау! Где вы, Дон-Кихоты? Вашу Дульцинею собираются отвалтузить по всем правилам бокса. Хук, свинг, апперкот!.. – Лена энергично взмахивала руками, ударяя воздух. – Нокаут! Победил капитан Мишин, спортобщество «Зеленые погоны»!

Мишин только пожимал плечами:

– На тебя даже рассердиться как следует нельзя.

– И не надо. Кушайте овес.

А вообще-то, все это были просто вечерние перепалки. По-настоящему брат и сестра не ссорились, ведь нельзя же всерьез поссориться из-за того, что Лена предпочитает сидеть на диване, а не танцевать.

Но каждый раз после такой перепалки взгляд у Лены становился отсутствующим, словно всматривается она в страницу, где только что были буквы и вдруг исчезли.

Полноте, Мишин! А может быть, ваша сестра вовсе и не предпочитает диван? Может, она с удовольствием потанцевала бы, даже посидела бы на скамеечке в саду, подальше от навязчивых фонарей? С кем?.. Гм… Она и сама еще не знает. Потому-то и сидит в углу дивана, накинув на плечи ваш парадный китель, и смотрит, смотрит на страницу, с которой сбежали буквы.

Кто ей нужен? Может быть, кто-нибудь из ваших приятелей – лейтенант, или старший лейтенант, или капитан. И может быть, даже не обязательно, чтобы он танцевал «как бог». Может быть, ей нужно, чтобы он танцевал как человек. А? Или даже как медведь? Может быть, сестра ваша Лена – заколдованная принцесса в стеклянном гробу? Или вы уже в том периоде развития, когда простоте сказок предпочитают сложности циркуляра? Не хочется верить, что вы не помните, кто и как разбудил принцессу. И, откровенно говоря, так не ставят вопрос: кто ей нужен? Я бы спросил что ей нужно? Что стремится она увидеть в том человеке, с которым ей захочется посидеть на скамеечке в садике, подальше от навязчивых фонарей?

Подумайте над этим, капитан!

В тот вечер, после совещания у начальника отряда Мишин, поджидая сестру, твердо решил избегать перепалки. Предстоял серьезный разговор. И дразнить Лену было просто не выгодно. Надо, чтобы она согласилась, непременно согласилась участвовать в операции «Осечка». Он даже заботливо приготовил ужин – вскипятил чайник и нарезал колбасу такими ломтями, что подавился бы и крокодил, который, как известно, запросто проглотил мочалку довольно крупного размера.

Надо бы все-таки сказать несколько слов о капитане Алексее Павловиче Мишине, пока он ждет сестру, потому что потом начнутся главные события и рассказывать уже будет некогда, и еще потому, что у читателя может создаться неблагоприятное впечатление, поскольку автор над ним немного подтрунивает. Так вот, капитан Мишин – человек, увлеченный службой по-настоящему, как иные увлекаются футболом или телевизором, или коллекционированием. Иные торопятся поскорее покончить со служебными делами, чтобы отдаться своей внеслужебной страсти. Страсть Мишина – это служба. Со всеми ее горестями и радостями, победами и поражениями, большими и малыми заботами. Для него граница – святая святых, люди границы – первые люди на земле; дай ему волю, он учредил бы Академию пограничных наук и приказал бы самым красивым девушкам выходить замуж исключительно за пограничников. А сестра – это внеслужебное, и резать колбасу – тоже.

Можно было и еще порассказать о Мишине, потому что лично мне такие люди по душе, но пришла Лена.

На Лене голубые брюки, светло-серая, очень легкая шерстяная кофточка с блестящими пуговками и красные босоножки. Темные волосы влажны после купания, а глаза словно вобрали в себя блеск моря и солнца. Она удивленно посмотрела на стол, потом на брата, потом снова на стол и с притворной тревогой спросила:

– Что-нибудь случилось, Алеша?

Мишин засмеялся:

– Ничего не случилось. Как море?

– Удивительно мокрое.

– Садись. Я тебе налью чаю.

– Не-ет, – протяжно сказала Лена. – Если не случилось, то случится. Капитан Мишин ухаживает за сестрой-старухой! Новое в военной науке и технике.

Садись, садись… – он даже не огрызнулся, а когда Лена села, поставил перед ней чашку, пододвинул тарелку с колбасой и даже спросил: – Хлеб намазать?

– Алеша, ты самый прогрессивный из всех прогрессивных офицеров, которых я здесь видела. Намажь. И пожалуйста, потолще. Под стать колбасе.

Мишин даже бровью не повел. Он ткнул ножом брусок масла и, прихватив кусок, которого хватило бы на целое отделение, принялся намазывать его на хлеб.

Лена притихла и стала пить чай, каждый раз подолгу приноравливаясь, перед тем как откусить кусок от могучего бутерброда. А Мишин, положив локти на стол и подперев щеки ладонями, смотрел, как она ест.

– Алешенька, – жалобно сказала Лена, – хочешь, я завтра тебе компот сварю?

И оба рассмеялись.

Но Мишин не умел долго хитрить. Он не был дипломатом и поэтому решил сразу перейти к делу.

– Как ты относишься к ночным купаниям?

– Никак. У вас же их не разрешают.

– А если я тебе устрою?

– По знакомству?

– По знакомству.

– Алешка! Ты чудо двадцатого века! – сказала Лена и тут же насторожилась: – А что я должна за это сделать?

– Пустяки!

– Понятно, – кивнула Лена. – Двадцатый век. Услуга за услугу.

– Ты можешь хоть один раз быть серьезной? – нахмурился Мишин.

Что-то в тоне, каким он произнес это, было необычным. И Лена так же, как брат, молча сдвинула брови и стала очень похожей на него.

– Должен тебя предупредить: в любом случае, согласишься ты или не согласишься на наше предложение (он интонацией выделил слово «наше»), – все, о чем я тебе сообщу, – военная тайна. Понимаешь?

Лена кивнула.

– Нам надо провести учение. Поиск и задержание «нарушителей». Их будет двое. Высадка с моря.

Брови Лены поползли вверх, глаза расширились изумленно, и в них появились веселые бесенята. Они так и запрыгали в зрачках.

– И ты… вы хотите, чтобы…

– Вот именно, – перебил ее Алексей. – Мы предлагаем тебе сыграть роль «нарушителя». Физически ты, как студентка института Лесгафта, подготовлена, морально…

– Алеша! – Лена неожиданно вскочила, обняла брата за шею. – Не порти песню, Алеша.

– Пусти! Ну и ручки у тебя!

– Это ты меня раскормил колбасой и маслом.

Мишин поправил ворот гимнастерки:

– Значит, согласна?

– Конечно! Надеюсь, стрелять будут холостыми?

Мишин вдруг замялся. А вдруг действительно кто-нибудь выстрелит сгоряча? И потом собака пойдет по следу, и если ее спустят с поводка… Но ведь «нарушители» не будут сопротивляться. Значит, пограничники не будут применять оружие. Вот только собака…

– Операция очень серьезная. Стрелять, конечно, не будут, да и пойдешь ты не одна, а с опытным пограничником. Мы его переоденем в штатское. Будет твоим начальником.

– Ты чего-то недоговариваешь, Алексей.

– Я сказал все. Еще там будет собака.

– Обожаю собак! – сказала Лена. Не признаваться же ей, что собаки – единственные существа на свете, которых она побаивается. Не считая, конечно, мышей.

3

Теперь надо было найти Лене подходящего напарника. Конечно, можно переодеть солдата, или сержанта, или офицера. Здесь, на границе, служат люди достаточно опытные, готовые к выполнению любого задания. Ни одному и в голову не придет, что он, мол, играет в «сыщики-разбойники» и поэтому можно отнестись к такому делу спустя рукава. И все-таки из сотен людей надо выбрать одного. «Нарушитель» должен уметь хорошо плавать, знать пограничную службу, быть достаточно находчивым и сообразительным. К тому же, хотелось бы, чтобы его не знали в лицо на той заставе, где будет проводиться операция. И вот капитан Мишин отправился искать такого человека. Надо сказать, что это было нелегкое, утомительное путешествие. Хотя и сидел он в своем кабинете за письменным столом, покрытым листом потертого плексигласа. Под плексигласом лежал табель-календарь на текущий год, список телефонов городских организаций и фотография. Нет, ошибаетесь, не девушки, а известного боксера В. Попенченко. Поскольку Мишин занимался боксом. Бокс, с точки зрения хозяина кабинета, имел отношение к службе. А девушки – нет., И любая фотография девушки выглядела бы темным: пятном на служебном столе капитана.

Мишин сидел в одиночестве и, мысленно перебираясь с заставы на заставу, беседовал с пограничниками, подыскивая подходящую кандидатуру. Беседовать было нетрудно, потому что люди были знакомыми, лица их возникали одно за другим. Мишин пытливо всматривался в них и спрашивал: а как у тебя с плаванием? А как насчет сообразительности?.. Скажем, надо перевезти на другой берег реки волка, козу и капусту…

С одним, с другим разговаривает. Все хорошие кандидаты. А может, кого еще лучше найти можно? Эх, самому бы пойти! Да где там! Захочешь на заставу внезапно нагрянуть, ан уже ждут – личность известная.

Мишин поднялся из-за стола, чтобы размяться, подошел к окну. За окном в это время остановился «газик». Вышел из «газика» рослый парень в парадной форме с иголочки, и Мишин сразу узнал сержанта Егорушкина с Н-ской заставы. Отделение Егорушкина показало на последних стрельбах высший класс. И по всем остальным показателям было впереди. Вот и вышел приказ: командиру отделения сержанту Егорушкину объявить отпуск на 10 суток, не считая дороги. Верно, приехал за документами. Красив Егорушкин. Нет, не штатской красотой: нос там римский или греческий, взгляд орлиный или подбородок с ямочкой. Лицо как лицо, губы обветрены, нос облупился. Солдатской красотой красив сержант: держится ровно, плечи широкие, все пуговки, хоть и припекает солнце, застегнуты. А зеленая фуражка сдвинута набок, чуть-чуть, чтобы можно было про него сказать: лихой солдат! А еще чуть сдвинешь – скажут, стиляга.

Сержант скрылся в подъезде Штаба, а Мишин снова уселся за стол. Вот бы такого, как Егорушкин!.. Но сержант – отпускник. Наверно, и документы уже заготовлены. Мишин взял телефонную трубку и попросил басовитого телефониста соединить с финчастью.

– Здравствуйте, товарищ майор. Капитан Мишин беспокоит. Сержанту Егорушкину проездные документы уже выписаны? Нет? Товарищ майор, пошлите, пожалуйста, Егорушкина ко мне. А документы пока не выписывайте: долго ли бланк заполнить! Нет-нет, товарищ майор. Поедет. Просто разговор есть один.

Через несколько минут в кабинет постучали.

– Да.

– Разрешите, товарищ капитан? Сержант Егорушкин прибыл по вашему приказанию.

– Здравствуйте, Егорушкин. – Мишин поднялся из-за стола, крепко пожал сержанту руку. – Садитесь. И учтите, не по приказанию, а по просьбе. Улавливаете?

Егорушкин сел.

– Пока не улавливаю, товарищ капитан.

– В отпуск?

– Так точно.

– Домой, в Феодосию?

– В Феодосию.

– Жара там, наверно, Егорушкин.

Сержант заулыбался:

– Да уж припекает.

Мишин не был дипломатом и не признавал окольных дорог, поэтому он сказал:

– А что, если отложить отпуск?

– Отложить? – спросил сержант растерянно, лицо его сразу осунулось, и только улыбка еще не успела сойти, и казалось, будто она с чужого лица.

– Да вы не волнуйтесь, Егорушкин, – сказал Мишин и вздохнул. Уж кто-кто, а он-то понимал, что значит для солдата отпуск. – Не надолго отложить, на несколько дней. Тут такое дело… – И Мишин рассказал сержанту о задуманной высадке «нарушителей» с моря. Дело непростое. Нужны люди хорошо плавающие, выносливые и сметливые. Вот он, Мишин, и подумал о сержанте Егорушкине, поскольку тот вырос на Черном море, пловец отличный и, вообще, подходит по всем статьям. А отпуск… Что отпуск? И через несколько дней – тот же отпуск.

Сержант Егорушкин слушал внимательно, но лицо его оставалось при этом равнодушным, и Мишин никак не мог уловить, как тот относится к предложению.

Потом Егорушкин сказал:

– Конечно, вы можете приказать.

– Да не буду я приказывать, Егорушкин. В конце концов, что у нас, людей нет, что ли? Просто я подумал, хорошо бы в это дело Егорушкина. А девушка подождет.

– Какая девушка? – спросил сержант.

– Ваша. В Феодосии.

Егорушкин засмеялся:

– Моей девушке уже под шестьдесят, товарищ капитан. Мама у меня там.

– А мама сыну во всякое время рада. Написали уже?

– Написал. Но только точно день не сообщил. Граница. Мало ли что… – сказал Егорушкин серьезно и тотчас спросил – А потом начальник мне отпуск не задробит?

– Да за что ж, Егорушкин?

– Мало ли… Вдруг какая осечка выйдет?

Мишин улыбнулся:

– Между прочим, операция так и называется: «Осечка». Только никакой осечки не будет, быть не должно.

Егорушкин в тот день в отпуск не поехал.

Мишин доложил начальнику, что «нарушители» подобраны. А на другое утро поехал на заставу, где предполагалось произвести высадку. Разумеется, по другим делам. Но мы-то с вами знаем истинную цель поездки!

4

Пока капитан Мишин занимается тайной рекогносцировкой на предполагаемом месте действия, позвольте вас познакомить еще с несколькими примечательными личностями. На всякий случай. Вдруг мы с ними ненароком встретимся где-нибудь в лесу или у моря! Тем более, что они – коллективные владельцы собаки по кличке Гром.

Самому старшему, Яну, от роду тринадцать лет. Волосы – у него такие светлые, что издали кажутся седыми. И он такой тощий, что издали походит на движущийся километровый столб. А близко к нему вы не подойдете, потому что он ведет на поводке огромную собачищу. Рядом с ним, держась за тот же поводок, шагают: справа – Антоша, а слева – Дзинтра. Антоша смолисто-черный, кучерявый, смуглый до того, что сразу появляется желание потереть его хорошо намыленной мочалкой с водою погорячей. Только могу сказать заранее, что мойка эта ничего не изменит. Родители его – оседлые цыгане и передали сыну, согласно законам наследственности, все, что имели сами, включая живые плутовские глаза немыслимого лиловатого оттенка.

Дзинтра – девочка, она соответствует своему имени, поскольку «дзинтарс» по-русски значит «янтарь». Волосы у девочки янтарные, веснушки на лице, руках и ногах тоже янтарные. Только глаза серые. Впрочем, то, что Дзинтра – девочка, вам придется поверить на слово. Потому что отличить ее от приятелей совершенно невозможно. Стрижка у нее мальчишечья, одежда мальчишечья, движения и повадки тоже мальчишечьи.

Вся троица учится в шестом классе средней школы поселка, название которого останется неизвестным по причинам, не зависящим от автора. Могу только намекнуть, что поселок этот расположился в лесу, недалеко от Н-ской заставы, где сейчас находится капитан Мишин.

Итак, они ведут на поводке собаку по кличке Гром. Поэтому на всякий случай отойдем подальше. Гром из тех собак, с которыми лучше не связываться. Родители его служат на границе. И Гром, будучи выбракованным, еще неуклюжим пушистым щенком с полувисячими ушами был подарен Яну, Антоше и Дзинтре. И отнюдь не случайно. Если бы мы с вами осмелились подойти поближе, то увидели бы на закатанном рукаве рубашки Яна зеленый квадрат с майорской звездочкой в середине, самой настоящей, такой, какую носят на погонах старшие офицеры. Ян – начальник штаба ЮДП, юных друзей пограничников. И не улыбайтесь, пожалуйста, эту должность получить не легче, чем должность начальника любого другого штаба. Пожалуй, еще труднее. Потому что в войсках начальника штаба просто назначают приказом, а тут тебя должны избрать. Для этого нужно иметь крепкие кулаки и полное бесстрашие.