Текст книги "Билет на проходящий"
Автор книги: Ильдус Закиров
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)
Сказала Настя это звонко, с улыбкой. Но улыбка вышла какая-то неловкая, натянутая, словно учительница извинялась перед Анной Анисимовной.
– Не пишет тебе Степка? – спросила Анна Анисимовна, пристально наблюдая за ней.
– Нет…
Настя отвела глаза в сторону, поежилась, хотя в комнате было не холодно, потуже затянула пояс на халатике.
Понаблюдав еще за притихшей Настей, обстоятельно осмотрев вещи в комнате, которых, как и тогда, весной, было немного, Анна Анисимовна поднялась с табуретки:
– Пришла я в гости тебя звать. Ты ить ишо в избе у меня не бывала, а живем уж суседями второй год. Нехорошо эдак-то. Айда, собирайся.
Настя недоверчиво подняла глаза: она никак не ожидала такого приглашения. Убедившись, что Анна Анисимовна не шутит, ждет ее, спросила с плохо скрытой радостью:
– А не поздно, тетя Аня? Неудобно вас беспокоить…
Анна Анисимовна неторопливо отогнула рукав платья – на запястье у нее блеснули круглые, с золотистым ободком, часы:
– Время как раз для чаепития. Ишо только без четверти одиннадцать. Айда, Настасья, собирайся.
На улице было тепло и тихо. Темно-голубое небо густо усеяли звезды. Чуть поодаль от пригорка загляделась на сверкающую гладь Селиванки, будто в зеркало, полная луна. Она так щедро посеребрила августовский вечер, что под ногами виднелась каждая травинка.
По ту сторону от школы, в логу, слышалось, как тяжело подпрыгивают, фыркая и гремя плоскими железными колоколиками, выпущенные на ночь стреноженные лошади и как покрикивает на них, надсадно кашляя, напрягая прокуренные легкие, конюх Савелий Леонтьев. А за речкой, в Марьяновке, раздавался тягучий, с ленцой, непривычный здешним людям говор приехавших на жатву студентов.
Настя, запрокинув голову, посмотрела на звезды, на луну, сказала негромко, волнуясь:
– Вечер-то какой светлый. Так бы вот всегда…
Около ворот Анна Анисимовна показала на валок черной затхлой травы:
– Степка тута литовку направлял, когда в первый день на покос выходил.
Настя, в тонком белом свитере, в серой юбке с полосками, сидела в горнице за столом, лицом к портрету Степана. Глядела она на портрет украдкой, урывками, но Анна Анисимовна, снуя между кухней и горницей, успевала замечать в ее глазах и невысказанную печаль, и ожидание чего-то хорошего, радостного…
На столе среди цветастых чашек, тарелок с мелко нарезанными огурцами, медом, ломтиками хлеба, пирожками – мясными, капустными, морковными – шумел электрический самовар. Анна Анисимовна уселась рядом с Настей, тоже лицом к Степанову портрету, сказала с радушной улыбкой:
– Кушай. Не стесняйся, бери, чё тебе нравится.
Сама сразу взяла длинный ломтик домашнего хлеба, подцепила вилкой картофелину. Настя, помедлив немного, тоже потянулась к картошке.
Анна Анисимовна одобрительно глянула на нее, налила из глиняного кувшинчика полный стакан молока и придвинула его к Насте:
– Займись-ка. Летняя картошка с молочком шибко вкусная бывает.
– Больше не надо, тетя Аня, – взмолилась Настя, когда спустя несколько минут к опустевшему наполовину стакану снова приблизился кувшинчик.
– Ладно, коли так, – согласилась Анна Анисимовна. – Давай, огурчиков поешь. Поди, нонче их ишо не пробовала.
– Пробовала, – улыбнулась Настя. – Недавно целую сетку покупала.
Анна Анисимовна небрежно повела рукой:
– Знаю я покупные. Бабы на базар переростки таскают, чтобы весили больше, а получше да посочнее на засол оставляют. А у меня, погляди, огурцы дак огурцы. Похрусти-ка.
– Очень вкусные, тетя Аня.
– А то как же! – подхватила Анна Анисимовна. – Сегодня с грядок нарвала. Пошто раньше-то не приходила? Угостила бы. Урожай нонче, слава богу, добрый, каждый день по полному лукошку собираю.
Анна Анисимовна с достоинством поджала губы и начала наливать в блюдце густой душистый чай.
– Месяц целый тебя не было видно. Поди, к родителям ездила?
– В Казахстане была. Там у меня дядя в совхозе живет.
– Окромя его у тебя никого рази нету?
Настя убрала со стола руки, сцепила их на коленях:
– Есть еще у меня тетя, в Пензе живет, – ответила застенчиво. – И к ней заезжала. Весело у них, ребятишек шестеро. Муж у нее инженер-конструктор, и сам детские колясочки для дома мастерит.
Анна Анисимовна не могла удержаться, спросила напрямик:
– Скажи-ка, много вас тама, в детдоме, было?
Настя не удивилась вопросу, только жар еще сильнее разлился по ее лицу и опустились ниже длинные темные ресницы.
– Трехэтажный дом занимали…
«Значится, правду сказывал тогда, на покосе, Кондратий: погибли ее родители». Анна Анисимовна представила мысленно высоченный дом, полный сирот, и ей сделалось жутко. Откуда их столько набралось? Ведь война-то кончилась уже давно и не у всех, наверное, родители в аварию автомобильную угодили.
– Вы не подумайте, что там плохо нам было, – торопливо, будто оправдываясь, сказала Настя. – Кормили нас, одевали, учили. И воспитатели попались хорошие. Я и сейчас с ними переписываюсь.
– Откудова уж хорошему быть! – вырвалось у Анны Анисимовны. – Рази детдомы могут родительское тепло заменить? Слава богу, хоть мой Степка и рос при нужде, однако ж крыша над его головой была своя, родная. В приют я его ни в жись, ни при какой напасти не отдала бы, пущай тама всего вдоволь.
Настя зашевелилась, перевела взгляд на дверь.
– Большое вам спасибо, тетя Аня, – сказала, поднимаясь из-за стола. – Засиделась я, пойду.
– Постой, – ухватила ее Анна Анисимовна за рукав. – Чё ты вздумала уходить на ночь глядя? Спи здеся, места в избе хватит. Лягешь вона на диван. Чай, одной-то в пустой школе наскучило уж.
Настя нерешительно стояла около стола, глядя на боковое окно горницы, из которого виднелось освещенное луной школьное здание. Заметно было, что ей самой не очень-то хотелось возвращаться туда, в комнату со скрипучей раскладушкой и тревожными ночными шорохами под полом и за стеной.
– Не ломай голову, худое тама не случится! – бойко проговорила Анна Анисимовна. – Свет ты потушила? Потушила. Дверь заперла на замок? Заперла. Ишо чё надобно?
И тут же распорядилась:
– Помоги-ка мне со стола убрать. Да свитерок побереги, вона на гвоздике передник мой висит, возьми.
Настя накинула передник, завязала тесемки на спине, поглядела на себя в зеркало и повеселела. Передник был клеенчатый, с розовыми цветами и очень шел ей.
Заметила это и Анна Анисимовна.
– Длинноват тебе, но сидит ладно, – сказала, осмотрев Настю. – Молодухой заправской стала, которых на порошках для стирки рисуют.
Они вместе отнесли на кухню посуду. Вместе полоскали тарелки и чашечки под рукомойником, налив в него остаток теплой воды из самовара. Когда вся посуда была уложена в шкафчик, прибитый к стене, когда, вымыв руки и потушив свет, вышли из кухни в горницу, Анна Анисимовна сказала негромко:
– Все ладно, только вот хозяйство остается без присмотра. Корову и овечек я, конечно, отведу к добрым знакомым в Марьяновку. На этот счет беспокойства у меня нету. Изба тоже никуда не денется, двери и ворота на замок закрою. Огород догляда требует. Огурцы покрупнее можно раньше в кадку собрать и засолить. А меньше нельзя трогать – им ишо расти да расти. Морковь ишо растет, капуста… Узнают угланы, что я уехала надолго, табуном полезут в огород: все посрывают, грядки перетопчут.
– Тетя Аня, – быстро отозвалась Настя, – присмотрю я за огородом. Мне ведь здесь рядом.
– Твоя подмога мне и надобна! – обрадовалась Анна Анисимовна. – Будет догляд, ребятишки не посмеют безобразничать. Сама понимаешь, от сына я быстро уехать не смогу. Може, месяц целый придется гостить. А тебе из школьного окошечка все видно.
Настя украдкой посмотрела на портрет Степана.
– Вы не тревожьтесь, тетя Аня, поезжайте спокойно, – сказала доверчиво. – Если надо будет… я вас и на станцию провожу.
– Ладно, опосля поговорим. Ложись, отдыхай.
Анна Анисимовна сняла с дивана шелковое покрывало, принесла простыню, коричневое шерстяное одеяло с белым олененком посередине, две подушки. Себе постелила на кровати.
– Ты не сиди, раздевайся, – сказала Насте, гася свет. – Смущаться тута некого. Какой сон увидишь, завтра расскажешь. Може, Степка тебе приснится. Нонче он весь отпуск на диване спал.
ГЛАВА 13
Солнце только-только поднялось над дальними лесами, еще чувствовалась оставшаяся с ночи свежесть, еще над Селиванкой, запутавшись в прибрежных ивах и ольхах, неподвижно висел туман, а Марьяновка уже ожила. Протяжно мычали коровы, звенели колокольчики на ременных ошейниках, слышался неторопливый говор вышедших из домов женщин и стариков.
Анна Анисимовна стояла у своих ворот наготове, с хворостиной в руке, поджидала стадо. Когда коровы наполнили пригорок топотом, когда пастух Никодим Ануфриев в том же отстиранном пиджаке, желтых сандалетах, но в кепке-восьмиклинке вместо соломенной шляпы поднял, приветствуя, жилистую руку, Анна Анисимовна открыла ворота и выпустила Милку и овец. Овцы – те сразу помчались к стаду и растворились в нем. А корова не отходила от хозяйки. Грустно глядела на нее фиолетовыми глазами и тыкалась шершавыми ноздрями в давно знакомое и привычное бордовое платье. Анна Анисимовна обняла Милку за шею рукой и так постояла в раздумье.
Пастух, глядя на них, хмыкнул:
– Животина, а понятие имеет. Чувствует расставанье-то. Не кручинься, Анна, присмотрю я за твоей скотиной. Место у меня во дворе найдется и для коровы, и для овечек. Коли день-деньской с ними, вечера-то уж не пожалею. Не останется твоя Милка недоенной. Как старуха померла, всем бабским делам научился. И молочко не пропадет, через сепаратор его буду пропускать, который на ферме. Приедешь, маслом и сметанкой тебе сдам. Согласна на такой вариантик?
Анна Анисимовна обрадовалась:
– Спасибо, Никодим. Тебе-то уж я доверяю, потому как ты всю жись возле скотины. Отблагодарю, как вернусь, гостинцами московскими. Вин разных тебе привезу, закусочки.
– Гостинцы там, конечно, добрые, – заулыбался пастух. – Но скажу, Анна: лучше твоей медовухи и огурчиков ничего на свете нет.
– Може, вынести? – заторопилась сразу Анна Анисимовна.
Но пастух заважничал, остановил ее:
– После, после, Анна. Как вернешься. С утра я, сама знаешь, не употребляю хмельное.
Он вытащил из нагрудного кармана «беломорину», прикурил, чиркнув для шика сразу тремя спичками, и спросил, выдыхая дым уголком рта:
– Ехать-то когда думаешь?
Анна Анисимовна отпустила корову, ласково толкнула ее вперед и смотрела жалостливо, пока Милка не Догнала стадо.
– Сёдня вечерком на поезд надобно сесть, – ответила Никодиму, сделав шаг к раскрытым воротам. – Пойду собираться.
– Значится, в самую аж Москву покатишь? Да-а, привалила тебе радость, остальными марьяновскими бабами невиданная. Не забудь, привет там большущий от меня Степану передай. Жалко, мало мы с ним покалякали. Да-а… А с огородом как? Не пропадут огурчики?
– Не пропадут, – отозвалась Анна Анисимовна. – Настасья, учительша, за ими присмотрит.
– Будет ли ей когда присматривать? Послезавтра-то ребятишек она начнет учить. В сентябре в школах, сама знаешь, хлопот по самую макушку, найдет ли времечко Настасья?
– Найдет. Тут рядышком.
Стадо уже обогнуло школу и скрылось в логу, а пастух Никодим все еще топтался у избы на пригорке, донимая хозяйку расспросами.
– Вот какое любопытство опять меня взяло… Сказывают в деревне, будто бы Настасья невесткой тебе стала, днюет и ночует в твоем доме. И сам я вчерась видел, как вы с ней в огороде возились.
Анна Анисимовна строго поджала губы, посмотрела на пастуха с прищуром:
– Хотя б и возились. Огородики-то у нас рядышком. Я ей подсобляю, она – мне. Рази от того мы породнились?
– Так-то оно так, – согласился Никодим, вздохнув. – Видать, сын твой не разглядел ее. Настасья и лицом пригожа, и грамотная, и обходительная, доброй бы женой ему была. А обзавестись семьей Степану уж пора, выучился…
– Это его самого забота, – перебила Анна Анисимовна пастуха. – Иди, Никодим, коровы вона к лесочку уж направились. А оттудова рукой подать до хлебов. Заберутся, помнут – оштрафуют тогда тебя.
– Какие уж теперь хлеба, – сказал пастух, нехотя снимая кнут с плеча. – Рожь целиком обмолотили… Ну, будь здорова, Анна, счастливо тебе съездить.
– Прощевай покуда.
Анна Анисимовна одарила пастуха напоследок приветливым взглядом. Не забывала все же, что скотину у него оставляет. Но ушел Никодим, и она переменилась в лице, дала волю щекочущей горло досаде:
– Дурень старый, распустил язык: снохой, мол, учительша стала, ночует в твоей избе. Пущай ночует, сама я ее позвала. Никого у её здеся нету, одна-одинешенька. Другие девки в Марьяновке при живых-то родителях с городскими ночами по лесочкам да логам шляются, об их бы посплетничали…
Сумрачная поднималась Анна Анисимовна по крылечку. Но вошла в горницу, увидела на столе зашумевший самовар, прибранные аккуратно кровать и диван, Настю в пестром халатике, стоя расчесывающую волосы перед зеркалом на дверце шифоньера, и глаза у нее подобрели, складки у уголков рта разгладились.
– Чё в эдакую рань поднялась-то? – спросила певуче. – Поспала бы ишо пару часиков. Выйдем опосля обеда, и то будет хорошо.
Настя, уже освоившаяся в избе, привыкшая вставать почти одновременно с хозяйкой, улыбнулась весело, сгоняя с лица следы недавних затаенных дум.
– Выспалась я, тетя Аня. На время не смотрите, оно быстро пробежит. А вам в дорогу собираться…
Котенок Мишка, выросший, с гладкими боками, подпрыгнул у Настиных ног, как бы подтверждая ее слова и торопя тоже. Теперь, на время отсутствия хозяйки, котенок переходил на жительство в школьную комнату и, видимо, почуяв это, не отходил от заведующей школой, всячески старался понравиться ей.
Насте еще хотелось постоять у зеркала, но постеснялась хозяйки, отошла с расческой в руке к окну.
– А и верно, надобно спешить, – сказала Анна Анисимовна, довольная и рассудительностью Насти, и тем, что она успела в горнице прибрать, самовар вскипятить и себя в порядок привести. – Хлопот перед дорогой шибко много.
Попив чаю, Анна Анисимовна и Настя вышли в огород. Вдвоем споро работалось. Самые сочные и ровные из собранных с грядок огурцов сложили в плетенку – для Степана. Другие высыпали в дубовую кадку – на засол. А оставшуюся мелочь укрыли лопушиными листьями – от глаз ребятни и на случай заморозков.
Потом наводили порядок во дворе. Поставили к стене деревянное козлы и распиленные чурбаки, смахнули жесткой березовой метлой с земли опил и щепки. Анна Анисимовна поводила железными вилами у хлева, подбирая выпавшие клочья сухого, с земляничными листьями, разнотравья. Кинула собранное наверх, туда, где над жердяной площадкой громоздилось сложенное недавно запашистое сено. Было нынче его порядком. Воз целый дали из бригады за ее и Степанову работу на покосе, еще с полвоза Анна Анисимовна накосила сама, не спросясь, в овражках. «Прикуплю ишо немножко у марьяновских да соломки у Семеныча попрошу, и можно зимовать», – подумала успокоенно.
В избе, глядя на висевшие на гвоздях ватную телогрейку, плащ с косыми карманами и серое демисезонное пальто, Анна Анисимовна постояла в раздумье, обхватив рукой подбородок: «Брать лопотину али нет? Возьму! Вдруг похолодает, к осени ить времечко идет».
ГЛАВА 14
Когда Анна Анисимовна и Настя вышли на улицу, был полдень.
– Ты уж присматривай тута за хозяйством, хорошенько присматривай.
Сказав так, Анна Анисимовна поглядела на солнце среди редких белесых облаков, налитое, искристое, но предвещавшее скорую осень, на пустынную, безучастную к ней Марьяновку и напоследок – на занавешенные окна своей избы, которая за многие годы еще ни на одну ночь не оставалась беспризорной.
Вздохнула: жаль, нет собаки, чтобы стеречь двор. Приводила она как-то со станции рыжего голодного пса, но недолго пожил пес у нее. Наевшись, начал метаться и скулить, силился сбросить цепь и ошейник. А однажды, когда Анна Анисимовна проходила мимо к хлеву, хватанул ее за ногу. Хорошо еще, в сапогах она была, а то бы не миновать больницы. Разозлившись, она ударила пса черенком лопаты по хребтине. Лопатой же отковырнула гвоздь, державший цепь. Пес стрелой вылетел из ворот и помчался на станцию… Теперь, вспомнив об этом, Анна Анисимовна подосадовала на себя: зря погорячилась, свыкся бы пес постепенно.
Изба и школа остались позади, и Анну Анисимовну уже забеспокоило другое, предстоящее:
– Слезу в Москве с поезда, найдет меня Степка али нет?
Настя прежде уже объясняла подробно, как быть в таких случаях. Но Анне Анисимовне снова захотелось послушать ее советов.
– А вы, как купите билет, телеграмму ему дайте, – ответила Настя охотно. – Сообщите номер поезда и вагона. Он вас встретит.
– Ладно, эдак и сделаю.
Повеселевшая, Анна Анисимовна начала сыпать и сыпать скороговоркой, то и дело оборачиваясь к Насте:
– Накажу Степке: пущай и в театр меня сводит, и метро покажет. И туда с им сходим, где Ленин покоится. Только суеты городской побаиваюсь. Степка баял: больно уж народу в Москве много, и все бегут, очертя голову, будто на пожар… Хотя… чё пугаться-то, пешком не буду ходить, сын на легковушке обещался возить…
Настя пошла с плетенкой, наполненной огурцами, впереди. Была она, как и тогда, в день проводов Степана, в белой кофточке и темной юбке. Шагала легко, словно туфли у нее пружинили. И ямочки на Настиных щеках играли вовсю.
Анна Анисимовна, помолчав, вздохнула: чему радуется учительница? Вроде бы Степан не зовет ее в Москву…
Впереди до самой железнодорожной насыпи тянулось пшеничное поле. Кружили по нему, покачивая красными боками, комбайны. Большая часть пшеницы уже была убрана, на исполосованной широкими резиновыми колесами стерне хороводами сошлись желтые соломенные копны.
Мимо Анны Анисимовны и Насти проносились автомашины и тракторы с тележками. Одни – с зерном, в деревню на ток. Другие – порожние, в поле к комбайнам.
– Пылище-то подняли! – сердито проговорила Анна Анисимовна, отходя в сторонку, на колкую хрусткую стерню. – Так и обдают, так и обдают, будто понарошке. Кажную минуту отряхивайся, как курица какая. А одежка-то не казенная…
Оделась она сегодня с расчетом на столицу: в серое осеннее пальто, из-под которого виднелся краешек василькового платья, на ногах поскрипывали хромовые сапожки, купленные прошлой осенью в станционном магазине. И чулки натянула не простые, не сползающие, а плотные, блестящие, из эластика. Два платья, туфли с «молниями», пуховая шаль – в чемодане.
– Пойдем-ка, посидим маленько, – сказала Насте. – Поезд ишо к вечеру, успеется.
Отошли от дороги шагов на двадцать и сели на соломенную копну. Чемодан и Плетенку поставили у ног, на стерню. Покойно было здесь, и дышалось легко.
Близко послышался скрип колес. По дороге в Марьяновку катил тарантас. Правила гнедым рысаком молодуха в низко надвинутой на глаза белой косынке.
– Зина едет, почтальонша, – сказала Анна Анисимовна, обратив взгляд на туго набитую брезентовую сумку на коленях молодухи.
Она привстала с копны, крикнула:
– Зина-а, мне чё везе-ешь?
Тарантас остановился, почтальонша осмотрелась и начала махать рукой. Анна Анисимовна, распахнув пальто, заспешила на дорогу.
– От Степки! – послышался спустя несколько минут ее радостный голос. – Спасибо, Зина, ко времени ты поспела. Не встретила бы я тебя здеся, не окликнула бы, поехала бы сёдня в Москву письмо не читавшая…
– Счастливо съездить, Анисимовна! – весело отозвалась почтальонша.
Ременные вожжи хлопнули по напрягшемуся крупу рысака, Зина откинулась на спинку укутанного луговой травой кузовка, и тарантас покатил вперед.
Анна Анисимовна же, зацепив пальцами обеих рук белый четырехугольный конверт, припустила по стерне к копне, откуда на нее во все глаза смотрела Настя.
– Вота! – выдохнула запаленно, задев уголком конверта, неожиданно острым, Настино плечо.
– Мне?! – Настя вскочила с копны и потянулась к белому конверту.
Вспышка радости у Насти прошла так же мгновенно, как и появилась. Через секунду она отступила к копне, прижав руки к груди, с потухшим взглядом. Письмо было адресовано не ей…
Опустившись на самый краешек копны, с трудом удерживаясь на скользкой, будто намыленной, соломе, Настя тихо и опечаленно Смотрела, как Анна Анисимовна, стоя перед ней, прыгающими пальцами отрывает узкую белую полосочку от кромки конверта. Из обозначившейся щели выскользнуло – не успела поймать – и отлетело под ноги что-то твердое, бело-коричневое.
С прилипшей к стерне фотографии глянули на белый свет, на засуетившуюся Анну Анисимовну и испуганную Настю двое – Степан, в белой рубашке с галстуком, и молодая женщина с высокой прической.
Анна Анисимовна кинулась за фотографией, но в волнении опять выронила ее. На этот раз фотография упала на стерню обратной, чистой стороной. На молочно-белом квадратике зазеленели круглые, как горошины, буквы: «Маме от Степана и Аллы. Москва, август».
– Чё это сёдня со мной? Из рук все валится… – проговорила Анна Анисимовна растерянно и присела на корточки, сгребла фотографию обеими ладонями.
Так, сидя на корточках, разглядывала она сына и незнакомую Аллу. Женщина будто приросла к правому плечу Степана. Была она молоденькая, может, только года на два, на три постарше Насти, белозубая, большеглазая. Но уловила Анна Анисимовна в ней не совсем вяжущуюся с ее возрастом затейливость – в неспешной, какой-то стылой улыбке, в упорном, смелом взгляде, в пышном, как лена, платье.
– Гляди-ка сюда, – позвала Анна Анисимовна Настю, поднявшись и протягивая фотографию. – Погляди, как к Степке она прилепилась! Видать, московская?
– Не знаю я, тетя Аня, ничего не знаю!
Настя пригнула голову, закусила подрагивающую губу и затихла на копне. Только руки у нее шевелились, роя и выравнивая теплую, гладкую солому.
Анна Анисимовна повертела фотографию, перекладывая ее с ладони на ладонь, скользя взглядом то по лицам Степана и снявшейся с ним женщины, то по надписи на обороте. Потом поспешно сунула фотографию в конверт, а оттуда вытащила маленький, размашисто исписанный лист бумаги. Принялась читать письмо врастяжку, вслух, как бы пробуя на язык каждое слово:
«Здравствуй, мама! Вот и при-шло вре-мя рас… рас-статься с холо-стяц-кой жизнью. Ал-ла, как и я, врач. Скоро наша свадь… сва-дь-ба, не опазды-вай. Позна-ком-лю тебя с ее роди-те-лями-и. Ждут они те-бя не дожду-тся. Жи-ве-ем… сей-ча-ас с Ал-лой на да… даче. Вы-е-де-ешь, дай те-ле-грам-му, встре-тим…»
Анна Анисимовна прервала чтение, сказала тихо, немного растерянно, обхватив рукой подбородок:
– Женился, значит. На свадьбу меня зовут. И родители ейные, пишет, ждут. Вота как обернулось-то…
Она опять запустила пальцы в конверт: или хотела еще раз взглянуть на фотографию, или искала что-то, но послышавшиеся всхлипы растревожили ее, заставили поднять голову.
Обессиленно упала на копну Настя. Она зарылась лицом в солому, широко раскинутые руки ее приросли к краям копны, будто Настя силилась взять ее в охапку и расстроилась оттого, что ничего не получается. Содрогались Настины плечи, спина с пропечатавшимися сквозь тонкую кофточку пуговками лифчика…
Анна Анисимовна затолкала конверт с письмом и фотографией в карман расстегнутого пальто, нагнулась над Настей и потянула ее рукой за напрягшееся плечо:
– Ты чё это реветь-то вздумала, а? Подымайся, идти уж надобно. Може, поезд пораньше придет. Слышь, Настасья? Вставай, пойдем.
Настя повернулась, приподняла голову. Лицо у нее было мокрое от слез. А глаза, с растаявшей темной тушью на ресницах, кричали…
– Не могу я, тетя Аня! – сказала Настя с усилием. – Не могу!
Анна Анисимовна обеспокоенно топталась у копны, глядя то на часы, то на чемодан и плетенку, стоявшие рядышком на стерне.
– Будя тебе, – потянула она Настю за руку. – Сядь-ка. И утри слезищи.
Потом, походив немного вокруг соломенной копны, Анна Анисимовна подошла к чемодану.
– А теперича пойдем, – позвала она Настю.
Настя продолжала сидеть на копне, бледная, прижав ладони к животу. Глаза ее были прикрыты, словно Настя слушала биение своего сердца и прислушивалась еще к чему-то…
– Ладно, оставайся тогда, я пошла! – Анна Анисимовна подхватила рукой плетенку.
Но успела она сделать только пару шагов, отчаянный, сдавленный голос Насти остановил ее:
– Тетя Аня! Поймите же меня… люблю я Степана… Боязно мне одной, боязно!..
Анна Анисимовна поставила чемодан и плетенку у ног, повернулась к Насте и с минуту молча, прищурившись, разглядывала ее затянутый широким блестящим ремешком, прикрытый ладонями живот.
– Значится, отяжелела? – спросила медленно. – От кого же?
Настя вздрогнула, нагнулась совсем низко, загородила живот локтями, пряча его от недобро блеснувших глаз Анны Анисимовны.
– Тетя Аня… – прошептала тоскливо. – Вы ведь… знаете…
– Вона как, сыну моему живот свой нагулянный желаешь приписать? – перебила Анна Анисимовна ее, распаляясь. – Не выйдет! Ты с разными путалась, с ими объясняйся. А Степке не мешай, женатый он теперича. Нагрешила – сумей из положеньица выйти. В больницу сходи, запрета нонче нету.
Она подхватила чемодан и плетенку и, согнувшись под их тяжестью, пошла по стерне в сторону станции.
– Тетя Аня, подождите…
Голос Насти растворился в шорохе и треске высушенной солнцем стерни. Анна Анисимовна прибавляла и прибавляла шагу. Скоро она начала задыхаться от жары, пробравшейся под плотное, длинное, не по погоде надетое пальто, от тяжести чемодана и плетенки. А полю с однообразными соломенными копнами, казалось, не будет конца.
Обливаясь потом и спотыкаясь от усталости, она наконец выбралась к рыжей железнодорожной насыпи. Отсюда до станции уже рукой подать.
Анна Анисимовна поставила вещи на тропинку, скинула с плеч опротивевшее пальто. После этого оглянулась назад, на поле, которое только что одолела. Пошарила взглядом по тесно сошедшимся соломенным копнам, отыскивая среди них белую кофточку. Не нашла. Увидела Настю далеко, на взгорке. Шла она в Марьяновку, маленькая и одинокая, по бесконечной ленте дороги, среди сжатых полей…
Пальцы Анны Анисимовны забегали под подбородком, развязывая и завязывая концы нейлоновой косынки с алыми розами.
– Много будет охотниц вешаться на шею Степке, – проворчала она, сердито отводя глаза от дороги. – Ишо и опосля женитьбы покоя ему не дадут, зачнут письмами да тилиграммами досаждать.
Зазвенели рельсы на насыпи, с грохотом нахлынул зеленый поток пассажирского поезда. Из-под стремительно убегающих, будто слившихся друг с другом, вагонов на Анну Анисимовну дохнуло упругим ветром, разогнавшим на минуту запах разогретых солнцем шпал. С просветленным лицом проводила она поезд в дальний путь. Когда снова оглянулась в сторону Марьяновки, Насти на дороге уже не было. «Напишу Никодиму из Москвы – пущай и за избой присмотрит, огурчики с грядок соберет, – решила Анна Анисимовна. – Обойдусь без ее подмоги, как-нибудь обойдусь».
