Текст книги "Львы в соломе"
Автор книги: Ильгиз (Илья) Кашафутдинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
– Значит, Никифорыч сказал, чтобы ты помалкивал, – задумчиво говорил Роман Дмитриевич. – Насчет твоего возможного назначения. А ты его ослушался и прямиком ко мне…
– Не люблю, Роман Дмитриевич, тихой сапой, – испуганно встрепенулся Серега. – Если бы какое высокое начальство, куда ни шло… А то рабочком – Никифорыч… «Будь, говорит, наготове. Я Митричу подарок уже велел купить. Радиолу. Стерео…»
– Стерео? – покачал головой Роман Дмитриевич. – Чего удумал? Не помню, чтоб я ему такую свинью подложил.
– Стереофоническую радиолу. Чтобы вы могли музыку в объеме чувствовать. Вроде в середке оркестра сидите. Кругом играют.
– Поостыл я по этой части, – стыдясь своей неграмотности, сказал Роман Дмитриевич. – У меня, знаешь, баян. Когда затоскую – играю.
– Я слушал, – радостно засветился Серега. – Хорошо, за душу берет. А стерео – для снобов.
– И что ты ему в ответ?
– Говорю, не потяну. Еще сказал, что втихаря занимать должность не буду. Не учили нас этому ни в школе, ни в институте.
– Отбрил, – одобрительно взглянул на Серегу Роман Дмитриевич. – А он что?
– Говорит, мал еще, чтоб меня критиковать. Добровольно не пойдешь – заставим. Государство, мол, образование дало не задаром. Если, говорит, тебе совестно, что Басова выживаешь, можем Третьякова из другого отделения назначить. Ну, что-то вроде переходного правительства сформировать. Этак, мол, за год-полтора освоишься… Я, говорит, о здоровье Романа Дмитриевича пекусь…
– Ишь, радетель… – нахмурился Роман Дмитриевич. – А ты молодец, Серега. Но рабочком, запомни, – тоже начальство. Если Никифорыч обо мне печется, значит, так ему положено. Но в этот раз пустое затеял. Не доверю я хозяйство: умру, не уступлю. Он думает, что хозяйство у нас такое же, каким было десять лет назад. Да за эти десять лет мы во-он как раскочегарили. И ты враз шею сломаешь…
– Мне и мать так сказала: затянет, говорит, как омут…
– Вот и надо потихоньку. Пооглядываешься, покрутишься. Что не ясно – ко мне. И я, глядишь, понемногу пуповину начну расслаблять, а как почувствуешь силу, я и вовсе отрублю! Так оно все и идет.
– За вас, Роман Дмитриевич, – поднял свой стакан Серега.
– Зайди ко мне на днях, – расставаясь с Серегой, сказал Роман Дмитриевич. – К директору сходим.
– С визитом доброй воли! – счастливо засмеялся Серега. – А вы, Роман Дмитриевич, следующий раз, говорю, без страховки не закапывайтесь. Нарушение правил техники безопасности.
– Ты смотри, не брякни где…
С зарей он опять полез в яму, из которой вечор вызволил его Серега, и опять принялся копать, отбрасывая землю, – научен горьким опытом, – как можно дальше. Ощутив вновь ногами твердь, осторожно расчистил провальное место, разглядел темную трухлявую щепу, мелкие угли, а ниже, покопав еще, обнаружил расколотый горшок.
Когда из глины выступило острие стесанного камня, Роман Дмитриевич прекратил работу, прислонился вспотевшей спиной к прохладной земле. Постояв так минуту, опустился на корточки и, уже не трогая руками находку, соображал, как поступить.
Горшок смахивал на другой, извлеченный прошлым летом в семи километрах отсюда, неподалеку от деревни с названием Городищи.
Раскопками в Талалаеве занимался Игнат Терентьевич Лапаньков, осевший здесь лет шесть назад после того, как покуролесил по белу свету, всякого повидал и изведал, да и приткнулся своим челном под конец к талалаевским берегам. Жил он уединенной жизнью, и какой-то застенчивой обособленностью понравился Роману Дмитриевичу. Все последние годы Игнат Лапаньков посвятил изучению истории Талалаева. Вел археологические изыскания, переписывался с какой-то академией, но не добился субсидирования работ.
Талалаевский народ, удивленный таким упорством и загадочной перепиской Лапанькова, меж собой полушутливо называл его «член-корреспондентом».
В последнее время в разговорах часто употреблялось слово «Городище» – по той причине, что Лапаньков серьезно уверял, будто где-то поблизости, согласно его предположению, по научной гипотезе, должны быть остатки поселения древнего человека. Найдя их, можно с помощью углеродного анализа установить, в какое время жили в здешнем месте предки талалаевцев.
Роман Дмитриевич, сидя в яме, с боязненным трепетом глядел на случайно открывшуюся тайну, и все неказистые предметы, которыми, стало быть, пользовались праотцы, наполнялись особым смыслом.
Одолев неопределенное состояние, он выкарабкался наверх, притащил валявшийся в крапиве кусок полиэтиленовой пленки, прикрыл им яму, чтобы какая-нибудь живность или стихия не повредили хрупкие останки немыслимо давнего человеческого существования.
Всего каких-нибудь две тысячи лет назад – если, конечно, сравнить с возрастом земли, сущий пустяк! – прямо вот тут грелся от костра угрюмо-задумчивый, со спутанной неряшливой бородой, в одеждах из звериных шкур предок!
Никогда прежде, даже бывая на раскопках, затеваемых Лапаньковым, Роман Дмитриевич не пытался представить себе эту землю заселенной косматыми дикими людьми. Да, возле этого костра, быть может, сидел последний из того, навсегда ушедшего в небытие племени, и вполне возможно, что это случилось весной, когда одиноко бродящего человека остановила тут разлившаяся река! Может, он дожидался рассвета, чтобы плыть по реке в поисках живой души, и незаметно для себя заснул, и на него напал ночной зверь.
Человек тот исчез, ничего не оставив после себя, кроме этих жалких напоминаний о бренности жизни.
Роман Дмитриевич выпил чаю, вышел к «летучке», в кабине которой в ожидании его дремал Петька.
– Заедем к Лапанькову, – толкнул шофера Роман Дмитриевич. – Смотри, за рулем не засни. За девками, небось, бегаешь ночью-то?
– А чего? – буркнул Петька, трогая машину.
– Да ничего особенного, – сказал Роман Дмитриевич. – Только держись навостро! Девки нынче не те, что раньше были. Живо охмурят, да в подоле-то и принесут…
– А хоть бы и принесла, – задиристо сказал Петька. – Не голодный год…
– Это верно, – задумчиво проговорил Роман Дмитриевич. – Человечество из какой глуби тянется. Через какие бури-штормы прошло, сколько погибелей пережило – и все же, Петька, не перевелась баба, которая в муках плодоносит и чадо пуще глаза бережет.
– А есть, которые в приют сдают, – нахмурился Петька. – Родит и глядеть не хочет. Нам в армии старшина говорит: «Чуете, неряха-девка, – задний ход!»
– Молодец старшина! – сказал Роман Дмитриевич, начиная переключаться на другое: приближались к дому Игната Лапанькова. – Учить вас, верно, надо…
Игнат Терентьевич, свежевыбритый с утра, в выпущенной рубахе и белых валенках, вышел встречать.
– Давненько не был, – улыбнулся он. – Давненько не видать.
– Хлеба убирали, Игнат Терентьевич…
– Слыхал, справились…
– Корма еще заготавливали.
Разговор застопорился, и Игнат Терентьевич, видно было, стал придумывать гостю занятие.
– Ничего нового не появилось? – чуточку покровительственно спросил Роман Дмитриевич.
Половину лапаньковского дома занимала так называемая «экспозиция». Камни, черепки всевозможной формы и цвета, головешки и береста, пролежавшие под землей неизвестно сколько времени, ракушки и стекляшки – все это, приведенное в соответствующий порядок, лежало на сосновых полках и застекленных сверху ящиках. Отдельно хранились предметы, относящиеся к более поздним эпохам – железные, наполовину съеденные ржой крючки, наконечники для стрел, полуистлевшая конская сбруя, ухваты и старинные прялки, медные ступы, два-три самовара.
Игнат Терентьевич, прохаживаясь вдоль всего этого богатства, по-детски возбуждался, молодел.
– Тут это самое… – сдержанно сказал Игнат Терентьевич. – Ответ прислали. Помнишь, я на Дупелиных болотах нагрудное украшение нашел? Послал в академию для проверки давности изготовления. Дивная вещь, правда? Творение мастера. Но вот. – Игнат Терентьевич, тщательно скрывая обиду, улыбнулся губами. – Пишут, изготовлено в середине двадцатого века, для науки интереса не представляет. Лаборант, видать, что-то перепутал. Орнамент рельефный, только уж сошел, но меня, Роман, не обманешь. Вещь времен татарского нашествия.
– А у меня, Игнат Терентьевич, новость. – Роман Дмитриевич решил поддержать в друге веру в успех. – Я, кажется, на стоянку древнего человека напоролся. Так что не горюйте! Я недавно мудрых, слов начитался, надумал колодец вырыть в одиночку.
– Ишь, сообразительный.
– Полтора с лишним метра яму выкопал и тут, Игнат Терентьевич, оплошка. Смотрю, под ногами-то у меня разные черные досточки, камень наточен на манер топорика, кострище…
– Ой, ой, неужто? – не поверил Игнат Терентьевич.
– Точно, стоянка, – убежденно сказал Роман Дмитриевич. – Что делать?
Игнат Терентьевич потянулся за брезентовым полупальто.
– Скажешь тоже – что делать? Осмотреть надо, опись составить.
Пока ехали к Роману Дмитриевичу, солнце очистилось от полупрозрачной наволоки, в его свежих лучах радостно заиграли крыши талалаевских изб, кучно сбегавших к Верде. За рекой, за обширной равниной лугов, протягиваясь по длинным холмам, паутинно посверкивала ЛЭП.
– Не знаешь, Бориска, сын гусарский, не собирается приехать? – спросил Роман Дмитриевич, касаясь Петькиного локтя.
– Не-е, – сказал Петька с, успокаивающим добродушием. – На Север курс взял. На льготы позарился.
Роман Дмитриевич усмехнулся, вспомнив, как сходил с ума, когда Нинка с Борисом, чудилось, столковались. Дочь, казалось, добровольно лезла в сети успевшего поблудить и жившего не в ладах с законами Бориса.
Тогда-то Роман: Дмитриевич догадался обзавестись двухстволкой, которую он изо дня в день, пока Вася-Гусар не скумекал что к чему, повадился пристреливать в саду у тех на глазах. Сколько шапок и разной посуды, подкидываемых меньшим сыном, изрешетил и побил Роман Дмитриевич, но потеря невелика, если учесть, что меткая его стрельба возымела действие.
– Приехали! – бодро зашевелился Игнат Терентьевич.
Громко стуча сапогами, гремя фанерным ящиком со сложным саперным инструментом, он бежком кинулся в глубь сада.
Роман Дмитриевич, загораясь любопытством, догнал его и, остановившись у края ямы, торжественно сдернул с нее полиэтиленовое покрытие.
– Ну и ну, – заглядывая в яму и проникаясь важностью момента, сказал Игнат Терентьевич. – Так оно и есть! Вот она, награда за усердие и долготерпение!..
Спустившись вниз, Игнат Терентьевич надолго склонился над находкой, выпрямился и посмотрел на Романа Дмитриевича.
– Крепись, Роман, – сказал он. – Ты много перетерпел ради людей, и сейчас без тебя тоже не обойтись. Раскопки надо начать.
– Где, тут? – ошеломленно спросил Роман Дмитриевич. – Ты в своем уме, Игнат?
– Об этом вся Россия услышит! – не вникая, в слова Романа Дмитриевича, сказал тот. – Сперва культурный слой надо снять. Еще разок, Роман, уважь экскаватор. Этот, с колесами.
– У меня ж сад да и картошки скоро убирать… – рассердился Роман Дмитриевич. – Ты уж, Игнат Терентьевич, горячку не пори! Давай как есть закопаем и подождем.
– Позволь, позволь… – разгорячился Игнат Терентьевич. – Не имеешь никакого права самолично распоряжаться исторической находкой. Давай уж по-хорошему!..
– Нет уж, перебьешься, Игнат Терентьевич, – стал задыхаться Роман Дмитриевич. – Вся эта ерунда сколько-то тысяч лет спокойненько лежала, еще месяца два полежит.
– Это в тебе собственник говорит, – ярился в яме Игнат Терентьевич. – Ты партейный, вот мы по партейной части на тебя и поднажмем! – Вдруг он умолк, прослезившись от волнения, глухо проговорил: – Ладно, закапывай! И меня, слышь, заодно.
– Не пугай, не пугай! – сказал Роман Дмитриевич.
– Валяй! – махнул рукой Игнат Терентьевич.
– Рехнулся! – сбавив голос, начал озираться по сторонам Роман Дмитриевич. – Какой же я дурак. Свяжись с вами, дураками!..
Привычно поднявшись с рассветом, Роман Дмитриевич увидел на бревнах Игната Терентьевича, – тот словно не уходил, сидел с прямой решительной спиной. Роман Дмитриевич после минутного оцепенения как-то неожиданно размяк, жалостливо посмотрел на ту спину, – брезентуха висела на ней, как на колу, – и, пройдя за гараж, быстро настругал колышков. Отмотав метров тридцать красного провода, понес беремя колышков в сад, к яме, покрытой тем же куском полиэтилена, для надежности придавленного по краям битым кирпичом и камнями. Роман Дмитриевич прикинул объем вскрышных работ, вбил в землю колышки, обозначая ими границы допустимого размера раскопок, – дальше стояли яблони, – натянул провод.
На душе было неприятно, и Роман Дмитриевич отрешенно, как если бы в яме лежал подкидыш, то отходил от нее, то вновь приближался.
Его выручил шум подъехавшей «летучки». Он угрюмо и молчаливо прошагал мимо безмолвного Игната Терентьевича, сел в кабину и велел ехать в мастерские. Люди уже начали собираться, по-утреннему вяло и невнятно гомонили, но скоро, с появлением экскаваторщика Саши Горбыля, шебутного лукавого мужика, в курилке сделалось веселее. Прислушиваясь к шуму, Роман Дмитриевич уловил свое вполголоса произнесенное имя, слово «клад», догадался, что слава его приумножилась. Он подозвал Сашку Горбыля, тот подошел, напустил на себя безмятежный вид, выслушал задание.
– Может, и взаправду на клад и драгоценности нарвешься, – закончил Роман Дмитриевич. – Учебник истории до какой главы читал? Найдешь богатое захоронение, к медали представим.
– Че ты, Митрич, мозги мне пудришь? – недовольно сощурился Саша Горбыль. – Впервой, что ли? Хорошо, если найдем одну-две пуговки да берцовый мослак какой-нибудь, как и раньше. Картошку вот вашу жалко…
– Ладно… – отмахнулся роман Дмитриевич. – Ты давай поделикатнее ковшом-то орудуй. Яблоневые корни не попорти. И перед Игнатом Терентьевичем не куражься!
– Будь сделано…
Роман Дмитриевич вернулся домой позже обычного, но еще не стемнело, и можно было разглядеть в саду высокую кучу земли, вынутой ковшом экскаватора, и он побрел к земляному валу, из которого торчала увядшая и поломанная картофельная ботва.
На ступеньках крыльца «дома творчества» сидела, уткнувшись в платок, Степановна. Роман Дмитриевич встрепенулся, подсел к жене, приобнял.
– Горюешь, что ли, Таня? – спросил он ее. – Плюнь и радуйся. Ты мне лучше скажи, нашел он, баламут этакий, что-нибудь?
– Вроде что-то важное, – тихо сказала Степановна. – Может, врет, не знаю. Надо, говорит, еще столько же обследовать. Перспективный, говорит, участок.
– Ну и пусть! – взмахнул рукой Роман Дмитриевич. – Человеку все надо знать. Не все же время жить Иванами, не помнящими родства… Ничего, Таня, – погладил он ее по волосам. – Иди, приготовь закуску. Выпьем по рюмке, песни споем…
Проводив ласковым взглядом жену, Роман Дмитриевич почувствовал беспокойство, оглядываясь, наткнулся глазами на темную фигуру, навалившуюся на плетень. В сумерках вспыхивал огонек сигареты, по поспешным затяжкам Роман Дмитриевич угадал Васю-Гусара.
– Глядишь? – нарушил долгое молчание (последний раз перемолвились по какому-то случаю лет шесть назад) Роман Дмитриевич.
– Гляжу… – отозвался Вася. – Как не глядеть, гляжу.
– Ну, гляди… – сказал Роман Дмитриевич. – Так вот живем…
– Вижу да помалкиваю.
– Значит, все тебе ясно? Белых пятен нет!
– Может, имеются, только ни к чему во всем разбираться. Жисть больно коротка.
– Это верно, – согласился Роман Дмитриевич. – Коротка.
– А что вот вы ищете? – скрипнул плетнем Вася. – В космосе ищете, в земле, в океане… Ну, чего вы сегодня нашли? Утиль всякий, кости… Все прахом будет. Что твой прах, что мой – все едино. Пыль…
– Это ты ошибаешься, – спокойно подперев подбородок кулаком, сказал Роман Дмитриевич. – Прах-то прахом, а ты о памяти людской забываешь. А она разборчивая да пытливая…
– Брехня, – проговорил Вася. – Пока ты депутат и командуешь народом, каждый зависящий тебя вниманием одаривает. Ты без должности и окладов сумей прожить.
– Как ты?
– Хотя бы!
– Жить, как ты, упырем, дня бы не смог. Детей твоих жалко.
– Ты о своих заботься. Мои-то, не бойся, не пропадут…
Роман Дмитриевич, отступая перед напором Васи-Гусара, безнадежно махнул рукой, двинулся к дому. А так, может быть, думалось ему, предусмотрено природой, что одно только доброе, постоянно не вступая в противоборство со злом, не способно утвердиться на земле. Как отличить в зародыше доброе от худого, и есть ли надобность в искоренении последнего?
Досадуя, что не выдержал разговора, Роман Дмитриевич уже в конце садовой тропинки хотел было повернуть назад. Он уже замедлил шаги, проникаясь решимостью, но душа его, видать, испугавшись скверны, запротивилась.
Эти события произошли в середине лета, а спустя три месяца, в октябре, когда по утрам земля белела от заморозков; Роман Дмитриевич достиг водоносного слоя.
После того радостного момента еще дня два подчищал дно колодца, выгребал, поднимая в ведре наверх, используя ворот, красноватую земляную кашицу. Отцепив тяжелое ведро, нес его через заднюю калитку на пустырь, где громоздилась глиняная вперемешку с камнями и песком насыпь.
Вернувшись к колодцу, опять прицепил ведро к стальному тросу, прислушался к забившему внизу веселому звону. Когда ведро успокоилось, он по привычке ухватился за верхнюю скобу в срубе, чтобы спуститься в колодец, разогнул разбитую, нудящую спину и понял, что самое время скинуть болотные сапоги, комбинезон и передохнуть.
Наваждение, долго державшее его в азарте, как-то враз отпустило. Еще не совсем веря, что колодец готов, Роман Дмитриевич удивленно огляделся.
Стоял он средь площадки, образовавшейся после того, как засыпали раскопки. Из красной глины, мокрой от изморози, тут и там вытянулся крепкий жирный сорняк.
Ничего, кроме найденного Романом Дмитриевичем, тут не обнаружилось, хоть Игнат Терентьевич опять поазарствовал. В ответе академии говорилось, что присланная, из Талалаева археологическая находка подлежит лабораторной проверке. Подлинность и время изготовления каменного рубила пока не установлена.
За постоянное сотрудничество с академией, за содействие науке Лапанькову Игнату Терентьевичу присудили премию – сто рублей.
Роман Дмитриевич переоделся, подошел к колодцу. Он медленно вращал ослабевшей рукой ворот, с волнением смотрел в темное нутро колодца, из которого поднималось ведро.
Вода в ведре еще не отстоялась, но сверху уже успела осветлиться, и когда Роман Дмитриевич, поставив ведро на сруб, наклонил его, пролилась чистой прозрачной струей.
Подставив открытый рот, Роман Дмитриевич сделал глоток. Вода покатилась в брюхо жестковато, комом и пахла почему-то молодой осокой. Роман Дмитриевич заглянул в колодец, ощутил плотное сырое дыхание, застыл от изумления.
Показалось, будто оттуда, из глубины, глядит на него чей-то неподвижный, завораживающе-смелый глаз.
ПОЧТОВЫЙ ДИЛИЖАНС
В поселковой милицейской дежурке разбиралось свежее происшествие. После двухчасового оживления все враз замолчали и, еще до того, как лейтенант, сидевший за деревянным барьерчиком, закончил протокол, догадались, что виновником признан заезжий гражданин Егор Конкин.
Напротив лейтенанта, теснясь на короткой скамейке, в нетерпеливом ожидании замерли трое: слева сидел Конкин, справа потерпевший Лузгин, а между ними, остерегающе поглядывая то на одного, то на другого, – сержант с круглым веснушчатым лицом, должно быть, недавно надевший милицейскую форму. Держался он настороже – с обоих враждующих, видно было, еще не сошла горячка.
Конкин с виду казался спокойным; его, крупного, в дорогом, но дурно сшитом костюме с новенькой медалью «За доблестный труд», выдавали лишь руки, невероятно широкие, темные от въевшейся угольной пыли, которыми он нервно мял парусиновый картуз. Досадовал он, кажется, от неуместности картузика, потому как на коленях Лузгина вызывающе лежала с поднос величиной кепка «аэродром».
Лузгин, возбужденный и все же сидевший тихо, с кротким невинным выражением на лице ел глазами лейтенанта.
Лейтенант отложил шариковую авторучку, достал портсигар, закурив, сквозь дым сощурился на протокол. Посмотрел перед собой, убедившись, что все вострят уши в его сторону, принялся читать:
«Сего числа Конкин Егор Иванович, образование семь классов, по профессии шахтер, находящийся в Полотняном Заводе в отпуске, совершил неспровоцированное нападение на гражданина Лузгина Петра Искандеровича, бригадира каменщиков, занятого восстановлением главного дома усадьбы Гончаровых. Упомянутый дом – важный объект, получивший историческое значение, благодаря женитьбе великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина на Гончаровой Наталье Николаевне…»
Лейтенант, ненадолго прервав чтение, со значением посмотрел на сидящих напротив и высоко, почти торжественно продолжил:
«…Как известно, вышестоящие органы, идя навстречу пожеланиям трудящихся, выделили на восстановление главного дома-усадьбы большие средства. По свидетельству отдельных рабочих и бригадира Лузгина П. И., гражданин Конкин И. Е. неоднократно препятствовал проведению работ по освоению выделенных средств. Приставал с вопросами: «Почему устраиваются долгие перекуры?», «Почему раствор плохой?» и т. п.
Дело дошло до того, что сего числа гражданин Конкин И. Е., выбежав из столовой, расположенной недалеко от строительства, бросился к бригадиру Лузгину П. И., необоснованно обозвал его вором и мошенником. Когда Лузгин вежливо посоветовал не мешать ему работать, Конкин хотел его ударить, но подоспевшие рабочие не дали ему совершить избиение…»
– Да его убить мало! – дернулся Конкин.
Лейтенант нахмурился, строго оглядел нескладную сильную фигуру Конкина, ничего не сказав, снова поднял лист бумаги.
«…На предварительном допросе Конкин причину оскорбления объяснить отказался. Учитывая то обстоятельство, что более тяжкие последствия нападения были пресечены, а потерпевший вошел с ходатайством о прекращении дела, решено ограничиться взысканием с гражданина Конкина штрафа в размере 15 рублей».
Кончив читать, лейтенант откинулся на спинку стула, скользнул по Конкину пытливо-вопрошающим взглядом. Конкин давно догадался, что форма протокола лейтенантом нарушена и смягчена в угоду историческому прошлому и просто, без заискивания проговорил:
– Хорошо пишете. У вас, надо сказать, литературные данные имеются…
– Давайте, гражданин Конкин, по существу вопроса, – сказал лейтенант, хотя, судя по заблестевшим глазам, похвала пришлась ему по душе.
– Если по существу… – Конкин почему-то надел картузик, будто собрался уходить. – Штраф платить не стану.
– Тогда по-другому разговаривать будем, – твердо произнес лейтенант. – Вам же хуже…
– Зря вы меня стращаете, – опять запротивился Конкин. – Я ведь по-хорошему, по-человечески, так сказать, хотел… Ведь ежели по-умному рассудить, человек на человека понапрасну кидаться не станет.
– А кто вас знает? – с интересом слушая Конкина, сказал лейтенант.
– Нервы у меня в норме, – неожиданно улыбнулся Конкин, выпрямил плечи, печально, но без укора посмотрел на лейтенанта. – Девятнадцать лет в шахте.
– Ладно, ладно, – пытаясь казаться суровым и все же невольно проникаясь симпатией к Конкину, проговорил лейтенант. – Документы у вас в порядке.
– Не в них дело, – с какой-то душевной горечью протянул Конкин. – Дело в совести… – покосился на Лузгина, начавшего комкать «аэродром». – На совесть ихнюю надеялся. А вину-то он утаил. Что правда, то не совру…
– Что на это скажете, Лузгин?
Лузгин на мгновение растерялся, простер вперед руку, как бы решившись на что-то важное, но вдруг побагровел, односложно выдавил:
– Я все сказал.
– Вот шельма! – удивился Конкин. – Вот ты и заплати штраф. Из тех денег…
– Из каких? – резко вставая, спросил Лузгин. – Да ты знаешь, с кем имеешь дело? Я заслуженный-строитель!
– Полсотенная у тебя в кармане, в левом, – спокойно сказал Конкин. – Так что заслуг твоих не признаю…
Лузгин пошевелил жесткими усиками, не удостоив вниманием последнего слова Конкина, сильно скрипнул скамейкой.
– Машина к нему пришла порожняя, – устало пояснил Конкин. – Ушла с кирпичом… Среди бела дня.
– Та-ак, – в жестком лице лейтенанта проглянуло изумление. – Сбагрил, значит?. А вы, Конкин, следили, что ли?
– Бинокль у меня морской, – стыдливо признался Конкин. – Думал, видами полюбуюсь. Ну вот… нагляделся.
– Та-ак, – опять протянул лейтенант. – Состоите, верно, членом общества по охране памятников?
– Нет, – сказал Конкин. – Пушкина люблю. Сызмальства…
Лейтенант озадаченно помолчал и осторожно, сбоку пригляделся к Конкину, все еще разбойному на вид, а вот, поди же, отягощенному столь высокими заботами. Лузгин недоверчиво хмыкнул, но тут же осекся, поймав суровый взгляд лейтенанта.
– Что скажешь, Лузгин? – взъярился лейтенант.
– Ну, отпустил кирпич, – сказал Лузгин. – Колхозничка жалко, погорельца… А деньги на инструмент пущу…
– Врешь, сукин сын, – встрепенулся Конкин. – Гараж тот мужик строит…
Лейтенант взгромоздил на голову казенную фуражку, прошелся взад-вперед. Видать, расхотелось ему вести разговор с Лузгиным, и он, успокаиваясь, понизил голос, сказал сержанту:
– Возьми подписку о невыезде, отпусти. Потом разберемся…
Очередь дошла до Конкина. Какое-то время, пока лейтенант, видно было, решал, как поступить с ним, Конкин сидел с отсутствующим выражением, не показывая ни радушия, ни беспокойства, чтобы не действовать на нервы того ни хорошо, ни плохо, – пускай судит-рядит по справедливости. Однако лейтенант придумать ничего не успел.
В дежурку шумно влетел перепачканный дорожной грязью сержант, на ходу осмотревшись, шепнул что-то лейтенанту на ухо. В самый напряженный момент лейтенант, казалось, начисто забыл о Конкине, заторопился неизвестно куда. Перебарывая сильное желание кашлянуть, тем самым напомнить о себе, Конкин заерзал на скамейке, – и лейтенант уже с порога оглянулся на него, примолкшего, сказал участливым голосом:
– Подожди меня… На повороте две машины друг об дружку помялись…
Конкин облегченно вздохнул, сел поудобнее. На Лузгина, мешком навалившегося на стол, – тот писал под диктовку сержанта, – он старался не смотреть и все-таки поглядывал, теперь уже без злобы, но и без сочувствия. Так уж устроен мир, что и вправду шила в мешке не утаишь. Тот же Лузгин, видать, мужик бойкий, лихой, все равно рано или поздно оказался бы пойман за нехорошим делом. А может быть, еще бы долго ходил в числе заслуженных, не нарвись на Конкина, хотя, сказать по правде, Конкин распознал в нем человечишку, привыкшего корыстоваться где и на чем попало, сразу – по непутевым глазам.
А эти места дать в обиду Конкин не мог уже по той причине, что за них сердце его болело давно. С той поры, когда он, будучи мальчишкой, нашел на пожарище, где сверстники его искали какое-нибудь добро, сырую, головешкой пахнущую книгу, раскрыл ее, увидел столбики стихов, рисунок набережной неведомого города с памятником-могучему, куда-то безудержно устремленному всаднику. Тогда сердце, пронзенное болью неосознанного восторга, застучало высоко и звонко: книга о Пушкине! Еще с детства это имя, слышанное от бабушки, светлело и отдаленно, словно звезда в небесной выси, держалось в памяти. Конкин, читая книгу, не до всего дошел умом, но накатившую на него тревогу чувствовал сердцем. С того момента, когда Пушкин познакомился с Наталией и полюбил ее, Конкин, еще не знавший, чем обернется поэту эта любовь, тайну и смысл которой постигнуть в том мальчишеском возрасте было невозможно, тем не менее был охвачен жутковатым предчувствием беды. Еще тогда, незрелым сердцем страдая о судьбе поэта, он навсегда запомнил имя Наталии, как дурное, недостойное имени того, кто жил не только заботами своего века, а тревожился будущим.
Много лет спустя Конкин, работавший на шахтах Шпицбергена, длительные свои отпуска тратил на поездки по пушкинским местам, известным каждому. Сюда, на усадьбу Гончаровых, он наведался в последнюю очередь. Он полнился ожиданием встречи с родиной Наталии, хотя верно знал, что главный дом, поврежденный в войну прямым попаданием фугаски, обречен на медленное разрушение. Но, как ни тщательно приготавливал он себя к неожиданностям, вид главного дома подействовал на него удручающе. Конкин набрел на дом в сумерках и долго, пока совсем не стемнело, не отводил от него глаз: громадный, двухэтажный, тот проглядывался насквозь, порос лебедой. Ничего не сумев вызнать у старика, к которому попросился на постой, Конкин на другой день пристальнее изучил дом, лазил по нему, в кровь изодрал руки и ноги, а после, удостоверившись, что коробка здания еще прочна, отправился в поселковый Совет узнать: не собираются ли делать ремонт? Со слов канцелярских девчат, разговоры о восстановлении велись, но впустую: не было средств. Потерянно бродивший по поселку Конкин опять наткнулся на дом, теперь уже со стороны прудов. И опять безнадежно, немо глядел дом с высокого пустыря, так печалил душу, что у Конкина занудили руки – будь его воля, самолично стал бы ремонтировать. Отогнав эту никчемную мысль, он ухватился за другую: а если предложить тысячу, скопленную на непредвиденные расходы? Он переоделся, взял деньги, сделавшись серьезным, даже насупленным, чтобы девчата не отмахнулись от него, как от шутника, принялся осуществлять свой план. Перед тем, как положить деньги на стол, он строго объяснил, что хочет вложить сумму, заработанную честным трудом, в дело большой важности. На эти деньги, понятно, дом не восстановишь и музей не оборудуешь, и все же, как говорится, с миру по нитке… Когда ему сказали, что деньги ни но какой статье заприходовать нельзя, он не сразу отступил, и его едва-едва утихомирили.
Вышло, зря старался, напрасно тех напудренных девчат пытался растревожить чтением «Памятника». И все-таки потом, получив от деда письмо с сообщением, что «на гончаровский дом властями отпущен мильён рублей», он с удовлетворением вспомнил свои хлопоты: не зря досаждал людям.
Душа запросилась на места событий. До очередного отпуска было далеко, и Конкин взял месяц за свой счет…
Лузгин стоял у порога, должно быть, хотел встретиться глазами с Конкиным. Стоял он вроде бы осмелевший, показывая всем видом, что ничего не боится, но этой куражливостью Конкину уже досадить не мог. Тот, наполовину уйдя в воспоминания, отрешенно смотрел на него, как на мелкого воришку. Лузгина, видать, такое снисходительное отношение к нему разозлило, и все же он заставил себя ухмыльнуться, уходя, козырнул сержанту.
– Иди, иди, – крепким баском сказал сержант. – К пустой голове руку не прикладывают.
Конкин сбоку, незаметно, чтобы не смутить парня, оставшегося за хозяина, всмотрелся в него. Ему видна была вся его фигура, коротковатая, крепкая, еще видны были глаза – добрые, по-мужицки смышленые.
– Разгоним мы их скоро, – горячо сказал сержант, – не нашенские они, со стороны… На период уборки нанялись…
