Текст книги "Львы в соломе"
Автор книги: Ильгиз (Илья) Кашафутдинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
ГЕНЕРАЛЬСКАЯ БАНЯ
Баня стояла на окраине города, окнами на редкий, истерзанный перелесок. Двухэтажная, из красного кирпича. Никогда не засыхающая, продолговатая лужа перед ней в пору осенних дождей набирала силу, и ветер гнал светлую рябь, яркие кленовые листья к самым ступенькам. Два ряда проложенных к входу сосновых досок смачно гнулись под ногами, грузно колыхалась, отплывала баня – отраженная.
В обычные дни внутри было чисто и тихо. Только ветхие рамы, плохо державшие стекла, дробным дребезжанием отзывались на гудки проходящих по ту сторону перелеска поездов. Плохо было с планом, утвержденным в горкомхозе, – население мылось в новой бане с красивым лепным фасадом, шикарной парикмахерской, лечебными душевыми.
Если бы не пятница… По пятницам, всегда ровно в два часа, в баню на зеленой «Волге» приезжал отставной генерал. И в пятницу в бане перебывало людей чуть ли не больше, чем за всю неделю – знающих толк в хорошем паре. Генерал любил попариться.
Истопник Николай, медлительный, вечно заросший, начинал приготовления еще в среду. Отлаживал газовую горелку, проверял тягу, перекладывал в печи камни. Топил он в ночь на пятницу, утром долго, празднично брился и к двум часам выходил на улицу встречать генерала. Зеленая «Волга» выруливала из-за станционных пакгаузов, не сбавляя скорость, врезалась бампером в лужу. Вода с сухим треском била по днищу машины, клокотала, окатывая борта. Не доезжая до ступенек, генерал глушил мотор, тормозил, и вода многократными полукружьями устремлялась вперед, захлестывала доски, шумела. Задержав дыхание – с похмелья, – истопник Николай открывал дверцу машины, принимал из рук генерала желтый кожаный саквояж, веники. И ждал, когда генерал отгонит машину в сторону, поможет выбраться из нее своему спутнику. Он еще ни разу не приезжал один, без этого немолодого, сухощавого спутника. Только так – вдвоем.
Оба они, пройдя мимо стоящего по струнке истопника, входили в баню.
На втором этаже, в предбаннике, старые стенные часы дважды издавали сырой, хриплый звук. Завсегдатаи, знавшие генерала, затихали. Дарья Ильинична, смотрительница и уборщица предбанника, суетливо, проворно обмахивала полотенцем два пустующих возле окна места. Внезапная перемена настораживала и тех, кто был впервой, – они замолкали, уставясь на облупленную, влажную дверь. Запахи распаренного березового листа, мыла и пота резче обозначались в эти минуты, тяжело разбухали ноги…
Распахнулась дверь. Первым показался Павел Силыч – так звали спутника генерала. Чуть поотстав, шел сам генерал – широкий, с одутловатым, властным лицом, резковатым, точным шагом.
– Здравствуйте!.. Здравия желаем! – приветствовали их, а двое-трое и встали, втянув голые животы.
Павел Силыч сразу свернул к окну, на ходу кивнув обнаженной седой головой. Генерал же, негнущийся, величественный, раскатисто, могуче произнес:
– Здорово, братцы! Как парок? Хорош?..
– Парок что надо!
– На верхотуру никто еще не лазил. Страшнее Африки!
– Ляшенко, – прогудел генерал. – Ты-то дрейфишь. А еще в танке воевал. Ну, братец.
Ляшенко, лет с полста, телом плотный, цвета каленой меди, сложив ладони фиговым листком, весь подобрался, засиял.
– Вперед батьки… – начал было он, но генерал уже не слушал его, удалился к своему месту, снимал зеленую, без погон, форменную рубаху.
Истопник Николай, успевший растелешиться, вышел из подсобки, неся чистые шайки, войлочную шляпу и брезентовые рукавицы. И закурил – тайком, в кулак, опасливо поглядывая на генерала, выпуская дым в форточку.
– Павел Силыч, ну-ка – сколько мы прибавили? – сказал генерал.
– Стоит ли, Петр Васильевич. Так и пар упустить можно.
– У Николая пару – на дивизию! – коротко хохотнул генерал. – Верно, Николай?
– Так точно! – расплылся истопник. – Гвардейский пар.
Павел Силыч нехотя прошел к красным весам, помрачнел, слушая скрип колеблющейся под ногами железной плиты. Так было каждый раз – негромко щелкала передвигаемая гирька, генерал вдруг сутулился, щурился, разглядывая полустершиеся деления весов. И Павел Силыч стоял – прямой, неподвижный и безучастный к этой затее. Стоял на весах, как на постаменте, с налетом нездоровой желтизны по всей легкой, иссушенной фигуре, бронзовой статуей в сумрачном, тихом предбаннике. И в глазах генерала, нет, не генерала – рыхлого, с одышкой, пожилого мужчины, – недолго плескалась тревога. И все, кто сидел недалеко от них, видели все это, ощущали причастность к чужой, неведомой беде…
Генерал стукнул ладонью по рычагу стопора, выпрямился и, как бы возвращаясь к прерванной игре, нарочито весело, громко сказал:
– Порядок в танковых войсках!.. Так поется, орлы, а? Начинайте артподготовку!
Он открыл дверь в моечную, быстро пошлепал по теплой, мыльной воде. Человек пять с Николаем впереди обогнали его, вошли в парную. Из нескольких кранов в пустые шайки разом ударила горячая вода. Полные, тяжелые шайки – из рук в руки, а там, на бетонном полу, выстраивались, рядками. Пять… девять, дюжина. Спина Ляшенко взбугрилась, руки напряглись – р-раз! – и в дальний, темный угол полетела упругая струя. Мокро, гладко заблестела стена. Скатили полки, вода из последней шайки взметнулась к самому потолку. Истопник Николай наполнил медный, помятый ковш. Ляшенко ухватился руками за дверную ручку, уперся пятками в порог, подался назад.
– Поддай! – крикнул он.
Николай взмахнул ковшом, словно гранатой. «Ух-х», – дохнула жаром печь, уши заложило, дернулась, приоткрылась дверь. И еще дважды – «Ух-х»… «Ух-х!»
– Ах-х!..
Все сидели на корточках, обвыкли. Горячий пар обжигал легкие. Потихоньку вынули из шаек с горячей водой распаренные веники. Началось великое восхождение на верхотуру. Хлестались неистово, со стоном.
– Павел Силыч! – позвал генерал. – Господи, да вы ли это?
Павел Силыч слабо, боязливо бил себя по бокам – у самого подножия. Улыбнулся на зов генерала, поднялся на ступеньку выше. Глазами он так и хотел занять место генерала – тот лежал на верхотуре плашмя. Истопник Николай, посветлевший, неузнаваемый, в войлочной шляпе и рукавицах, потряс двумя вениками и ахнул ими по спине генерала.
– Ох-х!..
Нижние в приступе азарта, почти не помня себя, одолели еще ступеньку, яростнее замахали вениками. За ними – Павел Силыч, напряженный, ликующий. А истопник Николай все обрушивал и обрушивал на генерала раскаленные, жестокие веники…
Через полчаса расслабленно, устало выбрались в предбанник – отдышаться. Генерал весь горел. У длинной дощатой скамейки его сильно качнуло, не добравшись до своего места, сел. Павел Силыч, порозовевший, только белый лицом, взял кружку пива у Дарьи Ильиничны, отхлебнул и передал генералу. Тот выпил до дна – жадно, большими глотками.
– Молодец, Николай, – отдуваясь, прогудел он. – Угодил… Помните, – уже обращаясь к Павлу Силычу, продолжал он. – На польской границе баню соорудили за два часа. Вот банька была… Ряжевской узнал, на самоходке прикатил, мылся, мылся…
– Ряховский, – поправил его Павел Силыч. – Мешок воблы привез…
– Точно – Ряховский, – смутился генерал. – Что за человек был! Под Варшавой его – осколком навылет.
– Да, левый фланг у нас слабоват был, – оживляясь, четко, раздельно сказал Павел Силыч. – Если бы не Ряховский…
Он медленно повернул голову к окну, наполовину закрашенному белилами, – оно желто, неярко вспыхнуло под лучом солнца. Как-то особо повернул голову – властно прочертив упрямым подбородком почти видимую в воздухе линию. И воинственно застыл, прислушиваясь к ровному голосу генерала.
– …Противник занимал все господствующие высоты. Успел создать глубокую, эшелонированную оборону…
Дарья Ильинична тихонько подметала пол, подбирала обрывки газет. Как начнет генерал про войну – тоскливо ей делалось, хоть плачь. Вспоминала она. Как муж уезжал на фронт, как плакала. Станция, теплушки, свисток паровоза. Сколько времени прошло, а все помнила этот свисток – с ним исчез ее Петр, навсегда… И этих ей жалко было, живых – ущербные они были, на вид только бодрые, а оденутся в чистое – сидят тихие, задумчивые. Генерал рассказывает, как танки идут в атаку сквозь гарь и огонь, а Павел Силыч глядит в окно, растирает широкий, багровый шрам поперек груди. Сидит в нем хвороба, гнетет. Слушала генерала Дарья Ильинична, видела: идут, громыхают страшные танки по дороге. На мясорубки похожие – крутятся зубчатые колеса, скрежещут. И Петра ее давят… И слабели у нее ноги, в глазах темнело – скорей на табуретку. Села Дарья Ильинична, прижалась лопатками к стене, закрыла глаза и вдруг сквозь шум в голове услышала чей-то сиплый, плаксивый голос:
– Узнал я вас, товарищ генерал… Извиняюсь, это я – Пилюгин из полковой разведки. Старший сержант…
Павел Силыч то ли радостно, то ли насмешливо разглядывал неловкого, с длинными, темными руками мужчину, молчал.
– Неужели не припомните, товарищ генерал? На Днепре меня – под трибунал. Водобоязнь с детства… А вы спасли…
Истопник Николай, сидевший неподалеку с кружкой пива, нахмурился и уже присматривался, с какой стороны схватить этого Пилюгина. Не иначе как пьян тот изрядно, все перепутал, пристал к Павлу Силычу. А Пилюгин все не отходил, пот так лился по его лицу мутными, крупными каплями. И Павел Силыч, опустив голову, глухо, под ноги сказал:
– Да… На Днепре.
– Век не забуду. – В горле у Пилюгина булькнуло, он отвернулся к перегородке, позвал: – Вань, дай-ка, что там есть… – взял из рук перепуганного мальчика початую бутылку водки, тонко нарезанную колбасу. – Не побрезгуйте, товарищ генерал… Извините, немного выпивши. Меня ведь тогда, как сукина сына – в расход бы… Вы приказали: в бой его, в самое пекло! И пошел я. Во весь рост шел – ни одной царапинки.
– Пей, голубчик, пей, – мягко отстранив протянутую кружку, сказал Павел Силыч.
И потеплевшим, грустным взглядом смотрел, как пьет Пилюгин, и нельзя было угадать, узнал он или нет присевшего перед ним человека…
– В долгу я, – сказал Пилюгин. – Часто вспоминаю… А вы здесь… Может, строительный материал нужен? Подброшу…
– Не надо, успокойся дружок, – прервал его Павел Силыч.
Дарья Ильинична огляделась вокруг: люди недоверчиво следили за происходящим, усмехались – мало ли что бывает, да еще спьяну, вот и Павла Силыча в генералы записали. А тот генерал, знай, настоящий, словно задремал, притих.
– Ну, хватит, сынок, не тревожь… – вступилась Дарья Ильинична. – Ступай, окатись холодной водичкой!
– Эх, родимая, – всхлипывая, протянул Пилюгин. – Да я жизни за него не пожалею… Да что там… – и, размазывая кулаками слезы, пошатываясь, побрел в моечную.
Прошла еще неделя. В пятницу с утра полил дождь. Как начал бить по крыше бани, по стеклам – грохот стоял, и темно было везде, неуютно. Перед баней пузырилась, кипела вода. К двум часам истопник Николай, закутавшись в пиджачок, вышел на улицу. За дождевой завесой едва обозначался перелесок, но станционных пакгаузов, откуда выныривала зеленая «Волга», не различить. Постояв минут десять на ступеньках, Николай промок до ниток, вернулся. Выпил пива в буфете, покурил. Снова спустился вниз, под дождь. Люди пробегали мимо – в плащах, с зонтиками, он же, как был мокрый, так и стоял, все ждал.
С полчаса торчал, исхлестанный ливнем, продрог и, когда напала сухая, частая икота, поднялся наверх.
Выпил еще кружку пива, спросил у Дарьи Ильиничны:
– Ильинишна, не догадываешься, почему не приехали?
– Ливень-то какой, – сказала она. – Прямо потоп.
– В буран, в грозу приезжали как штык.
– Может, машина спортилась. Железо все-таки.
– Эх!
Долго, до самых сумерек, маялся истопник Николай, места себе не находил. Наскреб на четвертинку, курил.
– А если домой к ним – узнать? – Подошел он к Дарье Ильиничне. – Где живут – не знаю.
– Приедут, Коля, приедут. На завтра, видать, отложили…
– Эх, беда!..
Десяток мужчин, знакомых генерала, ждавших его и Павла Силыча, осиротело сновали по предбаннику, ругались на дождь. Стемнело, когда они, наскоро помывшись, попрощались. И совсем одиноко стало Дарье Ильиничне, поняла она, что ей самой чего-то не хватало, потому устала, истомилась. Обозлилась вдруг, швырнула полотенце в угол, пошла к буфетчице Анне – может, от пива полегчает.
Истопник Николай домой не захотел, лег в подсобке спать. Где-то за полночь проснулся от ужасной головной боли, разбудил сторожа Макарыча.
– Чего, опять перебрал? – ворчливо поинтересовался сторож. – Ушицы, может, похлебаешь. Внук наловил ершей… Вот в кастрюльке – разогрей на плите, ступай.
– Пропаду я без них, Макарыч, – простонал Николай.
– Не пойму я тебя, ей-богу.
– А я сам не пойму себя, Макарыч. Не пойму – дурак я набитый или умный больно.
– Слабый ты человек, Николка.
– И то, может, верно. По этой причине, может, Клава ушла от меня. Пропаду я без генерала…
– А тебе он кто – родственник, помогает?
– Помогает, Макарыч…
Сторож вздохнул, прислушался: дождь с ветром налегли на крышу, захлопала железная кровля.
– Помогает, – повторил Николай. – Он мне нужен для душевного обмана, Макарыч Вроде никакого перерыва в жизни после войны не было. Вроде молодой еще, не контуженный, служу большому человеку.
– Мудрено говоришь, Николка.
Сторож зевнул, подложил под голову еще один березовый веник, покосился на Николая.
– Побрился никак, чистенький, – сказал он.
– Это я всегда – к их приезду. А Сегодня вот. – Николай поднялся, закурил. – Ну, дрыхни, Макарыч. Мне скоро – топить. Эх, дожить бы до пятницы…
Дождались пятницы. С утра не было Дарьи Ильиничны – пошла в город по делам, задержалась. Возвращалась уже часам к трем по прихваченной морозцем белой тропинке вдоль железнодорожного полотна. Перелесок стоял голый, томный, пахло осенней гнилью, шпалами. Близко, над головой, проносились с гулом поезда, протяжно свистели. И снова одиноко, тоскливо сделалось на душе. Последний грохотал особенно долго, товарняк, наверно, и Дарья Ильинична остановилась от слабости и сильного сердцебиения. Так и простояла, прижав к груди фанерный ящик – посылку с яблоками из Ташкента, от двоюродной сестры, – пока перестала дрожать земля.
Зеленую «Волгу» она заметила еще издали, неуклюже побежала – мешало старое тяжелое пальто. – а открыть входную дверь уже не смогла. Ей кто-то подсобил, поднялась в предбанник и не увидела никого, только услышала:
– …Милиционная группировка фельдмаршала Шернера занимала центр Чехословакии. Готовилась к расправе с населением Праги. И вот мы выступили…
Все или почти все были здесь, попивали пиво, слушали, кивали, переглядывались. И сияющий танкист Ляшенко, и истопник Николай – побритый и постриженный, трезвый.
И не было Павла Силыча. Место его возле окна пустовало, висело лишь его большое, расшитое полотенце. Почему-то и париться никто не стал, телом белые или смуглые от загара. Генерал поздоровался с Дарьей Ильиничной – утомленно как-то, грустно, не закончив рассказа, взялся за одежду.
– Парок пропал нынче, – сказал истопник Николай.
– Полно, братцы, – возразил генерал. – Вон сколько вас… Ну, марш – штурмовать парную! Ильинична доложит мне, кто сдрейфил.
Улыбаясь, посмотрел вслед уходящим в моечную. Потянулся за своим желтым саквояжем, но Николай опередил его, схватил, понес. Так и ушли они, Дарья Ильинична растерялась, бестолково, без нужды берясь то подметать, то смахивать пыль.
– Милок, – кинулась потом к незнакомому парню. – Открой-ка посылку. Ломай прямо, не успею.
Тот ударом об угол скамьи размозжил посылку. Сок брызнул на нее. Дарья Ильинична набила карманы халата яблоками, бросилась вдогонку.
Генерал уже завел машину, медленно отъезжал. Дарья Ильинична замахала руками, подлетела к дверце.
– Вот… Ташкентские, свежие… – сказала она. – Вам и Павлу Силычу.
Генерал вдруг отвернулся от нее, словно увидел в той стороне что-то важное. С минуту сидел так, сказал:
– Иди в машину, Ильинична. Прокачу немножко.
Голос его поразил Дарью Ильиничну. Она обогнула переднюю часть машины, уселась рядом с генералом. Поехали. Дарья Ильинична высыпала яблоки на сиденье.
– Какие яблоки – красота! – сказал он.
– Ташкентские, – успокаиваясь, повторила Дарья Ильинична.
– А Павел Силыч, генерал наш, помер, – сказал он.
До сознания Дарьи Ильиничны не сразу дошли его слова. Мимо проплывали белые, высокие дома молодого квартала, красные, желтые, синие автомобили, парень с гитарой, женщина с разинутым в хохоте ртом, – потом все слилось, размылось.
– Во вторник хоронили, – донеслось сбоку. – Троекратный залп, речи, венки… От самого министра обороны венок… Я у него адъютантом был, в войну. Когда шофера убило, попросился возить. После войны у обоих никого – два бездетных вдовца…
Машина повернула на шоссе, катилась бесшумно, ровно. Шины внизу шуршали, да ветер посвистывал. Заплакала Дарья Ильинична.
– А мне париться противопоказано. Для него, генерала, все делал – чтоб вспомнил, прошлым жил… Холодно тебе, Ильинична? Я печку включу…
Навстречу неслась и неслась дорога, сужалась, тускнела впереди, терялась, а за низинами, едва намеченная, продолжалась вновь – бесконечная, непривычно прямая.
Баня стоит на окраине города, окнами на редкий, истерзанный перелесок. Двухэтажная, из красного кирпича. По пятницам, всегда ровно в два часа, на зеленой «Волге» в баню приезжает генерал.
ДИСКОТЕКА
Серега Ярилин влюбился в ту самую пору, когда любовь не робка, не обходительна, и бьет в цель без промаха – весной.
Начался невеликий, недолгий в здешних местах сплав. С неделю в затоне залихватски носился старенький катеришко, толкал на стрежень плоты, бодро покрикивал бригадир Куркоткин: «Шевелись, робята! Вода убывает, шевелись!..»
В такой заполошный час на сплоточный рейд прикатила Катюша Куркоткина, бригадирова дочь. Третий раз за неделю.
Серега видел ее зимой в кинотеатре, но ту стеснительную невидную девчонку, какой она запомнилась, с теперешней сравнить было невозможно. С той Катюшей Серега тогда запросто поздоровался, а к этой, бойкой и фигуристой, подойти не посмел. Катюша приезжала на рейд вроде бы только для того, чтобы помочь поварихе тете Даше во время обеда.
Лишь сегодня Серега как бы прозрел; в то мгновение, когда Катюша, обведя глазами захламленный затончик, остановила их на Сереге, сердце у паренька тревожно защемило.
Только не мог понять Серега, чего особенного в нем она приметила. Стоял он перед ней, глядевшей на небо с уреза берега, в мокром ватнике, болотных сапогах. Тощий, длиннорукий, с лицом, поджаренным на солнце докрасна.
Серега отвел взгляд от Катюши, устыдясь своего вида, повернулся к ней боком, достал сигареты. Бросил тяжелый багор на песок, закурил.
За бесприютными вырубками широко, густо раскинулся бор, жадно вбирал в себя солнечный свет. Полоска леса у излучины реки утончалась, одевалась призрачной неподвижной дымкой, казалось, там и вода совсем останавливала свой бег, – оттого необъяснимо манящей была погруженная в тихую дрему даль.
А совсем близко от сплоточного рейда на ослепительно белом песке длинно, извилисто сохли водоросли, их запах мешался с хвойным духом, и так заборист был этот настой, что не перебить его крепким дымом курева. Серега, стараясь не замечать Катюшу, смотрел на умиротворенные теплынью дали, на заречье, где висел синий, в клочья разорванный дым, – видать, жгли хлам и мусор, – опять натыкался глазами на рейдовый берег, видел молодую траву, проклюнувшуюся сквозь выцветшую хвою.
И Катюша все не уходила с берега. Вроде бы стояла просто, заглядевшись величавой весной, а Сереге все же казалось – стоит с умыслом.
Серегу из томительно тревожного состояния вывел голос Куркоткина, отца Катюши. Серега сделал последнюю глубокую затяжку, от которой на глаза навернулись слезы, прислушался.
– …Завал страшный на Шайтан-мысе, – пояснял кому-то Куркоткин, промелькивая между штабелями. – Трактор не подгонишь, с лебедкой не сунешься. Баграми пробовали – не вышло. Только бомбой его можно, пока не поздно.
Обросший густой щетиной, бригадир приблизился к берегу, тоскливо оглядел затон. Заметив млевшую на солнце дочку, нахмурился, устало сел на бревнотаску, но тут же встал с выражением решимости на лице.
– Взорвать его к черту, завал этот, – проговорил он. – Иначе план сорвем, всю Листвянку топляком задушим… Две шашки я раздобыл.
Вынув из карманов брезентового плаща две толовые шашки, показал Степаненко, стоявшему рядом. Тот, соглашаясь, кивнул, однако по глазам его было видно: засомневался в затее.
Ни одного слова, ни одного движения не пропустил Серега, хотя все еще искоса наблюдал и за Катюшей. Увидев, как бригадир колеблется, не найдя у Степаненко, образованного человека, полной поддержки, Серега с маху кинулся к нему.
– А бикфордов шнур есть? – спросил он. – Только вы мне катерок дайте. Топать далеко.
– Дам… – не сразу сказал бригадир. – Обращаться, значит, умеешь.
– Наука нехитрая.
– Гляди, башку позря не суй.
– За это по головке не погладят, если узнают, – неожиданно зло выпалил Степаненко.
– Ладно, ты хоть молчать умей, – тоже озлился бригадир, скользнув глазами по бревнотаске. – Был бы помоложе, я бы сам его разбомбил, завал этот…
С инженера в толстой вельветовой куртке, с его чистой малиновой рубахи перевел взгляд на Серегу.
– Я ведь понимаю, не чурку посылаю… – кивнул он на Серегу. – Ловчей там, сынок.
Пока бригадир окликал рулевого на катеришке, Серега повозился с шашками. Справился, стараясь не глядеть на Катюшу, замершую на откосе, зашагал к узкому разбитому причалу. Катерок уже несся навстречу, дрожал носом, увешанным старыми автомобильными шинами.
Серега прыгнул на палубу. Бережно уложил завернутые в стопку заряды возле рубки, обернулся, услышав позади Катюшин голос. Девушка опрометью бежала к причалу. Остановить Катюшу на берегу никто не успел, а воротить ее, уже оказавшуюся на палубе, Серега не решился.
– Я издалека посмотрю, можно? – выдохнула она, сделала знак рулевому, чтоб скорее отвалил. – Чуть-чуть посмотрю…
Когда катерок, набирая скорость, проходил мимо бревнотаски, Катюша почему-то долго глядела на Степаненко. Глядела, стоя боком к Сереге, у которого дух захватило от распахнувшейся во всю ширь Листвянки. Парень не заметил, каким торжествующим был взгляд девушки, направленный на инженера – будто Катюша праздновала лишь ей ведомую победу.
Катеришко выбрался на середину реки.
Рулевой, рыжий веснушчатый малый, лихо крутил штурвальчик, минуя ленивые огрузневшие хлысты, боясь за свое суденышко, и без того помятое. При резких поворотах Катюшу мотало, ударяло боком об Серегу. Потому Серега сторожил каждое движение рулевого, чтобы вовремя спружинить ногами, уберечь девушку от жесткого толчка. Другую знакомую девушку он мог бы даже приобнять для верности, а вот Катюшу – нет. Он следил за ее руками, лежавшими на облупленной крыше рубки, за каждым пальцем со свежим маникюром на ногтях в отдельности следил, жалея их. Наконец догадался на ржавую крышу подстелить стеганку, а толовые шашки затолкать за пазуху.
Тихо вздыхала, вспенивалась за бортами вода. Высоко над головой, подавая тонкие усталые голоса, пролетала стая птиц.
Серега мало что знал о Катюше, но надо ли много знать о девушке, если у нее, согласно поговорке, все при себе. Участвует, кажется, в художественной самодеятельности при Доме культуры, после десятилетки закончила кулинарные курсы.
– А ты наполеона делать умеешь? – спросил Серега – молчать становилось тяжело.
– Торт наполеон? – приятно удивилась Катюша. – На практике проходили…
– Здорово все-таки что-то уметь делать, – сказал Серега. – Я вот ничего не умею. Все время на подхвате. Бросают с муки на крупу. Зато я по гитаре спец. Правда, полгода уже в руки не брал.
– Гитару я люблю…
– Обязательно сыграю, – пообещал Серега. – Вот кончится сплав. Посидим с гитарой, с тортом наполеон, а?..
Под днищем катера заскрежетало. Серега мгновенно очутился между Катюшей и рубкой, иначе девушку могло ушибить.
– Это бывает, – смущенно проговорил Серега, отстраняясь от Катюши, – катерок выровнялся. – Прошу извинить.
Прогулка закончилась. Перед катером, насколько хватало взгляда, лежала сплошь покрытая сплавным лесом река. Только местами, как в полыньях, виднелась темная вода, а дальше, где бревна теснили друг друга, она выбрызгивалась короткими светлыми фонтанчиками.
– Ну, прямо скопище-китов, – восхищенно сказал Серега. – Ты уж, Катюш, того… оставайся на катере. Не марай себе ботинки.
– Нет, пойду, – твердо произнесла Катюша. – Что я – маменькина дочка?
Катеришко свернул к берегу, ткнулся носом в песок. Рулевой, поняв, что Серега не один сойдет с палубы, с шиком толкнул на берег сходни, похожие на парадный трап. Пропуская Катюшу вперед, козырнул – на голове у него лихо сидела настоящая морская фуражка; пожал руку Сереге, взглянул на часы.
– На моих золотых без пяти тринадцать, – сказал рулевой.
– Трап не убирать! – распорядился Серега.
К Шайтан-мысу сначала шли через редколесье, затем – ровным лугом. Катюша расшалилась: то носилась вприпрыжку среди желтых цветов мать-и-мачехи, то гналась за бабочкой. Серега вышагивал степенно, чувствуя, как под рубахой согреваются толовые шашки. Ему было жарко. От плотного зноя, от неизвестно откуда берущегося теплого дыма.
Серега еще издали услышал ровный рокочущий гул. Самого завала, скрытого берегом, он еще не видел, но ему сразу, как только шум достиг его слуха, подумалось – зрелище, должно быть, жуткое.
– Вот что, Катюш… – сказал он, когда девушка, подкравшись к нему сзади, высыпала за воротник цветы мать-и-мачехи. – Ты вот сюда вернешься. Посмотришь, что там – и бегом сюда…
Он сильным ударом сапога выдавил в сочной податливой земле отчетливый след.
– А то бревном зашибет…
– Значит, здорово тарарахнет?
– Еще как!
– А тебе жалко меня?
Серега задержал на ней долгий, нежный взгляд. Двинулся к завалу. Тот развиднелся не вдруг, а постепенно. Перегородивший каменистую теснину, он был весь окутан белым туманом. Казалось, воды там нет в помине – сквозь огромную, будто великанскими руками сооруженную плотину били тугие молочные струи. Кипящие потоки рушились вниз, выплевывая содранную с бревен кору, бежали дальше, чтобы уже далеко, меж двух гористых берегов, выстояться до тихого омута.
Катюша примолкла, невольно отступила от берега. Может, ей почудилось, что вся эта несчетная, до жути сдавленная масса леса сейчас сдвинется, и вот-вот со стоном и ревом понесется в простор.
Сереге точно почудилось. В глубине реки возникло быстрое движение, поверху прокатился короткий сырой вздох. Однако все осталось по-прежнему. Только один совсем израненный кряж свечой вытянулся к небу, посверкал мочалистым боком и снова погрузился.
– Теперь ты иди, – сказал Катюше Серега. – Я быстро…
Он посмотрел на золотистую завитушку возле ее уха, словно хотел запомнить. Стал решительно спускаться вниз. Когда окропило холодным дождем, оглушило грохотом, Серега остановился. Пошарил глазами по завалу туда-сюда, пытаясь найти слабое место. Напрасно тратил время – крепок, долговечен был завал. Серегу начинало знобить, но не это волновало его. В добела сжатом кулаке он держал кепку, а в ней была коробка спичек. Спички эти, боявшиеся сырости, торопили Серегу.
Катюша еще стояла на краю откоса, махала руками, что-то кричала. Может, уговаривала, мол, не лезь, дурак…
Серега отмахнулся. По сосновому долгомеру, комлем упиравшемуся в каменную расселину, а вершиной в завал, полез кверху. Крепко обнимал мелко вздрагивающий ствол, ногами цеплялся за гладкую скользкую кору. Уже не разбирая, где бревна, где темью скрытая пустота, Серега повертел головой, понял, что пути назад нет. Сантиметр за сантиметром одолел последний отрезок, очутился в самой сердцевине завала.
Шашки были теплые. От них руки чуточку оттаяли, и все-таки к тому моменту, когда надо было запаливать шнур, снова одеревенели. Спичками, собранными в пучок, Серега смог чиркнуть по коробку не сразу – промахивался. Наконец попал, подержал огонь в пригоршнях, поджег шнур.
Он потом только, уже карабкаясь на береговой откос, оглянулся на долгомер, по которому съехал на брюхе. Зря оглянулся: вместе с выдернутым кустом его стремительно поволокло вниз. До самой воды, до самых хлыстов, прихлопывающих друг по другу. Они-то Сереге и зажали ногу. То ли испытать его хотели, то ли схватили намертво. Тут еще сверху, со знойного откоса, стала осыпаться удушливо-теплая земля, как бы торопясь захоронить Серегу еще живого.
Земля эта, крупитчатая, с виду легкая, на Серегиных плечах уплотнилась, набилась под грудь, собралась в горушку до самого рта. Серега подавил подкатившийся к горлу крик – все равно его, кроме Катюши, никто не услышит. И до нее едва ли долетит он, хоть кричи благим матом. К тому же, помнил Серега, двухметровый бикфордов шнур сгорел, должно быть, на треть длины. Теперь Серега, сползая вниз под давящею тяжестью земли, по пояс полоскался в воде.
А наверху сияло небо, промелькивали быстрые ласточки, и Серега жадно, с тоской ловил холодеющими глазами ясный свет, мгновенные росчерки, – уж наглядеться напоследок, больше не доведется.
И тут нога почувствовала слабину. Серега дернулся всем телом, судорожно, по-кошачьи махнул на крутик. Уже в спину ему, отбежавшему от берега, упруго толкнула взрывная волна.
Глядеть, что творится с завалом, с рекой он не стал. По хохоту, по пляске Катюши догадался – делается там, за спиной, что-то смешное. Лишь близко подойдя к девушке, сообразил, отчего ей весело: правая нога у Сереги оказалась босая. Он тоже рассмеялся, стащил левый сапог, швырнул его в реку. На бревна, которые оживали, пошевеливались, нацеливались в дальний путь.
Возле леса, откуда был виден катерок, Серегу с Катюшей догнала слабая гарь от взрывчатки. Катюша по-детски сморщила нос, понюхала воздух и только сейчас, кажется, поняла, на какое дело ходил парень, чей разнесчастный вид все еще смешил ее. Все шалости у нее как отрубило. Она сбоку присматривалась к Сереге, словно бы жалела его или раскаивалась перед ним в чем-то тайком содеянном.
Серега перемену в девушке расценил по-своему. Пытаясь унять разом одолевшую дрожь, медленно сказал:
– Ты не думай, Катюш… Это я по простоте сказал, что ничего не умею. Я всему научусь…
Спустя два часа, расставшись с Катюшей до вечера, Серега стал писать матери письмо. Комкал, рвал бумагу, снова брался писать – не получалось. Может, потому, что Серега торопился.
День шел на закат. За окнами маленького общежития лесорубов небо сделалось желто-синим, в нем отчетливо, радостно выделились красноватые сучки берез. На деревьях галочьи гнезда черны, а сами птицы, гомонившие в предчувствии скорых сумерек, чернее смолы. От них рябило в глазах.
И все равно Серега подолгу смотрел перед собой в пространство, будто из него должны были прийти хорошие, подходящие слова.
