Текст книги "Вернуться в 80. Часть 4 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Я отпил коньяк.

– И вот тут, Петя, начинается самое трогательное. Они ведь не портили свою прекрасную дружбу такой пошлостью, как юристы и контракты. Зачем? Они же друзья! Они обнимались на деньгах, пили коньяк вот примерно как мы с тобой сейчас, и делили миллиарды буквально на пальцах. По-мужски. По-нашему. Старший отвечал за политическую «крышу» и связи, а младший – тихо, аккуратно, скромно – регистрировал все активы. На себя. Ну а на кого же ещё, он же почти сын.

Пётр Васильевич медленно поставил бокал. Он уже начал понимать, куда я веду.

– А потом старший поссорился с властью и убежал за кордон. И вот сидит он в Лондоне, деньги подходят к концу, и звонит своему любимому мальчику: «Слушай, сынок, отдай мою долю. Миллиардов пять, мы же так договаривались». Знаешь, что ответил «сын»? Он даже не стал прятаться и не бегать. Он спокойно пришёл в лондонский суд, посмотрел на своего благодетеля чистыми, честными, почти влюблёнными глазами и произнёс: «А ты, дорогой мой, никогда не был совладельцем. Ты был просто дорогой "крышей". Я тебе регулярно платил за услуги и защиту. Защита кончилась – оплаты больше не будет. Пошёл вон».

– И что суд? – хрипло спросил полковник.

– А что суд? – я развёл руками. – Английский судья – человек цивилизованный. Он посмотрел на бумаги. А на бумагах стоит подпись младшего. Везде. А у старшего есть только воспоминания о том, как они душевно обнимались и как он его любил, будто родного. И знаешь, что решил суд? Что старший был просто наёмной охраной. Понимаешь, Петя? Человеку не просто отжали миллиарды. Ему аккуратно, по всем правилам британского правосудия, стёрли пятнадцать лет жизни. Взяли всю его святую мужскую дружбу – и переквалифицировали в платные услуги по охране объекта. Как вахтёра на проходной. Вот такая, брат, отеческая любовь.

Полковник молчал. Костяшки на его пальцах побелели.

– История вторая, – продолжил я. – Называется «Братство без печати». У того же самого комбинатора был ещё один друг. И вот тут уже действительно насмерть. Двадцать лет плечом к плечу. Вместе переживали покушения – настоящие, с взрывчаткой. Вместе бегали от спецслужб. Называли друг друга братьями, и, что характерно, не врали. Они и правда были братьями.

Я усмехнулся.

– Разделение труда – то же самое, классическое. Один занимается глобальной стратегией и орёт с трибун. Второй молча тащит на себе сотни офшоров, компаний, счетов. И всё, естественно, оформлено на второго. Почему? Ну как же: «Мы же братья! Он меня никогда не предаст!» И вот тут, Петя, самое смешное. Он его действительно не предал. Ни разу. Он просто взял и умер. Здоровый мужик, богатый, в самом расцвете – инфаркт. Раз, и всё.

– И? – глухо спросил Пётр Васильевич.

– И «брат» прибегает к вдове и наследникам. Кричит: «Ребята, тут половина всего моё! Мы с ним так договаривались!» А наследники смотрят на него, как на городского сумасшедшего, и молча кладут перед ним пачку реестров: «Мужик, а ты вообще кто? В документах твоей фамилии нет нигде. А слова, извини, к делу не подошьёшь». Годы судов, публичный позор – и медленное осознание простой вещи: братство, к сожалению, не является юридическим лицом. Оно не регистрируется, не имеет уставного капитала и в суде не котируется.

Я поставил бокал на стол и посмотрел полковнику прямо в глаза. Пора было переходить к главному.

– А теперь слушай внимательно, Петя, потому что дальше – самое важное. Ты сейчас думаешь: подумаешь, деньги отжали, суды, позор. Мерзко, но переживаемо. Так вот. Это я тебе рассказал две самые чистые, самые интеллигентные, самые вегетарианские истории из всех, что я знаю. Это верхний слой. Люди в костюмах, английские адвокаты, суд, реестры. Красиво, почти прилично.

Я наклонился вперёд.

– А внизу, под этим слоем, будет твориться такое, что твоя контора со всеми её подвалами покажется детским садом. Понимаешь, вы тут привыкли, что убийство – это ЧП. Событие. Что если человека застрелили, то поднимается вся система: следствие, розыск, доклады наверх. А в девяносто третьем, Петя, директора завода будут расстреливать в подъезде из автомата, при жене и детях, и это будет проходной новостью на третьей полосе. Между прогнозом погоды и объявлением о продаже мебели. Потому что таких на неделе – с десяток по стране.

– Ты сейчас не преувеличиваешь? – тихо спросил полковник, и в его голосе впервые не было злости. Только усталость.

– Я преуменьшаю, – жёстко ответил я. – Я тебе сейчас, наоборот, смягчаю, чтобы ты не решил, что я псих. Слушай дальше. Убивать будут не только пулей. Убивать будут тем, что человека сначала полностью выпотрошат морально. Вот представь директора, который тридцать лет строил свой завод. Всю жизнь положил. У него в цехах восемь тысяч человек, у него детский сад на балансе, пионерлагерь, поликлиника. И вот приходят мальчики – молодые, вежливые, в хороших пиджаках – и объясняют ему, что завод больше не его. И он идёт в милицию, а милиция уже куплена. Идёт в прокуратуру – там разводят руками. Идёт в суд – а судья зевает и переносит заседание на три месяца. Идёт в газету – а газета принадлежит тем же мальчикам.

Я перевёл дух.

– И вот когда он обойдёт все круги и поймёт, что защиты нет вообще нигде, что вся система, которой он верил всю жизнь, просто испарилась – вот тогда его и убьют. Только уже необязательно стрелять. Он сам. Инфаркт в пятьдесят два года. Или запьёт и сгорит за полтора года. Или пойдёт и повесится в собственном кабинете, потому что рабочим полгода не платят зарплату, и он не может смотреть им в глаза. Вот это, Петя, и есть девяностые. Не бандиты с автоматами – это как раз мелочь, это декорации. А то, что у миллионов людей одновременно вынут из-под ног всё, во что они верили. Страну, работу, деньги, порядок, справедливость. Всё сразу.

Пётр Васильевич сидел неподвижно, глядя в камин.

– И знаешь, что самое поганое? – добавил я тише. – Сломаются не худшие. Сломаются как раз лучшие. Те, кто честно жил по правилам. Потому что правил не станет, а привычка играть по ним – останется. Их и съедят первыми. А выживут те, кто быстрее всех поймёт, что старых правил больше нет. Твой Аркадий, кстати, поймёт это очень быстро. Он уже сейчас всё понял, просто ещё сам себе в этом не признался.

Полковник долго молчал. Потом медленно, тяжело поднял на меня взгляд, и я увидел в нём что-то новое. Не злость и не недоверие. Что-то похожее на растерянность человека, у которого впервые за шестьдесят с лишним лет выбили из-под ног опору.

– Я ведь тебе не верю, Пахомов, – глухо сказал он наконец. – Умом не верю. Не может так быть, чтобы целая страна... – Он не договорил, махнул рукой и потянулся к бутылке. – А нутром – верю. И вот это меня и пугает.

– Правильно пугает, – кивнул я. – Бойся. Страх – это единственное, что тебя и твою семью через это протащит живыми. Все остальные будут до последнего верить, что как-нибудь обойдётся, что вот-вот наведут порядок, что государство образумится. Не обойдётся. И не образумится. Государство первое и побежит.

– Так кто это был? – устало спросил Пётр Васильевич, тяжело потирая переносицу– я его знаю?.

– Известная личность... Правда, пока только в узких академических кругах, – ответил я. – Сейчас он работает в Институте проблем управления Академии наук СССР. Руководит сектором системного проектирования. Его область – прикладная математика, теория принятия решений, автоматизированные системы и программное обеспечение. Обычный советский учёный, доцент.

Я сделал паузу, давая полковнику переварить информацию, а затем горько ухмыльнулся:

– А вот в восемьдесят девятом этот скромный математик придумает гениальную схему: брать на «АвтоВАЗе» новенькие «Жигули», продавать их за наличку, а деньги автозаводу возвращать... ровно через год. Казалось бы, ну и что? Подумаешь, отсрочка платежа,! А то, Петя, что в условиях начинающейся гиперинфляции тот миллион рублей, который он заберёт сегодня, через год превратится в копеечную тысячу. Завод получит пыль и фантики, а наш доцент – чистый, реальный капитал.

Я подался вперёд и тихо добавил:

– И поверь мне, Пётр Васильевич, это – самое безобидное и слабое из того, что он начнёт крутить дальше. И всё это случится не когда-нибудь в туманном будущем, а всего через два года. И этот учёный доцент станет вторым человеком в России, перед которым будут заискивать министры и генералы. Так что думай, Петя... Думай.

Я поднялся с кресла и, больше ничего не говоря, вышел из кабинета.

Проходя по тёмному, тихому коридору особняка к своей комнате, я чувствовал, как плечи наливаются свинцовой тяжестью.

Господи, – подумал я, отмыкая замок. – Я ведь ещё даже толком не начал всю эту бодягу, а уже устал так, будто в одиночку вагоны разгружал...

Глава 6 Просто класс

Тот, кто хоть раз пробовал вставать на горные лыжи, отлично знает: самое опасное на первых порах – это скорость. Вроде ты только слегка оттолкнулся палками, просто хотел немного покатиться, почувствовать снег, и вдруг – бац! – склон резко уходит круто вниз. И вот ты уже мчишься во весь опор, ветер свистит в ушах, а гора разгоняет тебя всё быстрее и быстрее, и остановить этот спуск уже невозможно.

Именно так события понеслись и у меня.

Однокомнатную квартиру в Москве я получил уже через месяц.район измайлово Новенькие «Жигули» замерли в выделенном гараже ещё через два. Информация по диверсионной программе Ветрова, которую я выдал на той ночной встрече, произвела в верхах эффект разорвавшейся бомбы.

Пётр Васильевич и Аркадий после того разговора просто исчезли с радаров – в органах закрутилась такая махина проверок и передела сфер влияния, что им было явно не до чаепитий со мной. Но надо отдать должное: свои обязательства они выполнили сполна. И квартира, и машина пришли по каналам Аркадия без единой задержки.

Вот только с водительскими правами вышла заминка. Мне весьма прозрачно намекнули, что в семнадцать лет за руль официально меня никто не посадит – законы СССР даже для КГБ оставались законами. Так что изволь дождаться совершеннолетия и сдавать сам. А до моих восемнадцати оставалось ещё долгих полгода…

Москва начала стремительно ускоряться, и я разгонялся вместе с ней.

Откровенные статьи про проституцию, наркоманию и рокеров на страницах газет уже никого не удивляли. Первые санкционированные митинги, длинноволосые хиппи на Арбате, споры о вере в Бога – всё это больше не пугало и не отталкивало советского человека. Общество жадно впитывало свободу.

И только нелегальный, теневой бизнес пока всё ещё сидел тихо, как мышь под веником, не решаясь высунуть нос на свет. Оно и понятно: цеховики и фарцовщики – народ тёртый, жизнь их научила осторожности. Власть им не раз показывала «кузькину мать» с реальными расстрельными статьями.

Но даже там, в подпольной тени, уже прорастали первые советские Рокфеллеры и Ротшильды. Время Перестройки, которое я помнил по истории, с каждым днём всё глубже оскаливалось и показывало свои настоящие хищные зубы.

Вопрос денег встал очень жёстко. Квартиру я получил абсолютно пустую, и, прикинув, что на минимальное обустройство мне потребуется тысячи две, не меньше, я откровенно приуныл. Москва уже тогда была городом весьма дорогим.

Но зато в квартире, как ни странно, уже стоял телефон. Тупо забрав раскладушку и пару стульев из квартиры внука Петра Васильевича, а также прикупив какой-то простенький стол, я окончательно перебрался в свой новый дом .

Каждый вечер, сидя над учебниками и зубря предметы, я по сто раз на дню натыкался взглядом в телефонный аппарат. Он почему-то казался мне единственной ниточкой, связывающей меня с Мариной. В конце концов, не выдержав, я заказал межгород на одно из воскресений – рассчитал так, чтобы у неё в Хабаровске было часов двенадцать дня.

Трубку сняли почти сразу. Послышался сухой,клик, и из динамика донёсся ровный, хорошо поставленный голос её матери:

– Да, я вас слушаю.

– Здравствуйте... – я слегка откашлялся. – А Марину можно к телефону?

Пауза. Короткая, отмеренная – ровно такая, чтобы я успел понять, что меня узнали.

– Здравствуйте, Игорь, – произнесла она наконец, и вежливость в её голосе была холодной, как мрамор в парадной. – Марины нет дома. И, если позволите, я скажу вам то, что должна была сказать ещё осенью. Вы взрослый мальчик, вы поймёте.

– Я вас слушаю, – глухо ответил я.

– У Марины сейчас всё складывается очень хорошо. Очень. Она наконец успокоилась, вернулась к занятиям, и рядом с ней появился человек, который относится к ней с должным уважением. Врач. Из хорошей семьи, с положением, со сложившимся будущим. Я не буду говорить о вас ничего дурного, Игорь, я вас, в сущности, совсем не знаю. Именно поэтому я и говорю то, что говорю.

Я молчал. Она восприняла это как разрешение продолжать.

– Вы ведь и сами всё понимаете. Вам семнадцать. У вас нет ни специальности, ни жилья, ни ясного представления о завтрашнем дне. Я вас в этом не упрекаю – в вашем возрасте это совершенно естественно. Но у Марины, в отличие от вас, есть что терять. И я не позволю ей потерять это второй раз. Один раз она из-за вас уже чуть не бросила институт.

– Я просто хотел...

– Я знаю, что вы хотели, – мягко перебила она, и в этой мягкости было что-то невыносимое. – Вы хотели услышать её голос. Это очень по-человечески. Но подумайте, будьте любезны, не о себе, а о ней. Она только-только собрала себя. Один ваш звонок – и всё начнётся заново: слёзы, бессонница, разговоры до трёх ночи. Вы этого добиваетесь? Вы её любите – или себя рядом с ней?

Я не нашёлся, что ответить. А она уже заканчивала – так же ровно, без единой лишней ноты:

– Я вас очень прошу. Не звоните сюда больше. Не как враг, поверьте, – как человек, который желает добра вам обоим. Всего вам доброго, Игорь. Я искренне надеюсь, что у вас всё сложится.

Она положила трубку – аккуратно, без стука, точно на рычаг. Куда хуже, чем если бы швырнула.

Межгородская линия отозвалась частыми, тоскливыми гудками. Но за долю секунды до этого – сквозь тысячи километров проводов и шуршание эфира – из глубины хабаровской квартиры отчётливо и громко донеслось:

– Мама... Кто это?

Сердце сжалось так дико, с такой сухой, давящей болью, что на секунду стало просто страшно. Перехватило дыхание, будто в грудь вогнали стальной клин.

Я стоял посреди чужой, звенящей пустотой комнаты и смотрел вокруг. На голые стены, на стоящую в углу одинокую раскладушку, на лежащую на полированном столе связку тяжелых холодных ключей – от квартиры, от новеньких «Жигулей», от собственного гаража... Мечта любого советского человека. Мерило невероятного успеха.

Я стоял – и отчетливо, до тошноты понимал: мне это не надо. Вся эта мишура, все эти подарки от КГБ, эта квартира – мне ничего этого не надо! Без того единственного, родного голоса на том конце провода, который я только что слышал сквозь шум помех, мне всё это на хрен не сдалось. Всё обесценилось за какую-то долю секунды.

Я бессильно опустился на табурет возле окна и уставился в темноту за стеклом. А окно отсвечивало длинными, размытыми полосами – белыми огнями фар и алыми рубинами задних фонарей редких машин, ползущих по ночной московской улице. И эти белые и красные сполохи на темном стекле казались единственной живой деталью в мертвой тишине

Я поднялся с табурета, подошёл к аппарату и снова набрал межгородскую телефонную станцию.

На этот раз соединили быстро – минут через десять.

– Баб, привет! – услышал я в трубке такой знакомый, родной и тёплый голос.

– Запиши мой новый номер... Да, бабуль, это уже мой постоянный телефон. В Москве. Надолго.

– Да нет, бабуль, питаюсь я нормально, не переживай...

…Через два дня они появились. У Аркадия был раздосадованный, скисший вид, у Петра Васильевича – скорее удивлённый.

Они позвонили в дверь, когда я сидел на раскладушке и прямо из эмалированной миски уплетал макароны по-флотски.

Переступив порог, визитёры обнаружили из мебели только стул возле окна. Оба, одетые с иголочки, смотрелись не ко двору на фоне звенящей пустоты моих новых хором.

– Есть будете?

Оба посмотрели на миску, оглядели комнату и синхронно качнули головами.

– Как успехи?

– Да не очень, – пробурчал Аркадий, садясь на единственный стул и расстёгивая пальто.

– Да говори как есть, – вставил Пётр Васильевич. – Прокатили его наверху. Красиво, по всем правилам.

– Пока речь шла про брак и локальные сбои, никому дела не было, – Аркадий сжал кулаки. – Копай, веди разработку. А как выяснилось, что это программа всесоюзного масштаба, да ещё с выходом на агентуру, – тут же набежали лампасы. Дело, говорят, тебе не по чину, допуск не тот. Создали комиссию Центрального аппарата. Меня оставили привлечённым специалистом. На подхвате.

– В конторе всегда так, – усмехнулся Пётр Васильевич. – Пока картошку копаешь – незаменим. А как ордена замаячили – отойди, парад принимают другие погоны.

Я поставил миску на подоконник.

– Аркадий, ты же нелегал?

Он поднял голову.

– В смысле?

– Ну ты же двадцать лет за границей отработал. Ты бы источнику дал вывалить всё разом? Или по частям, глядя, что взамен дают?

– По частям, конечно, – буркнул он. И осёкся.

Помолчал. Расстегнул верхнюю пуговицу – жарко ему стало.

– Так то источник, – сказал он наконец, уже без прежней уверенности. – А то своя контора.

– Ага, – кивнул я. – В том и дело.

– Ты меня работать учить будешь? – вскинулся он.

– Тебя учить – только портить. Ты в своём деле разбираешься, я нет. – Я подошёл к плитке, налил себе чаю. Грузинский, дрянь редкостная, но другого в магазине не было. – Я про другое. Ты со своей конторой по одним правилам играешь, а она с тобой – уже по другим. Ты просто пока не заметил.

– Это ты к чему?

– К тому, что у вас как было? Есть система, ты в ней, всё понятно. Подвинули – обидно, но не смертельно, подождёшь, вернёшься. А дальше будет так, что ждать станет негде. Никакой системы, никаких правил. Только то, что сам в кулаке удержал.

Пётр Васильевич хмыкнул:

– То есть все друг друга жрать начнут?

– Не жрать. Просто каждый за себя. – Я отпил и скривился. – Люди-то те же самые останутся. Просто раньше человек не брал чужое, потому что боялся и потому что нельзя. А когда бояться станет нечего и «нельзя» отменят – возьмёт. И сам себе объяснит, что он в своём праве.

Аркадий смотрел на меня уже спокойнее.

– Ладно. И что я должен был сделать?

– Дать им Украину. Без всесоюзного масштаба, без агентуры. Пусть проверят. Подтвердилось бы – они бы сами к тебе пришли за продолжением. И вот тогда бы ты условия ставил.

Он помолчал. Потом хмыкнул, невесело.

– Я так с французами пятнадцать лет работал.

– Ну вот.

– Дожил, – он покачал головой. – Со своими надо как с французами.

– Не со своими. Просто своих скоро не останется. – Я пожал плечами. – Ты, кстати, не сильно расстраивайся. Комиссия ваша всё равно ничего толком не докопает, а через пару лет им будет вообще не до того.

– Так что теперь – сидеть и ждать у моря погоды? – с досадой проворчал Аркадий.

– Эх, Аркаша, Аркаша... – тяжело вздохнул Пётр Васильевич, покачав головой. – А я-то всё думал, почему Игорёк тебе вот так сразу всю информацию выложил? И только сейчас до меня дошло: тебе просто необходимо было вот так по носу щёлкнуть. Чтобы ты наконец понял, что времена изменились. Да и мне, старому, тоже полезно это понять...

Я посмотрел на полковника и неопределённо пожал плечами:

– Ну, так далеко я в своих планах не заходил, Пётр Васильевич. Но вот то, что вы ещё до старта, на берегу, не договорились – кто вы, куда идёте и зачем – вот это да, видать сразу.

Пётр Васильевич долго и молча смотрел на меня, будто пытаясь прожечь взглядом насквозь, а затем резко повернулся к другу:

– Скажи мне, Аркаша... А квартира-то эта – чистая? Нас тут не слушают?

– Обижаешь, Василич! – даже оскорбился Аркадий. – Я её вообще для себя держал... Ну, ты сам понимаешь.

– Ну да, ну да, – иронично ухмыльнулся полковник. – Гимнасток тискать.

Аркадий лишь смущённо развёл руками и неопределённо крякнул. Пётр Васильевич снова перевёл взгляд на меня, и лицо его стало предельно серьёзным.

– Скажи мне, Игорь... Ты действительно хочешь валить отсюда? Или всё-таки?..

– Честно? – я откинулся назад, упёршись спиной в холодную стену. – Я уже и сам не знаю. Сначала – да, железобетонно хотел. Но кое-что изменилось.

– Что именно?

– Пётр Васильевич, ну это как-то... – попытался уклониться я.

– Нет, Игорёк, уже нет! – перебил меня полковник. – Ты сам только что сказал: надо на берегу решать. И я же вижу, что тебя что-то изнутри гложет. Что-то появилось такое, что держит тебя здесь, в этой стране, от которой ты так рвался удрать. Так вот я у тебя прямо и спрашиваю: ты сам-то, сынок, чего от этой жизни хочешь?

– Ну, для этого надо сначала полностью все точки над «i» расставить и раскрыть карты, – ответил я. – А вы сами до сих пор в непонятках: кто из вас командир, кто прикрытие, а кто разведка. Я-то вам свой секрет вообще со психу выложил, и до сих пор не уверен, что надо было. Хотя, с другой стороны... Скоро из всех телевизоров на людей столько всякого дерьма поплывёт, что моя история о будущем вам сухой математикой покажется.

Аркадий растерянно переводил взгляд с меня на Петра Васильевича и обратно, молча переваривая услышанное.

– Ну да, патовая комбинация, – вздохнул полковник, не сводя с меня внимательного взгляда. – Без тебя мы действительно много упустим и набьём кучу лишних шишек. С тобой работать было бы в разы легче. Но вот... Ладно, твои варианты? Чего ты хочешь?

– Двадцать пять процентов прибыли – и только за интеллектуальный вклад, – прямо заявил я. – То есть за идеи, информацию и аналитику. Но если я нахожу тему, которую берусь полностью прокрутить сам, а от вас требуются только ресурсы и подстраховка нашего общего дела – тогда моя доля пятьдесят.

Пётр Васильевич хитро ухмыльнулся, прищурился и покачал головой:

– Нет, сынок... Так дело не пойдёт.

Я лишь хмыкнул про себя: «А у полкана голова-то соображает... Мгновенно просчитал, кто в этой схеме окажется главным».

Я спокойно продолжал смотреть на полковника.

– И как же у вас принято делить?

Я помолчал, дерзко держа паузу. Что-что, а переговоры я вести умел – жизнь в жестком бизнесе научила.

– Да б***ь! – не выдержал Аркадий, эмоционально переводя ошарашенный взгляд с меня на Петра Васильевича и обратно. – Вы вообще на каком языке говорите?!

– Тем более Аркадий ещё даже не знает, о чём речь, – я неопределенно пожал плечами. – . Так что вы сначала вдвоём между собой решите: кто вы, куда идёте и как делите.

– Петя, ты, твою мать, скажешь мне наконец, о чём речь?! – Аркадий окончательно закипел.

– Скажу, Аркаша, скажу... – тяжело вздохнул Пётр Васильевич.

И тут полковник стал выдавать такое, от чего я окончательно понял: я выбрал правильную сторону.

– А дела у нас такие, Аркаша, – веско, с паузами произнёс Пётр Васильевич. – У парня есть секрет. И стоит этот секрет очень дорого... Гораздо дороже, чем то, что он тебе успел рассказать.

– Ну?.. – у Аркадия аж глаза заблестели от вспыхнувшего жадного азарта.

– Баранки гну! Что такое «интеллектуальная собственность», ты понимаешь?

Аркадий молча кивнул – всё-таки высшее юридическое образование за плечами имелось, терминологию он знал.

– Так вот: пока я несу за него ответственность и пока я его привёл – он моя интеллектуальная собственность! – твёрдо отрезал Пётр Васильевич.

Аркадий от такой наглости аж хрюкнул:

– Петя, да мы же с тобой друзья с...

– Аркаша, закрыли тему! – перебил полковник, подняв ладонь. – Говорим по существу. С твоей стороны сейчас – что?

– Ну... – Аркадий замялся, но быстро собрался. – Выход на деньги, на зарубежные технологии. Ну и наличка есть, немного...

– А у меня – выход на нужных людей здесь. И на тех людей, которые умеют правильно держать в руках оружие. И деньги тоже есть, – холодно и чеканно произнёс Пётр Васильевич.

Я с нескрываемым интересом наблюдал за рождением будущих акул и олигархов российского бизнеса. И если раньше я делал основную ставку на Аркадия, то теперь чётко осознал: передо мной сидел человек совершенно иного масштаба. В своей прошлой жизни я с такими просто не мог пересечься. Я видел перед собой настоящего «серого кардинала» – из той самой породы, что и рулила всей страной в лихие девяностые.

Снова зависла пауза.

Пётр Васильевич внимательно посмотрел на меня:

– Ну так, сынок?..

– Я так понимаю, завод на Урале – это будет тренировка «на кошках»?

Вспомнив гайдаевскую комедию, Пётр Васильевич усмехнулся:

– Да, Игорь. Я долго запрягаю, но быстро еду. Так как?

Я встал и подошёл к нему вплотную, глядя прямо в глаза. Я искал и не находил там фальши – видел только безудержное желание человека жить полной жизнью, быть хозяином ситуации и крупным игроком.

Ну что же– подумал я -за долю малую я буду иметь в десять раз больше чем на одном заводе.

– Тогда так: мои десять процентов. Я ничего официально не подписываю, остаюсь только советником.Мои проценты закрепляются за фирмой открытой в Щвейцарии. Плюс золотой парашют при выходе, – я усмехнулся. – В виде недвижимости в Европе или закрытого счёта на третье лицо, которое я укажу.

У Петра Васильевича глаза моментально вспыхнули хищным азартом.

– По рукам! – он первым протянул мне широкую ладонь.

– Петя, ты мне объяснишь, что вообще происходит?! – жалобно протянул Аркадий, переводя взгляд с одного на другого.

– Потом, Аркаша... Потом.

Ох не прост Петр . Ох не прост.

Кстати место в глазном институте подойдет ?-хитро подмигнув спросил Петр Васильевич