Текст книги "Билет на проходящий"
Автор книги: Ильдус Закиров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
– Спасать людей – мой врачебный долг, – сухо ответил Степан. – Этим я занимаюсь на службе каждый день и не люблю благодарностей в такой форме. А что касается остального, Аристарх Петрович, объясняйтесь с мамой. Она здесь хозяйка.
– А чё со мной-то? – вскинулась Анна Анисимовна, отступив от Зырянова, повернув голову к сыну. – Не надо мне его добра, пущай грузит обратно! Пущай третий дом в Марьяновке ставит!
Зырянов повернулся к ней, обеими руками рванул ворот стеганки. Казалось, посыплются пуговицы. Нет, не посыпались, были пришиты крепко.
– Да что я, ворованное привез?! И за лес, и за транспорт уплачено. Вот квитанция, Анна!
Анна Анисимовна, всколыхнувшись от всех былых обид, сорвала с головы черный платок:
– Не надо мне твоего, не позарюсь на дармовое! Забирай!
Сыновья Зырянова стояли в кузове машины мрачные, отводили глаза. Было видно, что им не нравится затея отца, но, привыкшие сызмала подчиняться его воле, Тимофей, Денис и Иннокентий молчали.
– Не заберу! – упрямо нагнул голову Аристарх Петрович. – Не ворованное привез. Прощевайте, Степан Архипович!
Зырянов резким движением поднялся в кабину, глянув напоследок на Степана; выстрелила дверца, и машина с прицепом пошла в Марьяновку.
– Ишь ты, подмазывается, как Степка мой дохтуром стал, – сказала Анна Анисимовна, сердито провожая взглядом машину. – Не заберешь, дак все бревна с горы к Селиванке спущу.
Когда поднялись на пригорок, не смогли миновать лежащих высокой плотной кучей сосновых бревен, остановились.
– Мама, может, сейчас и начнем катать их к речке? – с улыбкой спросил Степан, тронув рукой остро пахнущую тонкую кору.
Анна Анисимовна молчала, засмотревшись на бревна. Лежали они, как на подбор, – ядреные, ровные, прямые. Местами, там, где выпала коричневая кора, проступала на бревнах влажная сахарная белизна. Нисколько не уступали они соснам, которые здесь же при жизни Архипа Герасимова были уложены в сруб.
– Точно, из Абатур сосны, с того же места, откудова мы их с отцом возили, – сказала Анна Анисимовна, присев на корточки около штабеля. – Ладно уж, Степка, пущай лежат. Видать, заела совесть Аристарха, сквитаться за сруб, что он у меня силком отымал, ему вздумалось.
Перед вечером, когда от избы по пригорку начала понемногу тянуться косая тень, Анна Анисимовна пошла провожать сына. Дойдя с ним до лесного изгиба, где проселочная дорога сворачивала на станцию, остановилась, вздохнула прерывисто:
– Шагай уж отсюдова один. Не то тяжко мне будет глядеть, как тебя поезд дальний увозит…
Недалеко по рыжей насыпи пронесся товарняк, прошивая тишину перестуком колес. И после того, как умчался состав, груженный каменным углем, цементом, оранжевыми тракторами и вишневыми легковушками, еще какие-то секунды подрагивали рельсы и шпалы.
– До свидания, мама. Спасибо тебе за все, – Степан поднял с придорожной травы туго набитый кожаный чемодан. – Не беспокойся, завтра вечером буду на месте. Прямо с вокзала дам тебе телеграмму.
Анна Анисимовна оглядела сына, украдкой перекрестила его и улыбнулась через силу:
– Иди. Чай, не последний раз видимся…
Повернулась в сторону Марьяновки, и тут брови ее дрогнули. Анна Анисимовна подалась к Степану:
– Гляди-ка, кто сюда идет!
Степан остановился, удивленный, опустил чемодан на траву. По краю дороги, почти касаясь плечом иголок тесно выстроившихся сосен, шла Настя. Степан смотрел на нее с недоумением. Он уже простился с Настей, перед отъездом больше часа в ее комнате пробыл. Почему же она идет за ним?
– Видать, провожать тебя захотела, – сказала Анна Анисимовна скороговоркой, горя любопытством. – Ты уж не кори ее, Степка. Пущай идет: дорога просторная.
Настя остановилась в нескольких шагах от Анны Анисимовны и Степана, негромко поздоровалась.
– Тебе, поди, тоже на станцию? – спросила Анна Анисимовна, разглядывая ее пристально.
– На станцию. Расписание нужно посмотреть.
Настя стояла, освещенная предвечерним солнцем, в белой, гладко выглаженной кофточке, в темной юбке, перехваченной по талии широким блестящим ремнем, с рябиновой веточкой в руке.
– Куда едешь-то, не в Москву? – Анну Анисимовну все больше и больше брал интерес.
– Нет, мне недалеко…
Настя опустила глаза, начала чертить туфелькой по траве. Но быстро заметила Анна Анисимовна, как она украдкой бросает на Степана взгляды, как занимаются жаром Настины щеки.
Неудобно, видимо, стало Насте стоять вот так, нежданной-незваной, она покраснела еще больше, сказала тихо: «До свидания», и все по тому же краю дороги медленно пошла вперед.
– Настенька, куда же ты, вместе пойдем! – крикнул Степан весело, поднимая чемодан.
Настя повернулась к нему, остановилась, и лицо ее засветилось улыбкой, доверчивой, ласковой.
Анна Анисимовна стояла на дороге, напряженно глядя то на сына, то на учительницу.
– Всего хорошего тебе, мама! – помахал ей Степан рукой.
– Погоди!
Анна Анисимовна сорвалась с места, догнала сына:
– Пойду, до поезда тебя провожу!
– Шла бы ты домой, – принялся уговаривать ее Степан. – Устанешь.
– Не устану. Дорога привычная.
Анна Анисимовна бойко зашагала по твердому, растрескавшемуся от жары проселку.
– Ты чё сторонкой-то идешь? – окликнула она через минуту Настю подобревшим голосом. – Подходи сюда, вместе-то, чай, веселее.
Настя смущенно и обрадованно шагнула к ней.
И они пошли по проселку втроем – Анна Анисимовна, Степан и Настя.
– Вы, наверное, устали, – встревожилась Настя, глядя на молчаливого Степана, на оттянувший его руку чемодан. – Дайте я понесу.
– Нет, он легкий, как… лукошко, – улыбнулся Степан, перекладывая чемодан в правую руку. – Но если уж хочешь, давай вместе…
Степан и Настя несли чемодан, продев пальцы под боковые поперечные ремни. Шагали они ровно, в ногу. Настя размахивала веткой и что-то тихо напевала.
Анна Анисимовна шла чуть позади и с недовольным видом косилась на скрипевший между сыном и Настей желтый кожаный чемодан. «Выдумали тоже! Чем эдак людей смешить, проще по очереди нести», – захотела поворчать. Но тут вспомнила, как она сама еще до замужества вот так же носила вместе с Архипом Герасимовым с Селиванки ведро, наполненное водой (нарочно коромысло не брала!), и затаенная, грустная улыбка тронула ее сухие обветренные губы.
Анна Анисимовна неторопливо, обстоятельно разглядывала сына и Настю, сравнивала их… Издавна нравились ей девушки рослые, грудастые, ширококостные, которые почти с одинаковой ловкостью и легкостью крошили капусту на засол и рушили колуном здоровенные сосновые чурки. А тут смотрела – Степану она чуть повыше плеча, ладони узкие, шея хрупкая… Но, странное дело, не могла оторвать глаз от нее Анна Анисимовна. Все в Насте: и стройные загорелые ноги под короткой, выше колен, юбкой, и затянутая ремнем узкая талия, и вздернутый, в редких золотистых веснушках нос, и маленькие, без сережек, уши – начало казаться ей ладным, аккуратным.
Было что-то трогательное в том, как Настя несла чемодан. Когда уставала рука, она, молча улыбнувшись Степану, ловко продевала под ремень другую и, не выпуская чемодана, стремительно переходила на противоположную сторону дороги. При этом не забывала перекинуть в свободную руку рябиновую веточку.
«Верткая, – отметила про себя Анна Анисимовна. – Другая бы ставила чемодан, опосля уж меняла руку». Погладила ладонью Настину кофточку:
– Будя тебе, дай-ка я возьму!
Настя обернулась, глаза ее были радостно-тревожны.
– Не устала я, тетя Аня, нисколечко не устала!
И еще крепче сжала красными от натуги пальцами чемоданный ремень.
– Степка, куда эдак несетесь-то? – не выдержала Анна Анисимовна. – Присядьте, передохните на травке.
Степан вопросительно посмотрел на Настю:
– Как, сядем?
Настя быстро-быстро замотала головой:
– Не надо, близко уж осталось. Вдруг на поезд опоздаете!
«Любит она Степку, шибко любит», – рассудила Анна Анисимовна. И завздыхала, сама не зная почему.
ГЛАВА 11
– Ан-на! – раздался с улицы простуженный, врастяжку, бригадирский голос. – На вы-ход!
Вслед за этим заплясал дробный стукот по раме.
– Носит его нелегкая в эдакую-то мокрень, – с досадой проворчала Анна Анисимовна, нехотя поднимаясь из-за расшумевшегося самовара.
Прошелестев к окну в мягких войлочных тапках, она отдернула тюлевую штору и толкнула к улице обе створки со сплошь запотевшими стеклами.
– Утро доброе, Анна! Хорошо ли выспалась?
Федор Семенович возвышался на Буяне в полуметре от окна – в застегнутой до горла мокрой брезентовке и порыжевшей кожаной фуражке.
– Доброго здоровьица, Федорка, – Анна Анисимовна согнала с лица досаду. – Дай бог помощи в хлопотах твоих.
– Дождешься подмоги от твоего бога! – помрачнел сразу Федор Семенович. – Ночью опять как из ведра лило. И сейчас не перестает. Вот и жилься, заготовляй тут корма. Посмотри, как развезло кругом.
От накатившего грома, казалось, зашевелились травы на пригорке, вздрогнули привезенные Аристархом Зыряновым, омытые дождем сосновые бревна.
– Льет, Федорка, льет, – пропела Анна Анисимовна, когда прошел гром, ласково глянув из окна на низко нависшие тучи, которые густели, набухали, готовясь послать на смену моросящему проливной дождь. – К добру это, раздолье теперича хлебам. И чё ты поднялся в эдакую рань, носишься, будто оглашенный? Другие мужики, поди, на койках со своими половинами ишо нежатся. В дождь и поспать.
– Неправильно мыслишь, – проговорил Федор Семенович, нетерпеливо перебирая поводок Буяна. – До обнимок ли сейчас? Клевера перестаивают, силосовать скорее надо. Народ уж проснулся: коней запрягают, тракторы заводят. И тебе надобно одеться понадежней, вилы с собой захватить. На силосной яме работать будешь. Проморгаем время, не навалимся на травы миром, побуреет все, осыпется…
Анна Анисимовна всплеснула руками:
– В эдакое-то ненастье робить? Нитки сухой не останется, от простуды сляжешь. И не совестно тебе, Семеныч, старушку шестидесятилетнюю, пензионерку, понукать? Захвораю, кто выхаживать-то меня станет? Молодых полно, наряжай их.
Анна Анисимовна потянулась к створкам, собираясь закрыть окно, но бригадир с той стороны успел схватить створки ручищами:
– Погоди, Анна, не суетись. Ты вот на молодежь киваешь. А много ли их, молодых, в Марьяновке? Кто есть, те на ферме да механизаторами. Кого на силосную яму звать-то посоветуешь?
– Некогда мне советами заниматься, – отрезала Анна Анисимовна, – самовар остывает. Не уговаривай даже, силосовать сёдня не пойду.
– Дело хозяйское, – нахмурился Федор Семенович, отпуская створки. – Обойдемся как-нибудь и без тебя. Но учти: без корма останется твоя корова.
И, видимо, для пущего устрашения добавил услышанные на совещании или вычитанные в газетах, непривычные в его лексиконе слова:
– Колхозным богатством имеют право пользоваться только честные труженики, каждодневно идущие на поля и фермы. Пора бы уж это тебе понять и сделать соответствующие выводы.
– Это я-то лодырничаю? – возмутилась Анна Анисимовна. – Рази ты уже забыл, как я весь сенокос, покуда не задождило, травы колхозные ворошила? А Степкин пай куда денешь? Неделю целую косил наравне с мужиками, полнущие руки волдырей насадил. Не-ет, без корма мою скотину не оставишь, отдашь заработанное!
Федор Семенович устало нагнулся над седлом:
– Не расстраивайся, получишь, получишь заработанное, – сказал примирительно, посидев так с минуту. – Измотался я, Анна, во сне даже чертовы травы в душу лезут. Жалко их, скота в бригаде вон как много.
– Много, много, Федорка, – закивала Анна Анисимовна, глядя на бригадира. – Знаю, тяжко тебе достается. Пошла бы на силосную яму, сырости не страшуся, только огурцы у меня пропадут. Ты уж не кори, схожу сёдня на станцию. А завтра с утра пораньше без твоего зова сама на луг прибегу.
– Так бы сразу и говорила. Ладно, поехал я.
– А чай пить не зайдешь? – заторопилась Анна Анисимовна. – Самовар у меня на столе, ишо не остыл.
Но Федор Семенович только рукой махнул. Надвинул на брови мокрую кожаную фуражку и нажал стременами на бока Буяна. Лошадь вздрогнула, круто повернулась и понесла бригадира вниз, к мосту.
Анна Анисимовна постояла еще немного у раскрытого окна, глядя на взмокшие крыши Марьяновки, потом с силой припечатала створки.
Вышла она из избы, распаренная от самоварного чая, в сером плаще с косыми карманами, в черных резиновых сапогах и зеленом шерстяном платке. С двумя плетеными лукошками, она пробралась по отсыревшей тропинке к грядкам.
Глаза Анны Анисимовны разгорелись: огурцы – и продолговатые, и пузатенькие, но все, как на подбор, молодые, с тонкой пупырчатой кожурой, улеглись по всей длине грядок в освещении ярко-желтых цветочков. Она начала срывать их и бросать в лукошки с радостной торопливостью, мысленно прикидывая, сколько за них запросит. Заполнив за полчаса два больших лукошка, килограммов на шесть каждое, Анна Анисимовна выпрямилась. И тут взгляд ее остановился на заборе, который тянулся в нескольких шагах от грядок. С серых морщинистых жердей горошинами свесились прозрачные дождевые капли.
За забором чернозем застилала густая ботва. Кустики картофеля беспорядочно навалились друг на друга. Между ботвой всюду повылезли лебеда, полынь, хвощ, рослые, будто перелесок над лугом.
Анна Анисимовна перевела глаза на школу. В крайнем окне неподвижно белела задернутая штора.
«И куда она запропастилась! – подумала Анна Анисимовна с досадой. – Картошка не окучена, не прополота. Опосля кажного дождя сорняки пуще разрастаются. Приедет вот, полынник один тама будет…»
Настю она не видела уже целый месяц. Почти с того самого вечера, когда проводила Степана. Вернулись с Настей со станции вместе, а на другой день на двери школы появился замок. И все еще он висит. «Може, к Степке поехала?» – заволновалась Анна Анисимовна от неожиданно пришедшего предположения.
Задумалась, щуря глаза, припоминая выражение лица и поведение Насти на перроне во время проводов Степана. Пока ждали поезд, стояла она в сторонке, уставившись на расписание, казалось, даже дышать перестала. Отошла от расписания уже тогда, когда Степан поднялся в вагон скорого и высунулся из окна с полуопущенным стеклом. Остановилась Настя шагах в пяти от вагона, покусывая губы и теребя в руках купленную тут же, в киоске, газету. А когда поезд неслышно поплыл вперед, сорвалась с места, будто от внезапно навалившегося ветра, и глядела, глядела, пока последний вагон не выскользнул из глаз…
Анна Анисимовна вздохнула: дите еще совсем, даром что учительница. И попрощаться-то с ним толком не сумела. Разве такая посмеет пуститься в дальнюю дорогу, в незнакомый город? И не было похоже, чтобы Степан позвал ее к себе. Разговаривал он с Настей мало и то шутками. Хотя… кто их, нынешних, знает! Может, притворялась учительница при ней, а сама со Степаном заранее обо всем договорилась. Ни с того ни с сего не догнала бы она тогда на станционной дороге.
«А, пущай сами разбираются! – махнула рукой Анна Анисимовна. – Не маленькие уж, и грамотные оба».
Она подхватила отяжелевшие лукошки и пошла тропинкой к избе. Перед тем, как войти через калитку во двор, оглянулась на крышу над ним. Полуистлевшие однорядные доски там набухли от дождей, и вдоль и поперек, бородавками засели на них ржавые лишаи.
Во дворе Анна Анисимовна расстроилась еще больше: над головой сверкали щели, сквозь них и теперь, после дождя, тягуче падали капли. Деревянные козлы вымокли, отсырели и дрова в поленницах. Совсем бесприютно станет во дворе, когда наступит осень и зарядят нудные, на целые сутки, холодные дожди.
«Надобно доставать тес, нанять двух-трех мужиков, чтобы покрыли крышу», – с этими мыслями Анна Анисимовна вышла на улицу, закрыла ворота на замок и пошла мимо плетня, мимо безмолвной школы к станции.
Небо было хмарное, как поздней осенью. Пригорок, казалось, промок насквозь, трава на нем под резиновыми сапогами скрипела. И проселок выкупало так, что зеркальцами засверкали лужи.
Анна Анисимовна вышла на тропку, тянущуюся по обочине проселка, которую обрамляли редкие белесые травинки. Здесь тоже ступать было неудобно, сапоги скользили, как бы пытаясь затащить хозяйку в кюветик с желтоватой дождевой водой. Но Анна Анисимовна не хмурилась, не ворчала, а смотрела вокруг с удовольствием. «Напилась земля дождичка, добрая уродится нонче картошка, – радовалась, чертя сапогами полоски на глинистой тропке. – И хлеба вона подтянулись, да помолодели. Недельки через полторы вовсю станут жать рожь, ежели заведрит».
Дорога пошла серединой клеверного поля. Тропинка здесь кончалась, и Анна Анисимовна свернула в тучный, по колено, травостой. Шагала по нему, путая ноги в стеблях, приминая к земле алые влажные шарики.
Сапоги сразу заблестели, очистившись от дорожной глины, сквозь резиновые голенища обдавало холодком.
Выбравшись на стриженую площадь, Анна Анисимовна увидела недалеко прицепленный к трактору долговязый агрегатик, который споро шел вдоль ало-зеленой кромки клевера. Рядом двигался другой трактор, тоже «Беларусь», с тележкой на резиновых колесах, из хобота агрегата в тележку ливнем лилась измельченная трава. «С вилами делать тута нече, – мысленно заспорила Анна Анисимовна с бригадиром Байдиным. – Машины хорошо управляются. И трахтористам дождь нипочем, в кабинках сидят. Пошто звать-то меня было ни свет ни заря, вилами воду небесную грести?»
По клеверной стерне шагалось легко. Все глуше становился за спиной Анны Анисимовны однозвучный, как говор Селиванки под мостом, машинный гул. Близко, за песчаной насыпью, показалась станция с розовым кругляшом водокачки, белым зданием вокзала и приземистыми, почерневшими еще в давние времена от паровозных дымов деревянными домами.
Анна Анисимовна смотрела на станцию ласково, по-родственному. Сколько она исходила по ее улицам с бидончиками и плетенками после того, как перебралась жить на пригорок! Не то что ребятишки, бабы и мужики, каждая тамошняя собака ее знает. Даже самые злые кобели не гремят цепями и не заливаются хриплым лаем, как бывало на первых порах, а только скулят, выглядывая из щелей в воротах, когда она проходит кривыми станционными переулками.
Анна Анисимовна любовно осмотрела жавшиеся друг к другу огурцы в лукошках: «По два с полтиной за кило запрошу. Теперича спрос на них агромадный, торговаться не станут поездные. Разберут мигом, вона огурчики какие славные».
ГЛАВА 12
Ветер неистово рвал тучи над Марьяновкой, как хозяйки разрывают слежавшуюся овечью шерсть, метал и разбрасывал их. По всему небу бежали голубые трещинки. Они ширились, тесня остатки туч к горизонту. Солнце будто решило отплатить за все дождливые дни – вторая половина августа началась тридцатиградусной жарой. Дороги, травянистые лога, пригорки, крыши домов просохли за день-два. В огородах влага держалась дольше, схоронившись под тенистой картофельной и огуречной ботвой.
Анна Анисимовна возилась с тяпкой за плетнем: принялась заново окучивать картошку. Выходила в огород, как только возвращалась со станции. Терпеливо подгребала чернозем под каждый куст. Не прошло и недели, как по всем рядкам кусты выстроились словно букетики – ровные, с белыми и фиолетовыми звездочками на макушках.
А за забором, на школьной половине, вид стал неописуемо унылым и сиротливым. После дождей сорняки разгулялись по всем ложбинкам, полынь и лебеда вымахали раза в три выше ботвы. «Вота как обернулось! – думала Анна Анисимовна, поджимая губы, стоя у забора с полукруглой, насаженной на березовый черенок тяпкой. – Готовенькое отобрали, а до чего картошку довели? Впору тама ребятишкам в полыннике в кошку-мышку играть». И нетерпеливо поглядывала на мост через Селиванку: не появится ли на своей голубой машине председатель Соловаров? Уж как хотелось Анне Анисимовне встретиться с ним здесь, у плетня, повернуть его к школьному огороду и сказать с усмешкой: «Наряжай сюды, председатель, силосный комбайн, вишь, добра-то сколькуще».
Проходили дни, а на пригорок никто так и не поднялся. «Чё это я топчусь-то! – принялась Анна Анисимовна ругать себя. – Земля мне не чужая, пропадет картошка вовсе. Пойду!»
Она решительно перелезла через забор и принялась проворно рубить хвощ, полынь, лебеду, которые тесно, по-родственному перемешались. Досталось и тяпке изрядно. Анна Анисимовна раза четыре сходила в Марьяновку, в бригадную кузницу, снова и снова затачивала тяпку на наждаке, пока управилась с сорняками. Школьный участок преобразился: по всей его шири стлалась ровная чистая зелень ботвы, кустики, прибранные, причесанные, потянулись вверх.
Анна Анисимовна окучивала последние рядки на дальнем конце огорода, когда за плетнем зашелестела трава и послышалось знакомо-звонкое и радостное:
– Здравствуйте, тетя Аня.
Анна Анисимовна медленно, недоверчиво подняла вспотевшее лицо: за плетнем, в нескольких шагах от нее, стояла Настя – простоволосая, в ситцевом платье в полосочку с короткими рукавами. И так к лицу было ей дешевенькое платье, так доверчиво и радостно светились Настины глаза, что Анна Анисимовна торопливо выпустила из рук тяпку и с ответной улыбкой пошла навстречу. Но тут заметила Настины руки – узкие, загорелые, с розовыми ногтями, перевела после этого взгляд на свои – бугристые, с засохшими пятнами земли, в царапинах и ссадинах, и нахмурилась сразу.
– Здорово, здорово, – ответила ворчливо, нагибаясь за тяпкой. – Шибко долго гуляла, пропадала картошка без ухода-то.
– Так уж вышло, тетя Аня, к родственникам ездила, – сказала Настя виновато, пряча руки за спиной.
Потом Настя перегнулась через плетень, попросила:
– Дайте мне тяпку, а вы отдохните.
– Опосля времени явилась, девка. Зараньше надобно было браться.
Анна Анисимовна повернулась к Насте спиной и сердито затюкала тяпкой, рубя остатки лебеды и разбрызгивая чернозем. Когда холмик земли вырос под последним кустиком картофеля, она выпрямилась. Настя стояла на том же месте, прижавшись животом к плетню.
– Стой, стой, – усмехнулась Анна Анисимовна. – Эдакое уж время настало: девки развлекаются, а старушки урожай ростят.
Она перелезла с тяпкой через забор и пошла к избе, ступая по узенькой тропинке, извивающейся между картофельной ботвой и грядками.
– Тетя Аня… – позвала негромко Настя.
Анна Анисимовна уходила все дальше.
– Тетя Аня! – крикнула Настя, сжав руками коричневую кромку плетня.
Анна Анисимовна, сняв с плеча тяпку, вошла через калитку во двор. На Настю она так и не оглянулась.
Поднимаясь по скрипучему, чуть наслеженному крыльцу в сени, Анна Анисимовна увидела продетую в железную скобу на двери, сложенную вдвое лиловую бумагу. «Зинаида, видать, приходила», – тут же возникла у нее догадка. Зинаида, марьяновская почтальонша, облюбовала ту скобу давно и, не тратя времени на поиски хозяйки избы, оставляла в ней то письмо, то открытку, то соцстраховские и иные квитанции.
Анна Анисимовна остановилась, напряженно разглядывая чуть помятую бумагу, думая, какие же – добрые или худые – вести принесла она. Оттягивая время, стащила с ног кирзовые сапоги, переставила на другую ступеньку крыльца серый потускневший тазик с мочалом и тряпками. Только после этого притронулась к скобе. Вытаскивала бумагу медленно, осторожно, будто бы она была на клею и могла порваться. Развернула ее и, приглядевшись, чуть не присела от внезапной радости: телеграмма от сына, из Москвы!
Телеграмма была короткая – всего три машинописных строки на узких белых полосочках. Но Анна Анисимовна читала ее медленно, повторяя вслух каждое слово:
«Ма-ма вы-ез-жай… трид… трид-ца-то-го Мо-скву ве-чер-ним по-ездом встреч… встре-чу на вок-за-ле… Сте-пан»…
Не в силах унять волнение, схватившись рукой за сердце, Анна Анисимовна опустилась в бордовом своем платье на верхнюю ступеньку крыльца. Вот и сбылось то, о чем она мечтала тайно все эти годы!..
– Сыночек ты мой, родненький, спасибо тебе, век живи! – проговорила Анна Анисимовна, прижимая телеграмму к груди. – Поеду, поеду, как не поехать? Шибко охота мне с тобой по столице походить, на улицы, дома поглядеть. Тогда уж и помирать не жалко…
Еще раз перечитав телеграмму, Анна Анисимовна встала с крыльца и неторопливо, с высоко поднятой головой проплыла через сени в избу. Там, переставляя без надобности вещи на столе, гремя посудой на кухне, размышляла, что возьмет с собой в Москву. Одежду, конечно, подходящую, Степаном привезенную. Гостинцы деревенские: огурцы, мед, шанежки картофельные, малиновое и брусничное варенье, пирог с рябиной да с калиной… Сын, поди, соскучился по ним. Вздохнула успокоенно: успеет еще приготовить, до тридцатого еще почти целая неделя.
Чем больше думала Анна Анисимовна о предстоящей поездке, тем сильнее брало ее сомнение: так ли она поняла смысл телеграммы, не напутать бы чего. Тридцатого выезжать, может, не в августе, а в сентябре? А вдруг разминутся они со Степаном на московском вокзале, как она его потом найдет? Людей-то в Москве – тьма-тьмущая, недолго и заблудиться. И хватит ли у нее денег на дорогу? Ехать-то на поезде больше суток, билет на поезд, она это знала, по-разному стоит.
Разволновалась Анна Анисимовна так, что голова у нее пошла кру́гом. Надо было с кем-то из сведущих людей, бывалых, посоветоваться. Но с кем? Редко кто выезжает из Марьяновки в дальние города. А в Москве, кажется, никто не бывал. Может, к Настасье, учительнице, сходить? Анна Анисимовна, обрадовавшись этой мысли, посмотрела из окна на школу: к ней, только к ней. Грамотная, месяц целый ее не было, поездила, небось растолкует, что к чему. Рассудила также, что Насте самой очень захочется поглядеть на телеграмму…
В сумерки Анна Анисимовна, закончив все дела во дворе, вышла из ворот на улицу – в васильковом платье, в туфлях с «молниями», в нейлоновой косынке. В руке она несла литровую стеклянную банку, покрытую марлей. Размахивала рукой без боязни, потому что в банке было не молоко, а густая, из погреба, сметана.
«Тама она, в своей комнатке, – определила Анна Анисимовна, глядя на освещенное крайнее окно. – Книжки, поди, читает али ужин готовит. Спать-то ишо рано, а молоденьким и вовсе».
Во дворе школы Анна Анисимовна увидела, как и весной, стоявшую на траве долговязую классную доску. В сенях так же остро пахло сосновым настоем. Свежий тес белел в темноте, как простыня. Около двери, ведущей в коридор, Анна Анисимовна зацепилась ногой за что-то выпуклое, металлическое. От неожиданности, звона и громыхания, наполнившего темные сени, она качнулась так, что ударилась плечом о дверь и едва не выронила из рук банку со сметаной.
– Господи, пустое-то ведро куда поставила – у самого порожка! – проворчала, придя в себя. – А лампочку здеся пошто не привернуть? В лавке за двугривенник ее продают, сходила бы, купила. Ох, жить-то ишо не умеет…
Когда Анна Анисимовна открыла дверь и ступила в коридор, недовольство у нее стало проходить. Здесь было светло, под потолком горели две большие лампочки. Коричневый пол в коридоре, без единой соринки, блестел, будто начищенный кремом. «Сама, видать, помыла. Дарья, школьная уборщица, ведро в сенях не оставила бы. Погоди-ка, поют где-то…»
Анна Анисимовна остановилась, прислушалась, глядя на дощатую дверь в конце коридора. Песня шла оттуда, грустная, протяжная. «По радио передают. Хотя, кажись, нет, на гармошке бы играли, ежели по радио. Не Настасья ли сама сердце отводит? Голосок-то вроде похожий».
Песня ширилась, крепчала, и слова уже можно было разобрать. Анна Анисимовна слушала ее, затаив дыхание, не шевелясь, чтобы ненароком не заскрипеть половицами…
Вспо-омни, мой ненагля-ядный, как тебя я встреча-ала-аа,
Мне казалось, что сча-астье-е – это ты, до-орого-о-ой.
Все, как лу-учшему дру-угу, я тебе доверя-яла-а-а,
Почему же сего-одня ты прошел стороно-о-ой?
Анна Анисимовна узнала песню: слышала ее несколько раз по радио из Москвы. Но такого волнения, которое охватило ее теперь, испытывать ей еще не приходилось. С щемящим сердцем думала она о прожитом, о невозвратной молодости и еще о том, что каждая русская баба веки-вечные ждет счастья…
А песня все лилась и лилась из-за дощатой двери, и в ней боролись надежда и отчаяние, как одуванчик с ветром.
Никому не пове-ерю, что другую ты лю-юби-ишь,
Приходи на свида-анье-е, ты меня не трево-ожь.
Неужель в моем се-ердце огонечек поту-уши-ишь,
Неужели тропи-инку-у ты ко мне не найдешь?
Не утерпев, Анна Анисимовна двинулась в конец коридора и потянула Дверь на себя. Скрип сразу оборвал песню, Настя Макарова – в коротеньком халатике, босоногая, с опечаленными глазами – убрала с лица ладони и поспешно встала из-за стола.
– Тетя Аня, вы?
– А то кто же, рази не узнаешь? – сказала Анна Анисимовна с улыбкой. – Слушала я, как ты поешь. Складно у тебя выходит, душевно, прямо будто у Зыкиной Людмилы.
От неторопливого голоса, от улыбки Анны Анисимовны у Насти вспыхнули щеки и засияли глаза. Она кинулась к столу, вытащила из-под него табуретку.
– Что же вы стоите, тетя Аня? Проходите, пожалуйста, садитесь!
Увидев, что Анна Анисимовна снимает туфли, Настя заторопилась к ней с домашними тапочками в руке:
– Наденьте. А то загрязнятся ноги у вас.
– Не горе, – небрежно сказала Анна Анисимовна, шествуя к столу в коричневых чулках, держа банку на ладони. – Пыль – не сало, стряхнешь – отстала. А тапки твои не налезут, ноги-то у меня большущие, на мужицкий лад выросли.
Перед тем, как опуститься на табуретку, посмотрела на пустые стаканы и перевернутую кверху дном алюминиевую кастрюльку на подоконнике.
– Не варила сёдня? – повернулась к Насте. – Поди, целый день не евшая?
– Ела я, тетя Аня, ела. Посмотрите, – Настя раскрыла дверцу тумбочки, – есть у меня и батон, и сахар, и масло сливочное.
– Масло да батон – рази это еда? На-ка, возьми сметанки, свеженькая. В прохладное место поставь, а то может прокиснуть.
Настя, смутившись, поставила банку со сметаной на подоконник и сразу начала рыться в белой треугольной сумочке, лежащей на столе. Вытащила хрустящую рублевку и еще горсть мелочи.
– Убери, не за деньги даю! – сказала Анна Анисимовна, сердито отводя Настану руку. – Радость у меня сёдня. Погляди-ка вот…
Протянула телеграмму, которую нащупывала нетерпеливо в боковом кармане платья с той минуты, как села на табуретку.
Настя поспешно высыпала деньги на стол. Взяла телеграмму осторожно, обеими руками. Прочитала ее, как показалось Анне Анисимовне, очень уж быстро, не поняв как следует смысла. Но, когда Настя повернулась, чтобы отдать телеграмму, Анна Анисимовна заметила, как сильно горит лицо учительницы и как неспокойно ходят груди ее под шершавой материей халата.
– Как вам будет хорошо, тетя Аня, с сыном встретитесь, по Москве вместе с ним поездите, в театрах побываете. Может, и не захочется вам возвращаться оттуда в Марьяновку.
