Текст книги "Сегодня солнце не зайдет"

Автор книги: Илья Туричин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Слушай, Джигит, у тебя что, нет вестибулярного аппарата?

Джигит сидел на нижней койке и преспокойно читал толстый роман Диккенса. Когана бесило, что тот может вот так сидеть во время сумасшедшей качки и читать.

– Разве это качка! – поднял голову Джигит. – Вот на коне скачешь – это качка! С непривычки все кишки запутаются.

В кубрик спустился мичман Зуев. Прищурившись, Он медленно оглядел лежащих на койках и спросил, ни к кому не обращаясь:

– Киснете? Кто угостит папироской?

Никто не откликнулся. Мичман вздохнул, присел прямо на ступеньку трапа:

– Портятся матросы!

Коган свесился с койки, протянул пачку папирос:

– Джигит, передай-ка боцману!

– О! Единственный живой человек. И качка ему нипочем. Оморячиваетесь, Коган?

– Стараюсь, – бодро ответил Коган и откинулся на подушку, потому что подволок кубрика начал падать. А это дурной признак. Удержаться, удержаться при боцмане во что бы то ни стало! А то не возьмет На шлюпку.

Боцман взял папиросу, помял ее в пальцах:

– Море любит сильных. А сильный – он до конца сильный. Его как хочешь болтай-мотай, а он переборет. – Зуев замолчал и стал наблюдать, как тает снежная крупка, набившаяся в швы меховой куртки. Ему явно хотелось поговорить, но он любил, чтоб его попросили, «завели», как он сам выражался.

Коган попросил громко:

– Рассказали бы историйку из жизни, товарищ мичман. Очень вы картинно рассказываете!

«Держаться, держаться во что бы то ни стало, а то в шлюпку не пустит!»

– Что ж, рассказать, конечно, можно, ежели просят. Отчего не рассказать. И расскажу я вам про одного одинокого матроса, который мне до самой смерти как маяк будет.

…Весной это было, в сорок третьем.

Высадили нас на норвежский берег. Троих. Лейтенанта Плещеева, старшину второй статьи Митю Иванова и меня. Я тогда еще в матросах ходил.

Мотались мы по чужим тылам дней восемь. Замучились – спасу нет!

Лейтенант дюжий парень – и то осунулся. Обо мне и говорить нечего. Я, как видите, не хлипкий, но и не двужильный.

А когда назад подались, старшина Иванов ногу подвернул. Сильно опухла. Перетянули мы ему ногу тельняшкой, палочку срезали. Потащился он потихоньку.

Наконец вышли мы к морю. Вернее, выползли. Хоть по разведданным в этих местах противника не значилось, но осторожность блюли. Чтобы не нарваться.

Ну, залегли в скалах. Стали ждать катера. Как условлено было.

Есть хотелось – хоть камни грызи. А оставалось всего несколько сухарей. И пить хотелось. Даже еще больше, чем есть. Потому – вода перед нами была. Море. Поди попей ее!

Стали вахту держать по очереди. Чтобы сигнал с катера не проворонить. Сперва лейтенант. А мы с Ивановым завернулись в маскхалаты, прижались друг к другу и прикорнули. Кто не лежал на холодной скале, тот не знает, как кости ноют. Упаси боже от этой радости! Холод от скалы прямо в нутро проникает, пронизывает. Тут не только ревматизм – холеру запросто получить можно!

Ночью сменил я лейтенанта. Стал дождик накрапывать. Я язык, поверите, высунул, капли ловить. Пить-то охота. Сижу, как собака в жару, с высунутым языком, а с моря глаз не спускаю. Боюсь сигнал проворонить.

Через три часа бужу лейтенанта. Старшину мы освободили от вахты. Прилег я снова возле него. Долго заснуть не мог, но все-таки задремал.

Чую, кто-то меня в плечо торкает:

– Катер идет!

Мы со старшиной сели разом. Катера не увидели. Пусто кругом. Только серое море да мутное небо. А у лейтенанта цейс был.

Лейтенант выдал нам по последнему сухарю. Мы их грызем и все на море глядим не отрываясь. Наконец увидели: серая точка пляшет на волнах. Катер. Мы глаз от него отвести не могли. Все. Задание выполнено. Скоро будем дома, в базе! Чуете? Даже Иванов улыбнулся, хоть й сильно болела нога.

И тут внезапно справа и слева грохнули орудия. Мать честная, ведь их не было тут! Перед самым катером поднялись султаны. Катер проскочил. Противник перенес огневую завесу ближе к берегу.

Катер снова проскочил сквозь белые облачка. И вдруг накренился и начал описывать петлю. Попадание. Катер уходил в сторону, будто слепой, будто шрапнелью ему выбило глаза. Руль, видать, заклинило. И флаг не полоскался как положено – развернутый, гордый, – а тащился по ходу скомканным куском материи.

Людей на катере не видно было. Неужели, думаем, все погибли?

И тут на палубе появился матрос. Мы отчетливо видели его. Двигался он как-то странно, боком, скорчившись. Спервоначалу показалось, что он укрывается от осколков. Потом, когда он, прижимая руку к животу, с трудом пополз к рубке, поняли, что он ранен.

И тут, братцы, мы увидели страшную картину. Да, для нас, моряков, страшнее картины нет. Мачту сбило. Флаг упал. А это значило, что корабль сдается!

И тотчас умолкли вражеские пушки.

– Флаг спустил, шкура, – сказал старшина. – Сдался. – И закрыл лицо руками.

Никогда не забуду той минуты. Стыдно было смотреть друг другу в глаза, будто это мы спустили флаг, будто это мы позорно сдались врагу.

А потом увидели мы, как из-за скал выскочил вражеский катерок и попер к подбитому нашему.

А матрос добрался до мостика и сидел под мачтой скорчившись. Потом шевельнулся. Ухватился за мачту. Встал на ноги. И вверх, на гафель, пополз, развертываясь на ветру, наш Государственный военно-морской флаг, а под ним затрепетал другой – небольшой, алый, с двумя косицами флаг «наш». «Наш» – значит «веду огонь».

Катерок противника рыскнул в сторону, будто флаги ожгли его.

А матрос снял бескозырку и стал медленно оседать. Силы, видать, оставляли его.

Потом катер приподнял нос, будто хотел последний раз глянуть на землю, и исчез в волнах.

Мы обнажили головы. Старшина сказал:

– Прости, брат.

Будто просил у того одинокого матроса прощения за то, что худо о нем думал. Посмел подумать. Вот так…

Зуев умолк. И матросы молчали. Потом Коган спросил:

– И как же вы добрались?

Боцман только рукой махнул:

– И не спрашивай. Трое суток брели не евши. Только, как совсем худо становилось, вспомнишь того матроса на катере, зубы стиснешь – и идешь.

Снежный заряд оборвался так же внезапно, как и начался, и вновь прожектор выхватил из тьмы кипящие гребни волн.

– Подходим к Черному Камню, – сказал Антипов.

– Стоп левая.

Стрелка оборотов левого двигателя медленно поползла к нулю.

– Право руля… Отводить… Одерживать… Так держать!

Лохов решил, сбавив обороты, подойти ближе к берегу. Иначе людей на скалах не обнаружишь. Даже с прожектором.

Сигнальщики со своей площадки напряженно всматривались во тьму.

Теперь волны нагоняли корабль, хлестали в корму, но качало от этого не меньше.

Еще сбавили обороты. Пошли на самом малом. Берег был где-то рядом, но с корабля не видели его, только приборы осторожно прощупывали каждый выступ. А берег щерился, разверзал пасти многочисленных бухточек и проливчиков, готовый сдавить корабль острыми каменными зубами, если тот зазевается.

Но корабль не зазевается. На мостике – Лохов, и корабль послушен каждому его слову, каждому движению.

Лохов ощущал это единение с кораблем, с его людьми, сложными механизмами, приборами.

На мостик поднялся замполит Семенов:

– Какие новости?

– Идем на самом малом, – сказал Антипов. – Чуть не вплотную к берегу. – Он бросил взгляд на Лохова. Семенов уловил в этом взгляде восторг, почтение, даже обожание и усмехнулся. Что ж, Лохов свое дело знает. Не новичок.

– Никаких примет?

– Никаких.

– Сигнальщик! – крикнул Лохов.

– Есть!

Повторяйте семафор: «На сейнере, отзовитесь».

– Есть повторять: «На сейнере, отзовитесь».

Нескончаемо замигал фонарь: буква за буквой… Точка-тире-точка-тире… «На сейнере, отзовитесь… На сейнере, отзовитесь…»

– Дайте в сторону берега ракету! – приказал Лохов.

В черном небе вспыхнул и ненадолго повис сгусток мертвого света. Когда он погас, ночь стала еще чернее.

– Звездочка, товарищ командир! – истошным голосом закричал вахтенный сигнальщик Джигит.

– Какая звездочка? – спросил Семенов.

– Звездочка, огонек. Вспыхнул и погас.

– Где?

– Вон там. – Джигит показал во тьму, в сторону берега.

– Вы не ошиблись?

– Как можно, товарищ командир? Я джейрана за километр вижу. У меня глаза как у орла! Весь аил спросите, весь аил скажет!

– Очень много слов, – строго сказал Лохов.

– Виноват, товарищ командир. Только был огонек, честное слово!

Ничего не было видно в кромешной тьме, но Джигит метался по площадке, напряженно вглядываясь в сторону берега, и все время бормотал:

– Был огонек! Клянусь! Был огонек!

Гидроакустик доложил, что очень слабо сквозь шум прибоя прослушивается какой-то непонятный звук – не то стон, не то скрежет.

– На якорь не стать, сорвет, – сказал Семенов.

Антипов посмотрел на командира. Командир знает, как поступить.

– Шлюпку с правого борта к спуску изготовить!

Матросы выскочили на палубу. Бросились к шлюпке. Стали снимать брезент. Он был жестким, будто выкованным из железа, и гулко звенел. Потребовалось немало усилий и ловкости, чтобы стянуть его с «шестерки». А когда его наконец сняли, он вытянулся на палубе промороженным колпаком, все еще храня очертания шлюпки, и казалось, будто рядом с расчехленной шлюпкой стоит еще одна, зачехленная.

Боцман приказал вывешивать шлюпку. Двое матросов прыгнули в нее и взялись за тросы. Один из них был Сеня Коган.

– Коган! – закричал мичман Зуев. – Куда тебя понесло? Вконец закачает!

Но Коган вцепился в шершавый трос обеими руками, замотал головой:

– Я в шлюпочной команде, товарищ мичман. Если не пойду – удавлюсь. И грех – на вашу душу!

Боцман только рукой махнул. Черт с ним, поработает веслами, может, и верно отойдет! Такое бывало.

Матросы у шлюпбалок принялись быстро вертеть рукоятки барабанов. Шлюпка приподнялась и вместе со шлюпбалками начала выдвигаться за борт.

– На якорь не становиться. Ходить на самом малом. Шлюпку примете с подветренной стороны. – Лохов отдавал приказания четко, уверенным голосом.

На мостик поднялся врач, немолодой, в очках. Снял очки, начал протирать, пожаловался:

– Все время мутнеют. Мне идти на шлюпке?

– Приготовьте все, что может понадобиться, в кают-компании, – сказал Лохов. – Если будет нужда, пойдете на скалы вторым рейсом.

– Есть.

Семенов сказал:

– Я пойду на шлюпке, Алексей Михайлович.

– Нет! – резко ответил Лохов. – На шлюпке я пойду сам.

– Алексей Михайлович, ты командир. Согласно уставу, командир не имеет права покидать корабль.

– Знаю устав. Но я здесь – командир, и, стало быть, кому идти на шлюпке, решаю я.

– Алексей Михайлович…

– Все. И пойми – не время для споров. Помощника нет, капитан-лейтенант Семенов остается за командира. Антипов, запишите в вахтенный журнал.

Лохов быстро сбежал с мостика на правый борт. Да, он нарушает устав. Да, за нарушение устава придется отвечать. Пусть! Но он моряк. И на этот раз он отнимет у моря его добычу, рыбаков с сейнера. Он должен сделать это. Сам.

– Мичман!

– Есть!

– Спустить шлюпку!

– Есть спустить шлюпку!

Зуев махнул рукой. Матросы осторожно стали стравливать тросы. Шлюпка исчезла в темноте за бортом.

– Придерживай! – закричал Зуев, перевесившись за леера. – Краску попортите!

– Команда, в шлюпку!

Матросы один за другим исчезли за бортом. Вслед за ними прыгнул Лохов. Последним – мичман Зуев. Шлюпка билась о корабль. Матросы отталкивали ее руками.

– Командуйте, мичман!

– Есть! Весла разобрать!

Шлюпка с трудом, будто иголка от магнита, оторвалась от корабля. Волна хлестнула в корму. Окатила холодными брызгами, приподняла, хотела опрокинуть шлюпку, но не смогла.

– Весла – на воду!

Три пары весел вцепились в черную воду. Корабль стал отдаляться. Скользнул по воде луч прожектора, освещая шлюпке путь к берегу.

Владимир сидел рядом с Сеней Коганом. Коган тяжело, натужно дышал, но греб, как и все, яростно.

Вода ускользала от весел. Шлюпку то вздымало на гребень, то сбрасывало вниз. Никогда еще не приходилось матросам грести на такой волне. Владимиру поначалу казалось, что шлюпка вот-вот опрокинется. Как только она срывалась с гребня, падало куда-то вниз сердце и все внутри замирало.

– И-и-и, раз! И-и-и, раз… – Боцман всем корпусом наклонялся вперед, потом откидывался назад, помогая шлюпке. Командир, застыв неподвижно, всматривался в берег.

Владимир понял, что шлюпка не опрокинется, что гребцы работают веслами дружно. И внезапно им овладело ощущение какой-то шальной легкости. Оно уже приходило к нему. Но когда? Владимир напряг память и вдруг отчетливо вспомнил родную речушку, ветлы над водой, степь. И себя с удилищем в руках, которое он сжимал, будто винтовку, воображая себя пограничником. Да, вот такое же ощущение легкости и восторга приходило к нему тогда, и он чувствовал себя ловким, смелым, очень смелым и сильным. И тут же вспомнил он рассказ боцмана про одинокого матроса на тонущем катере. И ему показалось, что сам он и есть тот одинокий матрос, не сдавшийся врагу. И окрыляющее чувство восторга утвердилось в нем, оно распирало грудь, хотелось петь, кричать, но он только сильнее налегал на весло.

А Когана перестало мутить. Шлюпку болтало, встряхивало, качало куда сильнее, чем корабль, но тошнота прошла. То ли от работы, то ли от того, что весь ты напряжен до предела и некогда подумать о том, что тебя, беднягу, укачивает, что у тебя неполноценный вестибулярный аппарат. Коган размеренно налегал на весло и улыбался.

Мичман Зуев увидел его улыбку и, несмотря на то что рядом сидел командир, крикнул:

– Молодец, Коган!

Сеня услышал и заулыбался еще шире.

Шум волн изменился. Где-то невдалеке они разбивались о прибрежные скалы – оттуда доносился приглушенный грохот. И еще какой-то невнятный скрежет.

Вскоре стала видна белая пена прибоя. Место было скалистое, и в любой момент шлюпку могло ударить камень.

Скрежет усилился. Не дальше чем в полукабельтове Лохов заметил странную скалу со строгими очертаниями. Она и скрежетала, эта скала.

– Возьмите чуть левее! – громко, чтобы перекричать грохот, приказал он Зуеву и показал на странную скалу.

– Сейнер! – крикнул в ответ мичман.

Видимо, маленький сейнер заклинило между камней и при накате волн терло об эти камни днищем и бортами.

В это мгновение рядом на скале вспыхнул огонек. И погас. И сквозь ревущий ветер и грохот волн Лохов расслышал слабый крик. Может быть, кричали громко, во всю орлу, но крик едва доносился, и если бы не привычка к шумам моря, Лохов не расслышал бы его. Теперь он знал, что люди покинули разбитый сейнер и перебрались на ближнюю скалу. До нее было недалеко, но вода вокруг скалы кипела, как в котле, волны разбивались о нагромождения камней, откатывались назад, под новые волны. Гребни загибались, и вода с новой яростью обрушивалась на скалы.

– Не подойти! – крикнул Зуев. – Может, на гребне проскочим!

Лохов отрицательно помотал головой:

– Привяжите к линю спасательный круг! Бросим за борт. Авось прибьет!

– Есть! Коган, Федоров! Привязывайте круг. Да покрепче.

Стали крепить тонкий прочный конец к спасательному кругу. Конец лежал на дне шлюпки, свернутый в бухту, успел намокнуть, смерзнуться и теперь скользил в руках. Круг сбросили в воду. Волна накрыла его, понесла, но, не донеся до скалы, завертела, забила на камнях и выбросила назад.

Новая волна ударила в шлюпку, окатила гребцов.

– Держите против волны!

– Есть!

Четверо гребцов налегли на весла. Шлюпка повернулась носом к волне. Коган ведром вычерпывал воду.

Вновь попробовали пустить круг, но свирепый накат, покрутив, снова выбросил его назад.

Тогда Лохов скинул меховую куртку и стал стаскивать сапоги.

– Разрешите мне, – сказал мичман Зуев.

– Не разрешаю. Подтяните круг.

Владимир подтянул круг к шлюпке.

Лохов снял китель.

– Товарищ командир… – начал было Зуев, но Лохов свирепо сверкнул глазами:

– Разговоры! Держать шлюпку. Разобьет.

Зуев молчал. Приказ командира не обсуждают. Но будь он на месте командира – приказал бы любому матросу. А может, тоже полез бы сам?

Лохов неловко перекинулся через борт, схватился одной рукой за круг. Сжал зубы. Ну, держись, море!

А море будто только и ждало Лохова. Оно подхватило его на гребень волны, жадно потащило к скалам, потом на какое-то мгновение придержало на весу, подкатило новую волну, занесло над ним вспененный гребень, ударило сверху, завертело, сдавило, навалилось ледяной тяжестью. У Лохова перехватило дыхание. Он отчаянно заработал свободной рукой и ногами. Хлебнул соленой воды. Почувствовал острую боль не то в плече, пе то в груди… Ослабевшие вдруг пальцы выпустили спасательный круг… Пена хлестнула в лицо. Лохов закрыл глаза. Все. Конец…

Бело-красный круг отбросило к шлюпке, линь ослаб в руках боцмана. Матросы, казалось, окаменели и с ужасом смотрели в шипящую пену.

Владимир, как был, в сапогах и шапке, прыгнул в воду. Восторженное ощущение ловкости и силы все еще не покидало его. Может быть, оно толкнуло его в волны? А может быть, еще что-то, что жило и теплилось в нем с детства? А может быть, просто бесшабашная, безрассудная удаль молодости?

Волна понесла его на скалы. Владимир ухватился за круг. Матрос не плыл. Его тащило. Потом он ощутил под ногами дно, и когда вода, крутясь и пенясь, с ревом поволокла его назад, он устоял. Устоял каким-то чудом, И вдруг прямо перед собой увидел командира, которого несло в море. Не отпуская круга, он подхватил командира и рванулся к берегу. А навстречу ему тянулись те люди, со скалы. Почти все они вошли в воду, держась друг за друга, и крайний, весь в пене прибоя, с искаженным от напряжения лицом, протягивал к Владимиру руки. И Владимир рванулся навстречу этим рукам, торопясь, таща за собой тяжелое тело командира, скользя по угловатым камням. А новая волна уже гремела за спиной. И Владимир вдруг отчетливо понял, что он не дотянется до этих протянутых к нему рук. Не хватит времени. Волна собьет его с ног и потащит назад. И в какую-то долю секунды пришло отчаянное решение. Он отпустил безжизненное тело командира, обеими руками схватил круг, приподнял его над головой и со всей силой бросил вперед, людям на скале. И в тот миг, когда протянутые руки схватили падающий круг, волна ударила Владимира в спину, сбила с ног. Падая, он успел схватиться за линь и удержать тело командира. Потом, когда волна схлынула, теряя последние силы, Владимир потащил командира к берегу, перехватывая линь окровавленными пальцами. Кожу с ладони сорвало, но он не чувствовал боли. Когда его подхватили люди на скале, восторженное ощущение собственной ловкости и силы все еще жило в нем.

А по воде, держась за протянутый от шлюпки к скале линь, уже пробирались двое матросов.

В кают-компании хлопотал врач. Лохов лежал без сознания.

Спасенные рыбаки были измучены, поморожены и тоже нуждались в помощи.

Каюты замполита и механика превратились в госпитальные.

Семенов послал подробную радиограмму в базу Комдив разрешил идти прямо в город, доставить Лохова и других пострадавших в госпиталь.

Владимиру сделали перевязку, крепко натерли спиртом, дали немного выпить. Он не захотел лечь в госпитальной каюте и спустился в матросский кубрик.

– Как командир? – спросил Джигит.

– Плохо. В сознание не приходит.

– Ай, герой! В такую воду сам прыгнул! Ай, герой! И ты тоже, Володя, герой. Я бы тебе орден дал!..

Владимир улыбнулся, пытаясь влезть на свою койку.

– Стой, – остановил его Джигит. – Ложись на мою, внизу. Не надо тебе наверх. – Он ласково, но настойчиво подтолкнул Владимира к своей койке и помог ему улечься, а сам присел рядом и уставился на товарища блестящими черными глазами. Потом неожиданно вскочил, взмахнул руками:

– Слушай! У меня конь есть – огонь! Приедешь – бери коня. Дарю.

– Спасибо, Джигит.

– Отстань от него, – сказал Сеня. – Куда он твоего коня денет? В рундук засунет? Пусть человек поспит.

Владимира знобило. Боль в руке становилась все острее.

– Слушай, Сеня, меня, наверно, в госпиталь сдадут.

– Вот и хорошо. Отлежишься.

– Подвахте лед скалывать! – раздался сверху голос Зуева.

Матросы торопливо начали одеваться, а Зуев спустился по трапу и подошел к Владимиру:

– Ну как, Федоров? Отошел маленько?

– Отошел. Только знобит.

Зуев склонился к самому уху:

– Есть у меня энзэ. Понял? Я хоть и непьющий, а всегда при себе имею. На особый случай. Выпей.

– Я уже пил спирт.

– Неважно. То – медицинский. А то – боцманский. На травках настоен. Самый что ни на есть пользительный. От всех болезней.

Зуев ушел и вскоре вернулся, придерживая рукой оттопыренный карман. Достал бутылку, раскупорил, прихватив пробку зубами, налил в стакан буроватую жидкость.

Владимир выпил одним духом и закашлялся. Водка, настоянная на красном горьком перце и каких-то корешках, ожгла внутренности.

– Заешь, – сказал предусмотрительный Зуев и сунул Владимиру прямо в рот кусок копченого палтуса. – Вот так. Это лечение по-нашему, по-северному.

Когда мичман ушел, Владимир забылся коротким сном. Привиделось ему тихое Черное море. И луна в окружении звезд. И лунная серебряная дорожка на темной воде. И они идут по этой зыбкой сверкающей дорожке, держась за руки. Он и Светлана.

Лохов проснулся и не сразу понял, где находится. Чужая каюта. Не качает. Полумрак. Только в углу на столике горит неяркая лампочка, да по переборке растянулась тень от сидящей за столиком женщины. Откуда на корабле женщина? И почему нет качки? Лохов хотел приподняться, но боль уложила его обратно. Он застонал.

Женщина за столиком встала, тень качнулась и сползла на палубу. Шагов Лохов не услышал. Только близко увидел незнакомое женское лицо:

– Отошел?

Лохов хотел ответить, но лишь слабо шевельнул сухими губами.

– Попить?

– Да…

Женщина поднесла к его губам белый чайничек. Лохов ощутил во рту приятную кисловатую жидкость.

– Клюковный морс, – сказала женщина.

Лохов напился. Кашлянул. Кашель отозвался тупой болью в голове.

– Где я? – спросил Лохов едва слышно.

– Известно, в госпитале. Доктор велел сказать., как придешь в себя.

– Погодите…

Но женщина не дослушала, торопливо вышла.

Лохов, преодолевая боль, приподнял немного голову и увидел левую свою ногу – толстую и белую. Он сообразил, что она в гипсе и, видимо, подвешена. Он видел однажды в госпитале, как подвешивали ногу на талях, будто шлюпку, а за корму койки вывешивали балласт. Правая рука и плечо онемели. Он потрогал их непослушными пальцами левой руки. Плечо было жестким, будто на него надели панцирь. Тоже гипс. И голова болит. И мутит, как новичка во время качки.

В комнату быстрыми шагами вошел мужчина в белом халате, немолодой, с коротко подстриженными усами. Молча присел на кровать, взял руку Лохова, нащупал пульс. Слушал, поглядывая на ручные часы. Потом сказал весело:

– Ну что ж, молодцом!

Лохов слабо улыбнулся:

– Хотелось бы узнать…

– Нуте-с!

– Что у меня с ногой?

– Легкий перелом.

– А рука?

– Легкий перелом ключицы.

– А голова?

– Легкое сотрясение мозга.

Лохов опять улыбнулся:

– Выходит, все легкое?

Врач поднял над головой палец:

– Но в комплексе!.. Ваших болячек хватило бы на целую роту. Простите, вы же моряк, у вас рот нет. На целую корабельную команду.

– Понятно.

– Лежать, лежать… И поменьше разговаривать… Никого к вам не пустим, пока немного не окрепнете. В вашем возрасте косточки срастаются еще легко. Вот в моем будете – не ломайте. Не советую. Трудно будут срастаться. Не тошнит?

– Поташнивает.

– Это пройдет. Главное – покой. Аб-со-лют-ный покой. Тетя Шура, кормите больного без всякого режима, по его желанию. Любят у нас медики помучать человека диетой и режимом. Плюнем! Ешьте на здоровье, когда угодно и что угодно. Но, разумеется, ничего тяжелого на первых порах, ничего жареного, острого. Бульончик, курятинку, кисели, овсянку, яички, масло. В общем, обойдетесь без диеты. Мужчина крепкий. И – спать. Спать, спать и поменьше думать. Все. Больше ни слова. Полный покой.

Врач ушел, а пожилая женщина, которую он назвал тетей Шурой, принесла бульон и стала поить Лохова из белого чайничка. Только теперь он почувствовал свою беспомощность, послушно высосал бульон и закрыл глаза. Он стал вспоминать, как прыгнул и схватился за спасательный круг, как завертело его в камнях. Потом он хлебнул воды. Вкус ее сохранился во рту. Потом… Что было потом?.. Он вспоминал мичмана Зуева, матросов – одного за другим… Кто-то спас его. Кто?.. И что с рыбаками?.. Все ли живы? Конечно, их сняли, он не сомневался в этом.

Потом Лохов уснул. Сон был тревожным. Он лежит на койке в своей каюте. В иллюминатор бьется черная вода, будто просит: пусти, пусти… И иллюминатор вдруг расплывается. И вода врывается в каюту, закипает, подхватывает койку и несет ее, несет, качает. Хочет опрокинуть, выбросить его из койки… И вдруг из волны подымается мичман Зуев с неизменной сигаретой за ухом и бело-красным спасательным кругом в руках. «Все будет хорошо», – говорит он знакомым женским голосом. Где он слышал этот голос? Где?.. Вода хлещет в рот. Он судорожно глотает ее, но она не горько-соленая. У нее приятный кисловатый вкус. И море становится розовым, и волны розовыми. Это ж морс!.. Клюквенный морс. Лохову становится смешно, но смеяться больно. Голова болит… Качка прекращается. Море исчезает…

Рядом кто-то ходит, что-то шуршит. А он спит, и ему никак не открыть глаз. Никак не открыть. И снова голос:

– Я поправлю, тетя Шура. Спасибо.

Голос. Тот же голос. Надо открыть глаза. Где он слышал этот голос?.. Да, да… Голос Веры… Веры… Она уехала, Вера… Надо открыть глаза.

Он открыл глаза. На стене качалась тень, заползала на потолок.

Он позвал тихонько:

– Тетя Шура.

Тень стремительно оторвалась от стены. Знакомое лицо склонилось низко-низко. Вера… Все еще сон… Надо открыть глаза… Чертова боль в голове!

А Верино лицо было близко-близко, и в светлых встревоженных глазах блестели слезинки.

– Вера. – Он не произнес ее имени, он выдохнул его.

Лицо не исчезло. Оно придвинулось вплотную. Он почувствовал на щеке теплое дыхание.

Надо открыть глаза!..

– Тетя Шура! – крикнул Лохов. – Тетя Шура! – Ему показалось, что голова раскалывается от крика.

Лицо Веры отшатнулось и исчезло. Потом он увидел рядом доброе морщинистое лицо тети Шуры.

– Тихо, сынок. Что ты?

– Ну вот… – сказал он удовлетворенно. – Вот и проснулся. Дайте попить…

Тетя Шура напоила его морсом.

– А мне сон снился, и я никак не мог проснуться. Глаза не открывались.

– Что ж тебе снилось, сынок?

Он улыбнулся:

– Море морса… А потом боцман мой… А потом – жена. – Он вздохнул и вдруг сказал доверчиво: – Ушла от меня жена, тетя Шура.

– А может, ты сам виноватый?

– Виноватый, – тихо произнес Лохов.

– Разве от такого представительного мужчины далеко уйдешь? Сидит в коридоре, плачет. Не признал меня, говорит.

Лохов не сразу понял, о чем она. Уставился на тетю Шуру:

– Что вы сказали?

– Сидит, говорю, в коридоре.

– В каком коридоре?

Лохова охватило смятение. О чем она говорит? А может быть, она ничего не говорит? Опять сон?

– Тетя Шура, это вы? – спросил он.

– Я, а то кто же? Сильно голова болит?

– А в коридоре кто?

– Да жена твоя, жена. Красивая у тебя жена, сынок.

– Жена? Вера?..

Она стояла в дверях, прижимая руки к груди таким знакомым жестом. По щекам ее текли слезы, она не утирала, она даже не замечала их.

– Вера… – позвал Лохов.

Она подошла к нему:

– Я здесь, Алешенька.

Они молча смотрели друг на друга. А тетя Шура ушла, тихонько бормоча себе под нос:

– Вот и хорошо, вот и хорошо…

– Вера, – сказал Лохов.

– Что, Алешенька?

Он не ответил. Он смотрел на ее лицо, на прядку, выбившуюся из-под казенной белой косынки, на глаза, полные слез. И вдруг понял, что он любит и лицо ее, и глаза, и прядку волос. Любит и всегда любил. Просто горе ослепило его…

– Как же… как же ты узнала? – спросил он тихо.

– Я ведь письма твоего ждала… Ждала, понимаешь… Все терзалась, все думала, как ты тут один? И вдруг телеграмма от твоего замполита, от Семенова… Я бросилась на вокзал, потом – На самолет. И вещей не взяла никаких. Я сама буду за тобой ухаживать, врач разрешил.

Много думал «Лохов в эти томительные дни. К нему все еще никого не пускали, но он мысленно вызывал к себе товарищей, сажал рядом с собой на кровать и раз-говаривал с ними. Это когда уходила Вера.

С каждым днем все глубже понимал он, как много потерял за этот тяжелый год и как много нашел в эти последние дни. Стоило теперь Вере уйти, и он начинал тосковать по ней, томиться, как мальчишка. Да нет, даже мальчишкой, когда только начинал ухаживать за ней, так не ждал он встреч и не тосковал так.

Когда она уходила, он сразу начинал думать о ней, вспоминать подробности их жизни в Снежном. Вспоминал дочь, ее тонкие ручонки, звонкий голосок. Боль утраты не исчезла, она стала мягче, печальнее. И впервые он с ужасом подумал о том, что тогда, в те страшные дни, обвинил в гибели дочки жену!.. Даже если Вера сможет забыть, разве сам забудешь это?

Матросы спасли его дважды – и от смерти и от самого себя. Но сколько это стоило ему! Кому «ему»? Опять о себе, все о себе и о себе… Я, мне, для меня… Как болячка сидит это в тебе, Лохов! Лохов ты, Лохов!..

Мысли эти терзали его, но он не отмахивался от них, не гнал. Он понимал, что надо очиститься прежде всего перед самим собой. Чтобы получить внутреннее право сказать: я понял, я виноват. Но сначала – очиститься перед самим собой. Нет судьи грознее, чем собственная совесть, если ее не усыплять грошовыми подачками, если спрашивать с себя по всей строгости.

Однажды в дверь палаты тихонько постучали. Крадучись и озираясь, вошел паренек в госпитальном халате.

– Разрешите, товарищ капитан второго ранга?

Лохов узнал Федорова и обрадовался:

– Входите, Федоров, входите… Что вы озираетесь? Никого нет, жена пошла обедать.

– А я не от жены, товарищ капитан второго ранга. Я к вам который раз пробираюсь – не пускают. А завтра – на выписку. Ребята пишут: умри, а проберись к командиру и разузнай, как здоровье.

– Так и написали?

– Слово в слово. Вот сегодня и дежурю в коридоре с утра. Как вы, товарищ капитан второго ранга?

– Получше. Спасибо. Голова перестает болеть, ну а кости срастутся.

– Срастутся. Очень вас здорово тогда закрутило.

– Слушайте, Федоров, кто меня спас? Я ж подробностей не знаю. Никого ко мне не пускают.

– Матросы, – сказал Владимир и отвел глаза. – Ребята в воду попрыгали.

– А точнее – кто?

– Да сразу и не разберешь, товарищ капитан второго ранга. Спасли – и ладно. Все на границе служим. А как же иначе? Может, вам чего надо, товарищ капитан второго ранга?

– Нет-нет, Федоров, у меня все есть. С вами-то что?

– Ладошку ободрал да синяков немного. Завтра выпишут – и на корабль.

– На корабль? Я, Федоров, тоже на корабль хочу.

– Это понятно. Знаете, товарищ капитан второго ранга, я письмо писал… Домой. Хотел рассказать, как все это было, как мы рыбаков спасали. Написал, а слова не те. Не те слова. Это не передать, что мы пережили… Для меня это на всю жизнь.