Текст книги "Билет на проходящий"
Автор книги: Ильдус Закиров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)
ГЛАВА 5
Но, видимо, не поехала Настя в колхозное правление, не встретилась с председателем Соловаровым. Несмотря на все ожидания Анны Анисимовны, голубая «Волга» у школьных ворот не показывалась.
Через несколько дней на пригорок поднялась серая лошадка с репьями в спутанной гриве, волоча за собой тяжело нагруженную телегу. На ней плотно были уложены очищенные от сучков, вырубленные по размеру сосновые жерди, а поверх них – остро обтесанные крепкие колья. За возом шли с топорами на плечах несколько мужиков. А чуть поодаль трясся верхом на Буяне бригадир Байдин. Лицо у него сияло, рот был растянут до ушей.
– Наша взяла! – крикнул он с ходу, давясь словами, выбежавшей из избы Анне Анисимовне. – Сдался Соловаров. Кажись, подействовало на него, как ты тогда его пробрала. Половина огорода твоя, Анна!
Герасимова отнюдь не подпрыгнула от радости, как того, наверное, ждал Федор Семенович.
– Значится, только половина? – осадила бригадира разгневанным взглядом. – А я, Семеныч, ни одной сотки не желаю уступать!
Метнулась к плотникам, которые уже носили в огород жерди, отмерив на глазок середину его, выдохнула запаленно:
– Зря только силы тратите. Топорик и у меня имеется, вчерась в кузне наточила… В щепку разнесу всю вашу… городьбу!..
– Перестань дурить, Анна! – сердито крикнул Федор Семенович, вывалившись из седла. – Я, может, из-за твоего огорода разнесчастного ночами в поту просыпался, мыслил, как бы тебя не обделить? Может, неприятности большие от Соловарова имел? А ты опозорить меня надумала?!
Анна Анисимовна притихла, медленно и печально, как больная, отошла от плотников. Бессильно махнула рукой:
– Делайте, что хотите…
И, опустив голову, побрела к воротам.
Федор Семенович догнал ее, смущенный, покладистый:
– Ты не кручинься, Анна. Не обделим тебя, отмерим земли побольше. И грядки целиком на твоей стороне оставим. Так и быть, пойду на риск. А вообще-то никто и не станет замерять…
Бригадир повернулся к плотникам, дал команду:
– Мужики, перетащите жерди в сторону школы шагов на пяток!
– Вытворяйте, что хотите, – повторила Анна Анисимовна. – Ваша воля…
Она весь день пролежала в горнице на кровати. Зарылась в подушки, чтобы не слышать режущего сердце стука топоров на огороде. Но не выдерживала, подбегала к окну и глядела затуманившимися глазами, как плотники тянут жерди вдоль огорода, приколачивая их толстыми бурыми гвоздями к торчащим между картофельных гребней колам, как бригадир Байдин кружит на лошади вокруг плетня. Расстраиваясь пуще, снова валилась на кровать. Только поздно вечером, худая, почерневшая лицом, вышла во двор доить корову.
Несколько дней Анна Анисимовна совсем не появлялась в огороде. Угрюмо глядела из окна на кустики картошки, на грядки, трескающиеся от зноя, будто это они сговорились отбиться от ее рук, а теперь должны расплачиваться за свою неверность и неблагодарность.
Напротив, в школьных окнах, неподвижно висели белые занавески. Косясь на них, тяжело переводя дыхание, Анна Анисимовна, проклиная, звала учительницу Анастасию Макарову: «Выходи, окаянная, покажь, как на чужой земле хозяйничать будешь». Но Настя в огород не выходила. Только иногда на тропинке, спускающейся в Марьяновку, мелькало ее цветастое платье.
Солнце припекало все сильнее, огуречная и помидорная рассада жалась к грядкам, мучаясь от жажды. Анна Анисимовна не вытерпела, побрела с лейкой по своей половине, непривычно уменьшившейся, стиснутой крепким жердяным забором. Не было уже прежнего величия в ее походке, сникли плечи. С глаз ее, прикипевших к другой части огорода, на школьной стороне, где тоже в один рост зазеленела картошка, не сходила тоска – без просвета, как осеннее ненастье. Там, за свежим забором, лежала ухоженная ее руками, но уже чужая земля. И с этим невыносимо было примириться.
Только в избе, засмотревшись на портрет Степана, оживала Анна Анисимовна. Теперь она каждый день ждала сына. Утром, поливая грядки, подолгу глядела на мелькающие за дальней лесополосой поезда. А вечером, после всех хлопот, включала репродуктор, затаив дыхание, слушала Москву. Будто и радио должно было известить ее о том, что Степан Герасимов едет в Марьяновку.
ГЛАВА 6
И вот погожим июньским утром, когда в избе с распахнутыми настежь окошками весело резвились солнечные зайчики, Степан появился на родном пороге – высокий, синеглазый, в белой рубашке, с перекинутым через руку гладким, без единой морщинки, пиджаком. В другой руке он держал желтый кожаный чемодан с блестящими застежками и двумя поперечными ремнями. Входя, успел нагнуть голову и благополучно миновал верхний брусок в коротком, не по его росту, дверном проеме.
– Примете гостя? – звонко, с улыбкой, спросил Степан, поставив чемодан у порога. – А ты, мама, как всегда, делами занята. Здравствуй!
Анна Анисимовна ойкнула и, как была – со сбившимися волосами, в пестром переднике, – уронив тряпку, которой мыла окна, кинулась к сыну.
– Сте-епка, сыно-очек! Ро-одненький!
Прижалась лицом к крепкому теплому плечу.
– Чё тилиграмму-то не давал? – пропела, посчастливев сразу. – На станции бы встретила. Уж ждала я, ждала, на все поезда глядела…
– Захотелось неожиданно приехать, – засмеялся Степан. – А то бы беспокоилась: варить, жарить бы стала. Уж я твой характер знаю.
– Думаешь, я не настряпала? Садись, садись к столу. Я мигом. Небось проголодался в дороге-то.
Анна Анисимовна засуетилась, забегала, то в кухню, то в сени, неся тарелки с вареной картошкой, огурцами солеными, румяными шанежками, холодцом, медом… Появились на столе перед Степаном горшок со сливками, бутылка «Столичной», купленной в станционном магазине специально к его приезду. Вскоре бодро запел и маленький электрический самовар.
– Ты, мама, совсем закормить меня собралась. Ну и я не с пустыми руками. Принимай гостинцы…
Степан отвязал от ручки чемодана сетку, вытащил нарядную бутылку коньяку с металлической пробкой и нерусскими буквами на этикетке, несколько прозрачных целлофановых мешочков. В одном теснились краснобокие яблоки, в других солнечно желтели апельсины, груши, лимоны.
– Вот спасибо-то! – растроганно сказала Анна Анисимовна, высыпав фрукты в тарелки. – В нашей лавке сроду их не сыщешь.
– Но зато в Москве не найдешь такой картошки. – Степан поддел на вилку ядреную рассыпчатую половинку. – Сама во рту тает, никакое пирожное не идет в сравнение.
– Картошка у меня славная! – обрадовалась Анна Анисимовна. – Это я «раннюю розу» сварила. В голбце ее ишо пудов десять осталось.
Она сидела напротив сына, гладко причесанная, в белом с зелеными горошинами штапельном платье, раскрасневшаяся от радости встречи и выпитой рюмочки коньяку.
– А ты, мама, не стареешь, – с улыбкой сказал Степан. – Все такая же ловкая, живая. Даже пятьдесят лет тебе сейчас не дашь.
Анна Анисимовна смутилась, шутливо замахала руками:
– Не выдумывай. От морщин уж спасу нет. Это ты вона раскрасавцем стал. В Москве-то, чай, девки за тобой табунами бегают.
– Я в Подмосковье живу, – напомнил Степан.
– Но ить оттоль до столицы недалеко?
– Недалеко. Полтора часа езды на электричке. Бываю в Москве каждую субботу и воскресенье, теперь ведь у врачей два выходных в неделю. Там у меня хорошая компания, много знакомых ребят и девчонок. Так что скучать не приходится.
– Пошто долго домой не приезжал?
– Я же писал тебе, мама, все в студенческих отрядах пропадал. В Казахстане фермы строили, в Сибири лес сплавляли, на Кавказе виноград собирали. От своих не хотелось отбиваться. А когда институт окончил, устраиваться надо было. Теперь уж легче, буду приезжать в Марьяновку в отпуск почаще. А как получу квартиру, тебя в гости позову. Пока я в общежитии живу…
– Дай-то бог.
Анна Анисимовна глядела – не могла наглядеться на сына. Почти четыре года не видела его, сорок пять месяцев. А если на дни перевести, то и вовсе со счету можно сбиться. Подмечала с гордостью и одновременно с некоторым сожалением перемены в его внешности, одежде, манерах, разговоре. Уже не осталось в Степане почти ничего мальчишеского, деревенского. Прежде, бывало, всю избу заполнял звонким, безудержным смехом. А теперь больше улыбается. И хотя улыбка приятная, белозубая, но стала она сдержаннее, скупее, с меньшей долей озорства. Раздался в плечах; тяжелей стал подбородок. Пристальнее и задумчивее смотрят большие, яркие, унаследованные от матери глаза. И волосы улеглись ровно, спокойно, как ухоженная трава, разделенные сбоку, будто тропкой, пробором.
Ел Степан тоже по-особому – медленно, беря понемногу из всех тарелок. Приналег, как в мальчишестве, только на картошку. Но это, видать, оттого, что соскучился по ней. Хмельное не выливал в горло, как марьяновские мужики, а пил с перерывами, небрежно и почти не морщась.
Между разговорами Степан рассматривал избу. Как обветшало материнское гнездо! Он заметил это еще в первые минуты, когда переступил порог. Пол накренился вправо, будто с другой стороны избу приподняли. И балка, подпирающая потолок, прогнулась в середине. Дали осадок стены, иные бревна выпирали сквозь обои.
Обстановка в горнице тоже не свидетельствовала о достатке. Железная кровать со стеганым одеялом и тремя грузными подушками, дешевый шкаф с залысинами на желтых стенках, широкий дерматиновый диван с вмятинами на сиденье, темный тарельчатый репродуктор на стене – все эти вещи были знакомы Степану с детства. Не узнал он только разноцветные дорожки на полу, стол с круглыми ножками да кое-что из посуды.
Степан отвел в сторону обеспокоенные глаза. Он сам жил в подмосковном городе не бог весть в каких условиях – в трехместной комнате общежития для молодых специалистов. Но были в этом кирпичном многоэтажном здании полированные шифоньеры и мягкие стулья, телевизоры, радиоприемники, магнитофоны… Паровое отопление, ванная, газ… Даже общежитие, из которого медики только и мечтали поскорее вырваться, не шло ни в какое сравнение с постаревшей герасимовской избой. Степану тяжело, больно стало оттого, что ничем существенным пока матери не сможет он помочь.
Спросил, вытащив из кармана пиджака длинную сигарету с желтым фильтром и спичечный коробок:
– Мама, можно я здесь закурю?
– Кури, кури, – засуетилась Анна Анисимовна. – Спрашиваешь ишо… Окошко открыто, выдует дым-то.
– А куда сруб наш делся? – спросил Степан, выпуская кольца сигаретного дыма в окно и тревожно глядя на неглубокие, поросшие травой вмятины наискось от избы. – Там ведь он стоял…
– Ветром его сдуло, – попыталась отшутиться Анна Анисимовна.
И вздохнула прерывисто. С каким нетерпением ждала она этого дня, сколько слов припасла, чтобы рассказать сыну о постигших ее неприятностях. Но вот он сидит перед ней – большой, сильный, образованный – и ничем огорчать его не хочется. Анна Анисимовна сразу догадалась, что сын и так расстроился, осматривая избу. И с языка сорвались совсем иные, далекие от истины слова:
– Продала я сруб, Степа. Шибко долго он простоял, старый стал. Готовую пятистенку покупать думаю.
– Сколько дали за него?
– Не так много. Посиневший был сруб-то, – ответила уклончиво. – Но ты не переживай, не переживай, коплю я на дом…
Анна Анисимовна потянулась к зеленому, обитому белыми металлическими полосками сундуку, прижавшемуся к дощатой перегородке между горницей и кухней. Откинув крышку, начала ворошить горку разноцветных вещей. Степан, глядя из-за стола, узнавал почти все его содержимое. Вон то зеленое шерстяное платье купил матери отец в послевоенную осень, когда в огороде на пригорке первый урожай картошки сняли. Та черная юбка с длинным рядом пуговиц и желтая шелковая кофта сохранились с конца двадцатых годов, в них она сидела на своей свадьбе. Тот алый отрез на платье он послал матери сам в прошлом году, когда окончил институт и получил первую зарплату врача. Все еще не успела сшить…
Знакомы были Степану аккуратно сложенные, завязанные крест-накрест шелковой лентой суконный костюм и рубашки отца. Узнал он и свой коричневый плащ с косыми карманами, который носил еще в школьные годы.
Многие вещи были изношенные, потертые, с налетом ржавчины, потерявшие всякую ценность. Но мать еще хранила их…
Анна Анисимовна, перебирая вещи, задела рукой разрисованную жестяную банку из-под грузинского чая, и в ней звякнуло, застучало.
– Целы отцовские награды? – спросил Степан, сразу привстав из-за стола и не отрывая глаз от банки из-под чая.
– А то как же? – сказала Анна Анисимовна, открывая крышку банки ногтем. Знакомо блеснули орден Красной Звезды и с полдюжины медалей на разноцветных ленточках. – На, погляди.
Подала банку Степану. И пока он рассматривал, положив на ладонь, орден и медали отца, продолжала перебирать вещи в сундуке. Наконец достала с самого дна то, что искала, – бумажный сверток, перевязанный шелковой ленточкой.
– Видал сколько? – похвасталась Анна Анисимовна, высыпав деньги на стол. – Три сотни уже почти собрала.
Степан кивнул, без особой радости глядя на горку металлических и бумажных денег, снова повернулся к окну.
– А что за забор там появился? – спросил через минуту, показывая на огород. – Я еще со станции шел – заметил.
Анна Анисимовна взглянула на сына с признательностью: ничего-то он не забыл, за все переживает!
– Школе я ту половину отдала, – ответила, помедлив, стараясь ничем себя не выдать. – Большущий был огород-то, не управляюсь одна на ём.
Возрази ей Степан, наверное, не сдержалась бы, рассказала обо всем начистоту. Но сын не возразил. Наоборот, одобрил:
– Правильно сделала. Пора тебе и отдохнуть.
Завздыхала Анна Анисимовна тихонько, не совсем по душе пришлись ей эти слова. Но утешила себя: «Время ишо будет, про сруб и огород всю правду ему выложу. Поживет, може сам от марьяновских узнает».
Она убрала со стола и уселась на диване, улыбчивая, словоохотливая. Степан откинул крышку чемодана. Неторопливо, загадочно глядя на мать, вынул из него свертки в узорчатой гумовской бумаге:
– Угадай, мама, что я тебе привез?
Анна Анисимовна старательно морщила лоб:
– Покрывало, поди, тюль на окна, ложечки…
– А теперь полюбуйся! – широко улыбнулся Степан.
Торжествующе зашуршала бумага, и на коленях оторопевшей Анны Анисимовны заголубело невиданного ею до сих пор фасона платье из мягкой тонкой шерсти, с четырехугольными блестящими пуговицами, задымилась прозрачная нейлоновая косынка с алыми розами по белому полю. Стукнулись об пол туфли на невысоком, как раз по ее вкусу, каблуке, с золотистыми замочками-молниями…
– Пошто эдак порастратился? – испугалась и расцвела Анна Анисимовна. – Мне, старушке, и в штапеле бы ладно. Ты уж о себе заботься…
– А ты примерь, примерь, – повторял Степан с довольной улыбкой.
Когда Анна Анисимовна, смущаясь, подошла к большому зеркалу на дверце шкафчика во всем новом, не удержалась, ахнула: так помолодела, так к лицу были ей и васильковое платье, и дымчатая косынка с алыми розами. И туфли сидели на ее неизбалованных, привычных к кирзе и резине ногах аккуратно.
– Теперича бы по Марьяновке пройтись! – вырвалось у Анны Анисимовны.
– Пойдем! – оживленно кивнул Степан, любуясь матерью в обновах.
Он и сам приоделся: на белоснежную рубашку пристроил темный, с серебристыми искорками галстук, на плечи накинул серый, под цвет брюк, пиджак. На лацкане пиджака блеснул институтский ромбик – с белыми полями, желтым гербом и чашей со змеей на красном эмалевом фоне.
– Это твой дохтурский знак? – спросила Анна Анисимовна, уважительно глядя на ромбик, подобные которому она прежде видела только у пассажиров транзитных поездов на станции.
– Докторский, – засмеялся Степан, смахивая за порогом, в сенях, пыль с желтых полуботинок.
Когда вышли из ворот, Анна Анисимовна невольно притушила шаг у плетня, спросила сына:
– Може, в огород сходим, на грядки поглядим?
Она долго водила Степана между высоких, в зеленом кипении грядок и говорила, говорила нараспев:
– Огурчики нонче добрые уродятся, глянь, как к солнышку-то тянутся. Даст бог, и картошка не обидит. По моим приметам, лето нонешнее будет дождливое. А огороду в дождь одно блаженство.
Степан улыбался, хвалил мать за старательность. Потом спросил:
– Скажи, мама, давно урезали огород?
Он заметил, как неприязненно, поджимая губы, косится мать на школьную сторону. И догадался по ее глазам, что она отдала участок школе не по собственному желанию.
– Да нонче в мае урезали, – сказала Анна Анисимовна, пряча глаза. – Картошка уж была посажена…
И этим совсем выдала себя. Теперь скрывать от сына огородную тяжбу не было никакого резона. Дрожащим голосом выложила Степану все, что накипело в душе. Рассказала о том, как вымеряли огород саженью бригадир Байдин, учетчик Ожгибесов и завшколой Макарова, как заявился сюда и изошелся угрозами председатель колхоза Соловаров и как потом он катал на легковушке Анастасию Макарову.
– Учительша во всем виновата! – сделала Анна Анисимовна вывод, с гневом рассматривая школьные окна. – Это она надоумила председателя отымать огород. Ходила я к ей с поклоном, просила, чтобы отступилась. Не послушалась. Вовек Макаровой эдакой подлости не прощу!
Заглянула в лицо сыну:
– Може, Степа, в суд подать, чтобы убрали забор, возвратили землицу? С отцом-то твоим мы сколько тута маялись!
– Мам, – сказал Степан, положив руку ей на плечо, – ну куда тебе столько земли? Признайся, тяжело ведь тебе было в прежнем огороде? Не знала ни спокойного сна, ни выходных, ни праздников. С колхозной работы бежала сюда, а отсюда – на станционный рынок. Нельзя же вечно так себя изводить, пора отдыхать, пора.
– А на что мне жить-то? Пензии не дают… Прирабливаю в колхозе, дак не больно щедро начисляют – рубля два на день от силы выходит.
– А вспомни, как за полкило муки от зари до зари работала!
– Нонче время другое… Новый-то дом шибко много расходов требует, как мне без огородной продуксии денег скопить?
– Разве тебе этого мало? – Степан показал рукой на обширный и после дележа приусадебный участок. – Зря ты расстраиваешься, мама. Пенсию тебе колхоз даст, сколько положено. Законы есть на этот счет. Я еще поинтересуюсь, почему ее до сих пор не оформили, посмотрю, что за председатель тут занимается самоуправством.
– Надобно, надобно председателя в шоры брать, – закивала Анна Анисимовна, меняя тон, успокаиваясь понемногу. – А то шибко гордый Соловаров, признавать никого не хочет, особливо пожилых…
– И я тебе буду помогать, – продолжал Степан. – Ты меня много раз выручала, настала моя очередь отплатить.
– Рази уж я такая жадная, из-за одних денег хлопочу? – обиженно прервала сына Анна Анисимовна. – Без огорода я, Степа, от тоски сгину. Сам знаешь, лежать на печке мне не в привычку. А дни-то как коротать? На бригаде нас, старушек, не шибко-то жалуют, механизмы кругом появились. А куда ишо мне подаваться? Ты приезжаешь больно редко, и то на миг. Сколь побыть-то думаешь, небось недельку только?
– Еще надоем тебе…
Но Анна Анисимовна не поверила, что сын задержится надолго. Думала, пугаясь своих мыслей: заскучает он в Марьяновке после столицы. Простучат торопливо колеса, и снова умчит его поезд на целую вечность. И как бы уже слыша этот тревожный, морозящий сердце перестук, она вздрогнула, тронула Степана за рукав:
– Айда в Марьяновку-то.
Осторожно ступая новенькими туфлями по пригорочной траве, принялась уговаривать и поучать сына:
– Ты жалованье свое экономь, на меня не траться. В городе жись дорогая, вода из крана – и та бежит за деньги. А здеся кругом все бесплатно: и вода, и дрова, и картошка, и молочко. Я проживу. И домик новый, пятистенный, поставлю, и на старость кое-что сберегу, ежели хворать придется.
Анна Анисимовна спускалась с пригорка под руку с сыном, с головы до пят в обновах, приосанившись и горделиво поджимая губы. Глядела на окна марьяновских домов, представляя мысленно, с какой завистью следят за ней оттуда бабы, и еще выше вскидывала голову.
Степан шел, засмотревшись на деревню, примечая каждый дом, каждый палисадник и припоминая, чьи они.
Сказал с удовольствием:
– Меняется наша Марьяновка. Почти каждый второй дом – новый. А сколько телевизионных антенн на крышах – целый лес! Ферму, амбары подновили, клуб свежим тесом обшили…
Анна Анисимовна сначала фыркнула:
– Эка невидаль! Теперича везде строят. Только, Степа, порядку-то нету. Леса кругом понарушили, вскорости рубить нечё будет, ни единой сосны доброй не останется. А погляди, у фермы болото какое разлилось. Даже в летнюю жару без резиновых сапог туда не пройдешь. Городским ить молоко отсюдова увозят, чистое ли оно будет при эдакой мокрени?
– Грязи, конечно, хватает, – засмеялся Степан. – Но, будем надеяться, заасфальтируют двор фермы, в босоножках доярки начнут ходить. В подмосковных колхозах такой порядок давно навели.
– То у столицы, – возразила Анна Анисимовна. – А до нашей фермы когда ишо у начальства разум дойдет…
Но вынуждена была Анна Анисимовна посмотреть на Марьяновку иными, как бы сыновними, глазами, признаться себе, что изменений в ней немало. И вздохнула, застыдившись оттого, что не сумела встретить сына в новом доме с телевизионной антенной на крыше. Быстрее повернула разговор на другое:
– Денек-то сегодня баскущий, глянь, как солнышко разгулялось. Землянигу на угорах да в овражках скоро уж зачнет румянить…
На той стороне Селиванки, за мостом, их догнал верхом на Буяне Федор Семенович. Он почтительно поздоровался со Степаном, покосился на Анну Анисимовну, лебедихой плывшую в туфлях с замочками и в васильковом платье. И быстро отвернулся, погоняя лошадку. Наверное, неловко ему стало за свой не парадный вид – старую брезентовку со ржавыми пятнами, стершиеся до дыр кирзовые сапоги, небритое, распухшее лицо.
– Дядя Федя все такой же, – улыбнулся Степан. – Что он, бригадирит еще, справляется?
– Бригадирит, – досадливо повела плечами Анна Анисимовна. – Куда же он денется!
Говорить о Федоре Семеновиче ей сегодня явно не хотелось. Да и некогда стало, вошли в деревню. Анна Анисимовна опять приосанилась, ступала по улице важная и торжественная, лишь кивком головы отвечая на приветствия встречных. И торопила сына, когда он задерживался на дороге с кем-то из стариков или баб:
– Пошли, Степа, тебе ишо тилиграмму в Москву отправить надобно.
Никакой телеграммы Степану отправлять не надо было. Анна Анисимовна выдумала это для пущей важности, чтобы еще раз напомнить марьяновским: не из какого-то там закопченного городка или пыльного райцентра приехал ее родимый, а из самой аж столицы и ни у кого, ни у одной бабы в деревне, нет такого образованного, красивого, модно одетого сына. Степан, глядя на мать, добродушно и понимающе улыбался.
А когда в лавке девчушка-продавщица чуть не выронила из рук ящичек с повидлом, заглядевшись на Степана, Анна Анисимовна толкнула сына локтем и зажала рот, сложив ладонь трубочкой, чтобы не прыснуть. Ей любопытно было, как дальше поведет себя девчушка. Сказала громко, чтобы и все бабы, стоявшие в очереди к прилавку, услышали:
– Купи-ка, Степа, к чаю килограммчик шикаладных конфет.
Конфеты Анне Анисимовне были не нужны, из всех сладостей она предпочитала мед, изредка – комковой сахар. Но ей опять же любопытно было посмотреть, как отнесутся бабы, которые обычно покупают к чаю мармелад или карамельки, к ее заказу и пропустят ли они Степана без очереди.
О гостинцах, привезенных сыном из Москвы, тоже дала знать Анна Анисимовна:
– Уж больно вкусный чай, когда лимончики да апельсинчики в блюдце лежишь, а конфетами шикаладными прикусываешь. Опосля уж не грех яблоками, грушами побаловаться. Шибко много их ты привез, боюсь, как бы не испортились, в прохладное место в сенях положила.
И величаво повела бровями, зашуршала нейлоновой косынкой, когда женщины в очереди, перешептываясь и толкая друг друга, открыли Степану ход к прилавку, а молоденькая продавщица, покраснев до корней волос с льняным отливом, спросила:
– Каких вам конфет свесить? Есть «Ласточка», «Ромашка», «Белочка», «Мишка косолапый» хороший…
– Чё тама у тебя подороже, то и свешай, – небрежно подала голос Анна Анисимовна.
Приняв от Степана конфеты в газетном кульке, она еще не торопилась уходить. Стояла, разглядывая полки с шерстяными, штапельными, ситцевыми отрезами, вермишелью, посудой, пряниками, прислушивалась, как тараторят бабы вокруг Степана. Когда они расспросили его о столичной жизни, о зарплате и семейном положении, когда насмотрелись на серый модный костюм и галстук с искорками, на васильковое платье, туфли с «молниями» и пошептались между собой, Анна Анисимовна снова подхватила сына под руку и с молчаливой важностью повела к выходу.
За дверью лавки она поглядела на дальний конец улицы, где желтоватыми брусками вытянулись амбары у заросших лопухами и крапивой овражков. Поглядела лихо, чуть не задев бровями верхнюю кромку нейлоновой косынки.
– Сходим-ка туда, – сказала сыну.
У Анны Анисимовны появилось желание показаться под руку со Степаном кладовщику Аристарху Зырянову. Представила, как тот растеряется, замигает, увидев рядом с ней высокого, шикарно одетого столичного гостя, и сердце у нее запрыгало нетерпеливо, аж невмоготу сделалось.
Но сколько они ни кружили вокруг амбаров с дугчатыми замками на дверях, Зырянова так и не увидели.
Попался он им навстречу, когда Анна Анисимовна и Степан возвращались обратно по магазинной улице.
– Не здоровайся с им, – сказала она сыну, издали приметив зеленую матерчатую фуражку и прищуренные глаза кладовщика. – Вражина он, кержак, мошенник, на чужом поту разбогател.
Аристарх Петрович, зыркнув на них, шагнул в переулок, хотел, видимо, свернуть туда, чтобы не сошлась стежка с Герасимовыми. Но через секунду снова перешел на дорогу.
– С приездом, Степан Архипович! – громко сказал Зырянов, скользнув косым и, как показалось Анне Анисимовне, враждебным взглядом по костюму и ромбику с золотистым гербом. – Погостить, значит, надумали? Милости просим, заходите вечерком к нам.
– Добрый день, дядя Аристарх, – тряхнул головой Степан, забыв о наказе матери. – Спасибо за приглашение, загляну как-нибудь.
Но разве Анна Анисимовна так просто отпустит своего недруга! Она крепче ухватила сына под руку и повернулась к Зырянову с притворно-любезным выражением лица:
– Скажи-ка, Аристя, за сколь сруб-то у меня ты присвоил? Сыну моему шибко знать о том желательно.
– За сколь продала, за столь и купил, – буркнул Зырянов, настороженно косясь на Степана и разминуясь с ним.
– Никогда мой сын к тебе не зайдет, за один стол с тобой не сядет, мироед! – крикнула Анна Анисимовна вдогонку ему, побелев лицом. – За две с полсотней, обманом да разбоем меня последнего добра лишил!
Зырянов остановился, сузил желтоватые глаза, напружинившийся, багровый от шеи до лба. Правую изуродованную руку, которую он, как и в давние годы, носил на черной подвязке у груди, вскинул вперед, словно собрался боднуть Анну Анисимовну.
– Ты чего разоралась? – уставился угрожающе. – Сама мироедка! Столько годов всей той горой, как кулачиха, владела. И правильно Соловаров огородище твой заставил урезать.
– Вона как! – наливаясь гневом, начала наступать на него Анна Анисимовна. – Значится, это ты подбил председателя, чтобы огород мой отымали? Подлюга ты, никто боле. Спервоначалу сруб у меня уволок, опосля землицы лишить надумал. А рази не сам подзуживал нас с Архипом на ту горку переселяться? Дак чё взъярился-то, житья мне не даешь?
– Мама, успокойся.
Степан заслонил спиной закипевшую гневом Анну Анисимовну, встал перед Зыряновым – на целую голову выше его.
– Прежде я многое не понимал. Мальчишкой был. А теперь начинаю догадываться. Ведь вы, Аристарх Петрович, согнали нас со старого места, чтобы присоединить к своей усадьбе наш прежний огород. И присоединили. Помню я и то, как вы приходили на пригорок после похорон отца, сочувствовали вроде бы, угощали меня конфетами и пряниками. Не с добрыми намерениями, оказывается, приходили. К срубу прицеливались, камень за пазухой держали. Зачем вы лицемерили, называя отца товарищем, другом? Вы тем камнем за пазухой и по нему ударили!..
Не выдержав пристального, будто углями обжигающего взгляда, Зырянов круто развернулся и понесся к амбарам, с силой печатая в дорожной пыли пятками подкованных хромовых сапог.
– Видал, какой лютый! – проговорила Анна Анисимовна, прижимаясь к плечу сына. – Разжирел, никого в Марьяновке не признает. Ежели бы ты не из столицы, и не в эдакой одежде с той вона дохтурской железкой, ни в жись он с тобой не поздоровался бы.
– Мама, как со срубом дело было, почему ты мне ничего не написала?
– Как? – Анна Анисимовна грустно вздохнула, махнула рукой. – Не хочется сынок, о том вспоминать, волдыри старые задевать, теперича уж не вернешь. Да господь с им, со срубом, живы будем – свежий поставим.
Потом, опустив глаза, сказала:
– Правду ты, Степа, Зырянову выложил, согнал он нас с ранешнего места. Послушались мы его с отцом твоим, нужда поганая заставила…
Спустя минуту, когда прошли лавку и бревенчатое здание почты, Анна Анисимовна глянула вправо и толкнула сына локтем:
– Узнаешь место-то?
Степан посмотрел на продолговатый огород с уклоном к Селиванке, на расплывшуюся перед ним домину с высокими окнами, широкими желтыми воротами, с крестообразной телевизионной антенной над шиферной крышей, ответил с некоторым недоумением в голосе:
– Да, наше прежнее место. Но ведь еще в прошлый мой приезд оно пустовало. Кто здесь терема такие воздвиг?
– Зырянова сын. Вона где сруб наш…
Не успела Анна Анисимовна это досказать, как из окна выглянул Тимофей Зырянов, такой же, как и отец, горбоносый, узколицый. Обтирая мохнатым полотенцем распаренный то ли после бани, то ли от чаепития лоб со слипшимися язычками темных волос, он недовольно посмотрел на Анну Анисимовну:
– Ты чего болтаешься здеся, старая, и каркаешь?
Осекся, замолчал, заметив Степана, стоявшего чуть поодаль, втянул голову в комнату. Но окно не прикрыл и глаз с улицы не спускал.
– Эх, Тимоша, Тимоша, – покачал головой Степан, приближаясь к окну. – Разве ж так встречают бывших соседей? Пригласил бы в свои хоромы, тем более, что они на нашем срубе воздвигнуты.
– Сруб за деньги куплен, – ощерился Тимофей. – Не пожалел бы тятя ее, ты бы в своей столице с голоду сдох.
– Удивительно, как не меняются люди! – сказал Степан, рассматривая лицо Тимофея. – Помню, как в шестом классе учительница физики Агния Ефимовна попросила Тимошу Зырянова рассказать о центре тяжести. А Тимоша уставился на картинку в учебнике и бубнит: «Два мужика тащат котел… два мужика тащат…» Агния Ефимовна к нему с вопросом: «Ну и где же тут центр тяжести?» Тимоша брякнул: «А в котле». Хохотала потом вся школа! Вижу, с тех пор Тимоша нисколько не поумнел.
