Текст книги "Вернуться в 80. Часть 4 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

– Ты себя в зеркале видела вообще? – сердито прошипел Пётр Васильевич, усаживаясь на своё место. Его скулы ходили ходуном от злости. – Вот сдам тебя завтра родителям лично с рук на руки – получишь по первое число. И на орехи, и на всё остальное.

– Во-первых, – заплетающимся языком, но с абсолютной уверенностью заявила внучка, – не сдашь. Ты меня слишком любишь. А во-вторых, им вообще наплевать. Папа весь свой нос в бумаги засунул, со своими студентиками возится, а мама только про шмотки думает да сплетни собирает. Кому я там нужна...

– Ты не заговаривайся! – Пётр Васильевич грозно сдвинул брови. Было заметно, как сильно ему неудобно и стыдно перед нами за эту семейную сцену.

Девушка лишь капризно пожала плечами, молча потянулась к моей тарелке, стащила кусочек мясной нарезки и только тут перевела взгляд на меня. Её глаза удивлённо округлились.

– О... А тебя-то я знаю! Ты же с первого курса стомата, новенький этот.

– Да? – хмыкнул я. – Вот только я тебя что-то в институте не видел.

– Ну ещё бы! Куда уж нам, простым смертным, – фыркнула она, отправляя мясо в рот. – Ты же по коридорам ходишь с таким лицом, будто у тебя в кармане ключи от Кремля. К тебе на сраной козе не подъедешь. Знаешь, какая у тебя на потоке кличка? Сноб!

– Я? Сноб? – не выдержав, я громко расхохотался.

Смех вышел искренним, глубоким, от всей души. Назвать меня – «снобом»? Это было действительно смешно.

– Ну да, – ничуть не смутившись, закивала Настя, подпирая подбородок кулаком. – Ты бы лицо попроще носил, когда по коридорам ходишь. Глядишь, и люди бы к тебе потянулись. А то ведь мордашка у тебя симпатичная, да и фигура ничего так... – она заговорщицки, пьяно подмигнула мне, чуть не потеряв равновесие на стуле.

– Настя, твою мать! Закрой рот! – буквально прошипел Пётр Васильевич.

Его лицо налилось густой краской, а кулаки на столе сжались так, что побелели костяшки. Казалось, полковник КГБ сейчас прямо здесь, в «Праге», готов был сквозь землю провалиться от стыда за собственную внучку.

Я лишь примиряюще улыбнулся и покачал головой:

– Пётр Васильевич, да ладно вам. Всё нормально, она же просто шутит. И вообще, мне, пожалуй, уже действительно пора идти. Время позднее, да и за ужин огромное спасибо. Было очень вкусно.

Я отодвинул тарелку и начал подниматься из-за стола.

– Подожди, – властно остановил меня Пётр Васильевич, поднимая руку. – Сергей сказал, что у тебя там, на улице, конфликт какой-то намечался. С какими-то шкафами. Мало ли, караулят тебя ещё где-нибудь за углом. Так что давай без самодеятельности. Сергей сейчас отвезёт тебя. Ну и Настю заодно закинет. Настя, встала быстро! Домой едешь.

Короче говоря, спорить я не стал. После такого плотного, тяжёлого ужина, да ещё и под хмельком от чешского пива, меньше всего на свете мне улыбалось шлепать пешком по морозному московскому ветру, высматривая в темноте возможную засаду.

Сергей, бесшумно выросший за спиной полковника, молча кивнул. Мы с Настей поднялись. Дед на прощание зло бросил внучке какую-то короткую, свистящую угрозу, от которой любая другая советская школьница уже рыдала бы от страха, но Настя лишь капризно фыркнула и потащилась за мной к выходу.

На выходе из тёплого, пахнущего дорогим парфюмом и табаком Зимнего сада нас встретил резкий, холодный воздух Арбата. Настю тут же повело в сторону – алкоголь ударил ей в голову с тройной силой. Ноги у девчонки подкосились, и она едва не растянулась на обледенелых ступеньках. Мне пришлось среагировать мгновенно: я перехватил её под локоть, и в следующую секунду она уже буквально повисла на мне всем своим весом, глупо хихикая и утыкаясь носом мне в плечо.

– О-о-о... как хорошо-то... – пробормотала она, обдавая меня густым перегаром вперемешку с ароматом дорогой французских духов.

Мы дотащились до чёрной номенклатурной «Волги». Сергей молча открыл заднюю дверь, помог мне буквально затолкнуть бесформенную Настю на просторный кожаный диван, после чего я сел рядом, и машина плавно тронулась, шурша шинами по грязному московскому снегу.

Первые несколько минут мы ехали в полной тишине. Настя сидела, привалившись к моему плечу, и глухо стонала. Внезапно я почувствовал, как девчонка вся напряглась, судорожно вздохнула и побелела так, что её лицо в свете редких арбатских фонарей стало казаться абсолютно прозрачным.

– Ой... – выдавила она, зажимая рот ладонью. – Мне... мне плохо...

– Тормози! – рявкнул я Сергею, но было уже поздно.

Настю вывернуло мгновенно и с такой силой, что она даже не успела отвернуться. Салон машины тут же заполнился характерным, кислым и невыносимо едким запахом переваренной ресторанной еды и дорогого алкоголя. Самое паршивое, что досталось не только сиденьям и полу «Волги» – Настя умудрилась качественно залить мой пиджак и брюки.

Сергей резко ударил по тормозам, так что шины жалобно взвизгнули на гололёде. Он обернулся назад, и его лицо выражало смесь брезгливости, ярости и холодного ужаса перед тем, что ему теперь придётся отмывать эту правительственную машину.

– Твою мать... – процедил водитель, глядя на этот кошмар. – И куда её теперь такую везти? Домой к родителям? Да её отец с дедом с говном сожрут. Да и меня вместе с ней.

Я быстро оценил масштабы катастрофы. Везти дочку высокопоставленных родителей и внучку полковника КГБ в таком скотском виде в её элитную квартиру было чистым самоубийством для всех нас. Пётр Васильевич, может, и любил внучку, но за подобный позор на глазах у соседей и коллег спустил бы с нас шкуру без наркоза.

– Домой к ней нельзя, – твёрдо сказал я, пытаясь оттереть рукавом пиджака самые крупные брызги. – Вези ко мне. Моя квартира тут ближе. Там её отмоем, приведём в чувство, а утром решим, что делать.

Сергей коротко глянул на меня в зеркало заднего вида, взвешивая варианты, тяжело вздохнул и крутанул руль, разворачивая машину в сторону моего двора.

Через десять минут мы уже волокли мычащую и практически невменяемую Настю по тёмному подъезду. Ввалившись в мою квартиру, я первым делом потащил её в ванную. Сергей зашёл следом, брезгливо держась в стороне от этого эпицентра гастрономического бедствия.

– Помогай, чего стоишь, – скомандовал я ему, скидывая испорченную куртку прямо на пол прихожей. – Надо быстро снять с неё всё это грязное шмотьё, пока оно окончательно не пропиталось.

Действовал я исключительно на автомате, с холодной практичностью человека, который в своей прошлой жизни не раз сталкивался со всеми проявлениями человеческой физиологии. Во мне сейчас не было ни капли мужского интереса или дешёвой похоти – только голая медицинская целесообразность и дикое желание поскорее прекратить этот кошмар.

Мы быстро, не церемонясь, стянули с мычащей Насти испачканную кофту и юбку, оставив её в одном нижнем белье. Я вытащил из шкафа чистую, пахнущую свежестью простыню и плотно, как младенца, завернул в неё девчонку.

– На, держи, – я протянул ей стакан тёплой воды, в которой предварительно развёл пару кристаллов марганцовки. Слабо-розовый раствор – лучшее проверенное советское средство при жёстких отравлениях. – Пей. Всё пей, до дна, Настя. Тебе надо прочистить желудок.

Она послушно, всхлипывая и давясь, выпила тёплую воду с характерным металлическим привкусом. Практически сразу её снова скрутило. Мне пришлось крепко держать её за плечи одной рукой, а второй придерживать её волосы над унитазом, пока её организм со свистом избавлялся от остатков ресторанного ужина. Сергей всё это время молча стоял в дверях ванной, скрестив руки на груди и внимательно наблюдая за каждым моим движением. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.

Наконец Настя бессильно обмякла, тяжело и прерывисто задышала. Её кожа стала мертвенно-бледной, губы посинели

– Всё... – прошептала она, закрывая глаза. – Больше... больше не могу... спать хочу...

– Этот труп надо оставить здесь, в спальне, – спокойно сказал я Сергею, помогая Насте подняться и практически на руках перенося её на мою кровать. – Пусть отсыпается. А я в зале на диване перекантуюсь.

Сергей зашёл за мной в комнату, подождал, пока я укрою девчонку тёплым одеялом, а затем подошёл ко мне вплотную. Его лицо было каменным, а в серых глазах застыла вполне конкретная, смертельная угроза.

– Пахомов, – негромко, но очень веско процедил он, буравя меня взглядом. – Если ты с ней переспишь... Если ты хоть пальцем её тронешь, пока она в таком состоянии... Ты труп. Слышишь меня? Из-под земли достану и закопаю. Лично.

Я посмотрел на него снизу вверх. Мой взгляд был абсолютно спокойным, холодным и уверенным. Я слишком хорошо знал цену таким угрозам и слишком много повидал в своей жизни, чтобы пугаться взгляда штатного оперативника.

– Сергей, – тихо, но с железными нотками в голосе ответил я. – Запомни одну простую вещь: я никогда не гажу в ту тарелку, из которой ем. Понял меня? Настя для меня – просто пьяная глупая девчонка, которой сейчас плохо. И уж точно не объект для моих мужских интересов. Так что иди спать спокойно. Машину только свою отмыть не забудь.

Сергей долго, секунд десять, вглядывался в моё лицо, пытаясь найти в моих глазах хотя бы намёк на ложь или страх. Но не нашёл ничего, кроме усталости и абсолютной уверенности. Он едва заметно, уважительно кивнул головой, развернулся и бесшумно вышел из квартиры, закрыв за собой замок.

Я тяжело вздохнул, глядя на спящую Настю, и побрёл в ванную отмывать собственные вещи.

Но на этом весёлая ночь только начиналась.

Оказалось, что марганцовка сделала своё дело лишь наполовину. Уже через час Настя проснулась от очередного приступа тошноты и мне снова пришлось тащить её, завернутую в простыню, в туалет. Её трясло мелкой дрожью, зубы стучали, она плакала, жаловалась на дикий холод и просила пить.

– Пить... водички... пожалуйста... – шептала она, цепляясь за мою руку своими холодными, тонкими пальцами.

Я приносил ей чистую воду, отпаивал мелкими глотками, укутывал вторым одеялом, вытирал холодный пот с её лба и снова тащил в туалет, когда её организм в очередной раз взбунтовался. Эта карусель продолжалась практически всю ночь. Я чувствовал себя дежурным врачом в приёмном покое инфекционки, смывая за ней унитаз, вытирая пол и меняя испачканные полотенца. В эти моменты во мне не было никакой злости или раздражения – только глухая, привычная по прошлой жизни покорность обстоятельствам. Надо сделать – значит, делаем.

Только ближе к пяти часам утра Настя окончательно успокоилась. Её дыхание выровнялось, на щеках появился слабый, здоровый румянец, и она наконец-то погрузилась в глубокий, целительный сон без кошмаров и позывов к рвоте.

Я обессиленно побрёл в зал, буквально рухнул на старенький диван на котором медленно проступали первые лучи холодного московского рассвета. Всё тело ломило от усталости, голова гудела, а в горле пересохло.

Я повернул голову к окну, за которым медленно разгоралось блёклое зимнее утро.

«Слава богу, сегодня суббота... – подумал я, закрывая глаза и медленно проваливаясь в глубокий, тяжёлый сон. – В институт тащиться не надо. Хоть высплюсь...»

Глава 5 Дилемма

Я проснулся ровно в девять утра. Всё-таки многолетняя привычка вставать рано давала о себе знать, даже если спать пришлось от силы часа три.

Кое-как отодрав голову от подушки, я дополз до ванной, залез под ледяной душ, чтобы окончательно прийти в себя, и сразу после этого сварил на кухне крепкий кофе.. С чашкой в руках я вышел в зал. Надо было вспомнить, где лежат мои учебники с тетрадями. Если я оставил их в спальне, где сейчас дрыхла Настя, это становилось проблемой – заходить туда и лишний раз шуметь совсем не хотелось.

Но проблема решилась сама собой. Из спашни послышался шорох, и в коридоре явилось форменное зомби.

Народное зрелище: помятая, мертвенно-бледная, завернутая в мою простыню как в римскую тогу, Настя представляла собой жалостливую смесь бездомного щенка, брошенного под дождём, и матёрого алкаша после месячного беспробудного запоя.

– Есть что-то попить?.. – прохрипела она, едва ворочая языком.

Уходя из спальни, я оставил ей на тумбочке полный стакан воды, но она его, судя по всему, уже осушила и даже не заметила.

– Кофе будешь? – спросил я, глядя на это стихийное бедствие.

Она не ответила, только тупо кивнула и поплелась следом за мной на кухню. Села на табуретку, кутаясь в простыню, и уставилась в одну точку на скатерти.

– Где моя одежда? – Настин голос всё ещё напоминал треск сухого валежника.

– В ванной, в тазу отмокает, – спокойно ответил я. – Туда ей самое место после вчерашнего.

– Ясно... – она судорожно вздохнула и потёрла виски. – Я плохо всё помню... Это ты со мной возился всю ночь?

Я молча кивнул, наливая ей горячий чёрный кофе в массивную кружку. Настя сделала маленький глоток, блаженно зажмурилась и откинулась затылком на выбеленную стену. Я, не говоря ни слова, достал из аптечки бумажный блистер, выдавил таблетку цитрамона и протянул ей вместе со свежим стаканом холодной воды. Девчонка схватила таблетку, бросила в рот и снова стала пить – жадно, огромными глотками, пока стакан не опустел.

Немного отдышавшись, она хмуро посмотрела на меня снизу вверх.

– Я надеюсь... у нас ведь ничего не было?

Я не удержался и усмехнулся, прислонившись к кухонному притолоку:

– А ты сама как думаешь?

Настя внимательно посмотрела на моё абсолютно спокойное, даже слегка ироничное лицо, прислушалась к собственным ощущениям и уверенно качнула головой:

– Думаю, что нет.

Она покрутила головой по сторонам, оценивая обстановку, и спросила:

– Телефон там же стоит, в коридоре на тумбочке?

– Там же, – кивнул я.

Было очевидно, что в этой квартире она далеко не в первый раз. Судя по всему, жильё изначально принадлежало её брату – внуку Петра Васильевича, так что планировку Настя знала наизусть и прекрасно помнила, где здесь находится стационарный аппарат.

– Дед, привет… Да, всё нормально… Да, наверное, отравилась просто… Может быть. Дед, пожалуйста, у меня голова сейчас лопнет. Ты можешь Сергея прислать с моей сухой одеждой? Только родителям не говори, ладно? Они меня своими разговорами и нотациями просто замордуют… Нет, ничего не было… Он трупами не интересуется, а я ночью натуральным трупом была. Да, да, всё хорошо. Можно я потом у тебя отсплюсь?.. Да, хорошо.

Она повесила трубку и вернулась на кухню. Было видно, что Настю потихоньку начинает отпускать – в глазах появилась относительная осмысленность, хотя бледность никуда не ушла.

Отпив ещё глоток горячего кофе, она внимательно, словно видя меня впервые, посмотрела на меня поверх чашки:

– А ты странный.Ужинаешь с моим дедом. Возишься со мной всю ночь – причём не лапал, я это точно помню, хотя была в полуотключке. Живёшь в квартире Вадима, и у тебя везде идеальный порядок. Небрезгливый – вон, вещи мои даже замочить не поленился… Ты вообще кто такой?

Я улыбнулся, прислонившись к косяку:

– Я просто парень из провинции. Там таких много.

– Ну-ну, – хмыкнула она, недоверчиво сощурившись. – Значит, надо будет на практику обязательно туда попроситься. Где, ты говоришь, твоя провинция?

– Из Хабаровска я.

– Ого… Далеко же тебя жизнь забросила, – Настя покачала головой, откинула её на стену и устало закрыла глаза. – Ладно, ты на меня внимания не обращай. Через час Сергей приедет, шмотки привезёт, и я уеду.

Я молча пожал плечами и повернулся к кухонному столу. Раз уж выдалось свободное время, надо было заняться делами насущными. Я стал доставать из закромов все запасы еды, что у меня были. Жизненный опыт научил меня практичности, поэтому я всегда готовил себе сразу на несколько дней вперёд, чтобы среди недели не заморачиваться с готовкой.

Особого гастрономического разнообразия в моих запасах, конечно, не водилось, но для сытного мужского рациона хватало: пшённая каша, макароны по-флотски и начищенная картошка, которую я планировал зажарить по-деревенски, крупными дольками. Всё это я решил приготовить одновременно, задействовав все конфорки.

Так продолжалось минут десять. На кухне шкворчала картошка, а я методично помешивал рожки в кастрюле.

– Не, ты правда странный, – нарушила она молчание, лениво наблюдая за моими манипуляциями. – Другой бы на твоём месте уже вовсю знакомиться пытался, клинья подбивал, хвост пушил. Ты вообще хоть знаешь, кто мой дед?

– Знаю. Крутой перец, – не оборачиваясь, ответил я.

– Кто? Крутой перец? – Настя тихо засмеялась, тут же поморщившись – видимо, от смеха в виски знатно ударило. – Ну да… Мой дед – он такой.

– Я знаю, кто твой дед, – сухо оборвал я её, повернувшись. – Только ты-то здесь причём?

Настя от такой наглости даже глаза открыла и уставилась на меня. Видимо, к подобному тону в свой адрес она вообще не привыкла.

– Ну да, ну да… – ухмыльнулась она, пытаясь вернуть лицу независимое выражение. – Ладно. Девушка-то у тебя есть?

Я остановился на секунду, зависнув с ложкой над кастрюлей. Вопрос застал врасплох, но я быстро взял себя в руки и продолжил мешать макароны. Это убогое произведение советской пищевой промышленности требовало ежесекундного внимания. Серые, грубые рожки вели себя непредсказуемо: из состояния «твёрдые, как сухари» в состояние «разваренный однородный клейстер» они умудрялись превращаться буквально за одну секунду.

– Нет, расстались, – ответил я, подхватив кастрюлю и ловко отбросив рожки на дуршлаг.

– Боюсь даже спросить, из-за чего, – тихо заметила Настя.

Я закинул в кастрюлю хороший кусок сливочного масла, вернул туда макароны и потянулся за консервным ножом, чтобы открыть банку тушёнки. Вот что в это время было по-настоящему вкусным, так это советская гостовская тушёнка – сплошное кусковое мясо, а не соевый суррогат.

– Ну и правильно, что не спрашиваешь, – буркнул я. – Есть будешь?

Она вяло помотала головой.

– Так ты поэтому морду кирпичом делаешь и всех вокруг ненавидишь? – снова спросила она, возвращаясь к теме моего «снобизма».

– Да нет. Я, если честно, на это даже внимания не обращал. Просто новый город, новый институт, башка пухнет от всего сразу. Да и вы, москвичи, тоже снобы ещё те.

Настя слабо усмехнулась:

– Ну да, есть такое... «Понаехали тут», называется?

– Ага, вроде того.

В этот момент в прихожей раздался резкий звонок в дверь. Настя поднялась со стула, плотнее кутаясь в простыню, и пошла открывать.

«Слава богу, – с облегчением подумал я. – Сейчас эта зараза наконец-то уйдёт, и мне не придётся больше отдуваться и отвечать на её расспросы».

В квартиру зашёл Сергей, держа в руках какой-то пакет.

– Собирайся, – коротко кивнул он мне, проходя на кухню. – Едем сначала в ателье, а потом сразу к Петру Васильевичу.

– В какое ещё ателье? – удивилась Настя, заглядывая ему через плечо.

– В обычное, Насть. Ты ему вчера весь костюм, извини за подробности, обрыгала. Блевала на него дальше чем видела. Ты что там вообще пила какое горючее? Я машину в гараже кое-как отмыл, до сих пор разит.

По его тону было понятно, что с Настей они знакомы давно и общаются, что называется, на короткой ноге. Девчонка мгновенно густо покраснела, виновато посмотрела на меня и тихо выдавила:

– Извини... Я вообще этого не помню.

– Да не парься ты, – отмахнулся я. – Бывает. Костюм я просто в химчистку отнесу, делов-то.

– Никаких химчисток, – отрезал Сергей, повернувшись ко мне. – Пётр Васильевич чётко приказал: в ателье, подберём новый. А этот старый, он сказал, тебе всё равно уже маловато в плечах. Так что, Пахомов, приказы у нас не обсуждаются, а выполняются. Давай, шевелись.

Я со вздохом допил остывший кофе и поплёлся в комнату переодеваться. М-да, суббота начиналась весело. Похоже, планы на спокойную учёбу и отдых снова накрылись медным тазом.

Уже после обеда, обзаведясь новым, отлично сидящим костюмом, я снова оказался в доме Петра Васильевича. Сергей высадил меня у ворот и сразу уехал по делам.

Мы сидели в просторном кабинете полковника. Он снова растопил камин, в котором уютно потрескивали дрова. Горничная бесшумно принесла на подносе два стакана крепкого чая в тяжелых серебряных подстаканниках и блюдо с очень вкусными, ещё горячими плюшками. Я мысленно усмехнулся: всё-таки очень неслабо живут некоторые полковники в этой стране. Настя нам не мешала – её я вообще больше не видел. Девчонка либо всё ещё без задних ног отсыпалась в одной из комнат, либо её уже тихо увзли домой.

Вот что полковник умел делать профессионально, так это держать гроссмейстерскую паузу. Мы молчали уже минут десять, завораженно глядя на пляшущие языки пламени и неторопливо отхлебывая горячий чай.

– Знаешь, я хотел поговорить с тобой без Аркадия, – наконец нарушил тишину Пётр Васильевич. Голос его звучал глухо и спокойно. – Он, конечно, человек нам нужный, но я всё же хотел бы прояснить некоторые детали лично с тобой.

Я продолжал смотреть на огонь, словно загипнотизированный, и поэтому просто молча кивнул в знак согласия. За окном кабинета уже начали сгущаться ранние зимние сумерки, но свет в комнате зажигать никто не торопился. Тень от кресла полковника ложилась на стену длинным причудливым силуэтом.

«М-да, – подумал я про себя. – А дед ведь ко всему прочему ещё и мастер расслаблять собеседника и незаметно вытаскивать из него нужную информацию. Так мягко стелет, что аж самому хочется всё выложить на чистоту. Остаётся только надеяться, что до спецсредств дело не дойдёт и травить меня своей гэбэшной химией ещё раз он не станет».

– Я хочу понять, откуда у тебя вся эта информация, – тихо, но веско произнёс Пётр Васильевич, не отводя взгляда от камина. – Я уже больше тридцати лет в аналитике. Я всякого на своём веку слышал и видел. Клянусь, даже двойника своего однажды в Германии встретил... Но вот чего я не могу понять: твоя информация – она ведь конкретная. Не размытая, без общих фраз. Так может рассказывать только человек, который сам всё это видел, сам слышал и лично прожил. Да и знания у тебя... уникальные. И второй вопрос: ты с Зориным так же откровенничал?

Я медленно помотал головой, отставляя стакан с чаем на столик.

– С Зориным я заговорил только тогда, когда вы меня своей химией траванули. А до этого – всё исключительно намёками да двусмысленностями, – я спокойно пожал плечами.

Полковник повернул ко мне голову, и отражение пламени блеснуло в его прищуренных глазах.

– Ну вот видишь, – глухо усмехнулся он. – Я даже не спрашиваю, почему ты именно со мной сейчас так откровенничаешь. Но вот откуда ты всё это взял – я понять не могу.

– Знаете, есть одна книга, называется «Эффект бабочки», – негромко заговорил я, глядя на затухающие угли. – Там весь сюжет основан на том, что путешественник во времени оступился, сойдя с разрешённой тропы, и случайно раздавил бабочку. Всего одну крошечную бабочку. Но это запустило такую лавину изменений, что когда он вернулся обратно, то просто не узнал свой собственный мир.

Пётр Васильевич замер. Его взгляд стал острым, как бритва.

– Значит... можно всё-таки повлиять? И сохранить СССР?

И вот тут меня окончательно накрыло. И он, судя по вспыхнувшему взгляду, это мгновенно понял.

–Вы хотите правду, товарищ полковник? -Я кожей чувствовал, как меня изнутри разрывает от его, страусиного позиция.

Ведь чего он хотел на самом деле? Он отчаянно хотел сохранить свой уютный мирок: этот домик в лесу, верного водителя Серёжу, свой высокий статус, власть и влияние. Но его же собственный мозг аналитика прямо сейчас кричал ему: если всё, что говорит этот пацан – правда, то он потеряет абсолютно всё. С исторической точки зрения грядёт не просто кризис, а глобальная смена династий. И все, кто правит страной сейчас – лишь временщики. Скоро их всех попросят «кыш с трона».

– Значит так. Одеваемся и едем.

– Куда? – спросил он, даже не шелохнувшись.

– Туда, где не пишут, – отрезал он.

– Да здесь вроде тоже не пишут... – тихо заметил полковник.

Я молча встал и подошёл к двери, в упор глядя на него.

–Без Сергея,– твердо сказал я

. Пётр Васильевич молча накинул пальто и коротко бросил:

– Поехали.

Ехали мы на «Волге» – оказывается, водить «Чайку» имел право только Сергей. Да и какая, впрочем, разница? Мы выехали из густого леса и выкатились на широкую, залитую сумерками просеку. Машина плавно остановилась, заглушив двигатель. Вокруг воцарилась глухая, звенящая тишина.

– Тут подойдёт? – спросил Пётр Васильевич, поворачиваясь ко мне.

– Да, – ответил я.

Я вышел из машины и подошёл к нему ближе.

– Пётр, сколько тебе лет? – спросил я прямо.

Он странно, тяжело посмотрел на меня. его глаза блеснули сердито и настороженно, но он всё же ответил:

– Шестьдесят четыре.

– А мне семьдесят шесть было, когда меня сюда выбросило из сорок шестого, – я в упор смотрел на него, не давая отвести взгляд. – Да плюс здесь ещё два года прожил. Значит, семьдесят восемь. Я старик, Петя. Понимаешь? Старик в теле пацана.

– Как... с сорок шестого? – он ошарашенно, с нескрываемым испугом уставился на меня, судорожно пытаясь переварить услышанное. – Сразу после войны, что ли?..

– Нет, Петя, – тихо, но отчётливо произнёс я. – Не из тысяча девятьсот сорок шестого. А из две тысячи сорок шестого…

Обратно мы ехали в полном молчании. «Волгу» вёл уже я – Пётр Васильевич после моего рассказа был не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Едва я закончил говорить, он трясущимися руками открыл бардачок, достал оттуда увесистую фляжку с коньяком и прямо из горлышка отполовинил её. Ровно половину махом заглушил, даже не поморщившись.

Я молча крутил баранку и терпеливо ждал, пока алкоголь хоть немного приведёт его в чувство.

– Так вот откуда такие знания… – хрипло произнёс полковник, когда колёса зашуршали по гравию у его дома, и я заглушил мотор. – И такое чёткое разложение фактов… И что, шансов вообще никаких?

– Никаких, – отрезал я, повернувшись к нему. – СССР не спасти.

Пётр Васильевич тяжело вздохнул, глядя перед собой на лобовое стекло.

– Ну хорошо… Это меняет многое. Но и объясняет, чёрт возьми, почти всё. Мне надо подумать.

Ужин начался через час, и это было самое молчаливое застолье в моей жизни. Пётр Васильевич сидел с каменным лицом и на меня принципиально не смотрел – переваривал информацию. Зато взгляды, которые то и дело кидала на меня Настя, были более чем красноречивы. Девчонка явно решила включить «синдром спасённого котёнка» в его полном, классическом клиническом варианте: «Ты меня ночью спас, ты за меня отвечал, значит – ты меня и люби».

«Твою мать… – думал я, ковыряя вилкой в тарелке. – Вот только этого мне сейчас не хватало. Верит он мне на самом деле или не верит – неважно. И в том, и в другом случае у этого старика хватит и связей, и сил, чтобы вывернуть меня наизнанку».

Я не знал, что со мной происходит, но, глядя на это довольно симпатичное, капризное личико блондинки Насти, я почему-то упорно видел перед собой совсем другие черты. Тёмные, глубокие глаза и антрацитово-чёрные волосы Марины. Моей Марины. Я просто физически не мог представить, что на её месте, рядом со мной, может оказаться кто-то другой.

Да уж, кажется, с каждым днём я всё больше и больше действительно становился пацаном. Проклятая биология брала своё. Молодое тело, бурлящие гормоны, свежая кровь... Вместо сухих, рациональных и холодных мозгов прожившего жизнь старика я всё чаще ловил себя на том, что начинаю думать сердцем. И это чертовски пугало.

Зайдя в свою комнату, я первым делом надёжно припёр дверь стулом. Горько улыбнувшись про себя, подумал: «Ну, хотя бы на это у меня мозгов хватило». После чего завалился на кровать.

Среди ночи я сквозь сон услышал, как кто-то аккуратно пытается повернуть ручку, проверяя замок, а потом тихо постучал. Настя. Я лишь молча отвернулся на другой бок и поглубже зарылся в подушку. Нет, ну а что? Кто обещал, что жизнь в семнадцать лет будет лёгкой?

Остаток ночи прошёл спокойно. Мне снова снился родной Хабаровск, снова эти пронзительные тёмные глаза и неуловимый, родной запах тонких духов... Наверное, впервые за весь этот сумасшедший месяц я чувствовал себя по-настоящему счастливым.

Утром я по привычке встал ни свет ни заря. Залез под ледяной душ, чтобы окончательно согнать остатки сна, честно отжался от пола ровно сто раз и снова натянул вчерашний новый костюм – нормальной домашней пижамы мне в этом гостеприимном доме, пардон, так и не выдали.

Я вышел в коридор. Огромный дом ещё спал, окутанный предрассветной тишиной. Но когда я проходил мимо кабинета Петра Васильевича, то заметил тонкую полоску света, пробивавшуюся снизу из-под дубовой двери.

Я тихонько постучал и аккуратно приоткрыл дверь.

– Доброе утро, – негромко сказал я.

Полковник от неожиданности едва заметно вздрогнул. Увидев меня на пороге, он резким движением захлопнул лежавшую перед ним пухлую папку, быстро убрал её в сейф и, заслонив дверцу спиной, привычным автоматическим движением крутанул диск шифратора, запирая замок.

– Доброе утро. Садись, – он устало махнул рукой в сторону кресла.

– Не спится? – спросил я, присаживаясь напротив.

Пётр Васильевич тяжело покачал седой головой:

– И так сон в последнее время не к чёрту, возраст… А тут ещё этот твой ночной рассказ на просеке. И ведь, твою мать, Пахомов, ты меня за самое живое задел… Кофе будешь?

Я кивнул. Полковник взял с подставки дымящуюся медную турку и аккуратно налил мне в маленькую чашку. Кофе был крепким, чёрным и свежезаваренным. Похоже, старик провёл за этим столом всю ночь напролёт.

– Что конкретно? – спросил я, отпивая первый глоток.

Он буравил меня тяжёлым взглядом из-под седых бровей, не спеша, словно решая, стоит ли вообще начинать этот разговор.

– Там, на просеке... Ты сказал, что всё это ерунда – родина, флаг, идеология. Что главное – это семья и дети. И если надо будет сжечь половину земли ради своего ребёнка, ты сделаешь это не задумываясь.

Я молча кивнул и коротко повёл глазами в сторону стен и потолка – мол, здесь и стены могут иметь уши, не пишут ли нас. Полковник понял без слов и качнул головой: чисто, говори спокойно.

– Получается, для тебя родина вообще ничего не стоит? – хрипло, с затаённой болью спросил полковник.

Я вздохнул, повернулся и посмотрел в окно, за которым медленно разгоралось холодное февральское утро 1987 года. Я прекрасно понимал, как для него, старого чекиста, важен этот вопрос. И понимал, что от моего ответа сейчас зависит абсолютно всё. Но врать я не мог. Не имел права.

– Понимаешь... – я незаметно для самого себя снова перешёл на «ты». – Родина – это важно. И ты не должен меня слушать. Я – другой. Мой Советский Союз умер для меня больше пятидесяти лет назад. А потом была эмиграция. В моё время таких, как я, было слишком много. Знаешь, как говорят? Я из России-то уехал, а в Израиль так и не приехал. Ментально не приехал. Он мне родиной так и не стал.