Текст книги "Вернуться в 80. Часть 4 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Я сделал глоток горького кофе. Пётр Васильевич слушал не шевелясь.

– Да, я воевал, – тихо продолжил я. – И воевал не раз. Но я защищал не флаг на флагштоке. Я защищал свою семью. Я шёл в бой, потому что чётко знал: если не я, то враги через час будут у меня в доме. А ещё через два часа – в Тель-Авиве, где мои внуки. Вот поэтому мы и хлестались там, на ближневосточной земле, абсолютно не по-детски. Но того чувства, понимаешь... Прошлого, юношеского... Когда в советской армии флаг поднимали под гимн, и в глазах аж щипало от гордости – его больше не было. Жизнь, она ведь вообще не чёрно-белая. Она куда сложнее.

Я замолчал на пару секунд, покрутил в пальцах чашку. Полковник не торопил – он умел ждать, и по его глазам было видно, что каждое моё слово он раскладывает по своим внутренним полочкам. Я горько усмехнулся, вспомнив один случай из своей будущей жизни.

– В Израиле история была. Один конченый местный вор, наркоман, спёр сумку на пляже. Забежал там же, в общественной раздевалке, в кабинку, стал её потрошить в поисках денег или шмоток. И увидел, что в сумке – бомба. С часовым механизмом. И знаешь, что этот вор и торчок сделал? Он не сбежал. Он забаррикадировался в этой кабинке вместе с сумкой и орал как резаный на весь пляж, чтобы вызывали сапёров.

Я пожал плечами, глядя на ошеломлённого полковника.

– Его потом, когда всё обошлось, спрашивали: «Ты зачем это сделал? Зачем рисковал? Ты же просто воришка». А он сидит, его трясёт от кумаров, и он сквозь зубы говорит: «Так там же, на пляже, в этот момент только дети были. Каникулы же школьные начались...»

В кабинете повисла тишина. Пётр Васильевич медленно опустил чашку на стол и долго молчал, глядя куда-то мимо меня, сквозь стену. Что-то в его лице дрогнуло и поплыло – на мгновение из-под маски матёрого чекиста проступил просто старый, уставший человек.

– М-да… – наконец глухо выдавил он. – Вот и у меня так же. Сына я упустил, дочь – тоже… Внук вообще растёт олухом пропащим… – Полковник коротко кивнул на стену, за которой спала внучка. – Вот только она осталась. Настя. Последняя моя любовь и радость в этой жизни. Но, пожалуй, ты прав, Пахомов. Я за них, за своих детей, любого зубами загрызу. И плевать мне на флаги.

Он ещё несколько секунд сидел неподвижно, будто прощаясь с чем-то внутри себя. А потом медленно выдохнул, и я буквально увидел, как он собирает себя обратно – плечи расправились, взгляд затвердел, лицо снова закрылось. Пётр Васильевич резко, по-военному стукнул ладонью по столешнице, окончательно возвращаясь в привычную шкуру жёсткого аналитика.

– Ладно. С этим – всё. – Он произнёс это так, словно захлопнул дверь в комнату, куда только что меня ненадолго впустил. – Тогда два вопроса. Первый: я тебе верю. Но нам кровь из носу надо убедить Аркашу. Без его связей мы далеко не уедем. И второй… На, посмотри вот это.

Полковник пододвинул ко мне исписанный от руки лист бумаги. Разговор о душе кончился так же внезапно, как начался, – старик снова был на службе, и я послушно перестроился следом за ним.

– Тут заводы, которые я набросал по памяти. Предприятия, под которые мы прямо сейчас, используя мои рычаги, можем начать подминать базу и внедряться. Я разделил их на три списка. Первый лист – то, что взять легко. Второй – придётся побороться. Третий – будет очень тяжко, там зубы обломать можно.

Я взял исписанный лист, бегло пробежался глазами по названиям оборонных гигантов, нефтебаз и приисков. На пятой позиции моя рука остановилась. Я ткнул пальцем в строчку.

– Вот это, – сказал я, разворачивая лист обратно к полковнику.

Пётр Васильевич прищурился.

– Свердловский завод? «Уральские самоцветы»? Ювелирный подмять? Золотишко, бриллианты?

– Вот только не ювелирный, Пётр Васильевич, а парфюмерно-косметический, – спокойно уточнил я.

Полковник удивлённо вскинул брови:

– Почему? Я вообще-то думал про спиртовые ректификаты, водку, золото, алюминий… Это же живые, огромные деньги! Зачем нам бабские крема?

Я откинулся на спинку кресла и горько усмехнулся.

– Петя, послушай человека, который видел, как эта страна будет умирать. Спирт и водка? Да, деньги шальные. Но если ты влезешь в алкоголь, тебя сначала замучают акцизами и государственными проверками, а потом просто пристрелят. Водочные войны девяностых будут самыми кровавыми, там конкуренция пойдёт на уровне полного истребления.

Я наклонился ближе к столу, понизив голос:

– Золото? Алюминий? Редкие металлы? Да у тебя никаких танков не хватит, чтобы отстреливаться от всех желающих этот пирог оттяпать! Туда полезут все: международные синдикаты, кремлёвские олигархи, самые лютые бандитские группировки. Тебя со всеми твоими погонами КГБ просто перемелют в фарш и не заметят. Это слишком крупная добыча, на неё слетятся самые матёрые хищники.

Я снова ткнул пальцем в название фабрики.

– А вот это – идеальная маскировка. «Уральские самоцветы». Для всех вокруг это будет скучный советский заводишко, выпускающий дешёвое мыло, зубную пасту и тройной одеколон. Ни один бандит, ни один серьёзный чиновник в здравом уме не посмотрит в эту сторону. А зря. Потому что когда Союз рухнет и доллар взлетит до небес, импортная косметика станет обычным людям не по карману. А женщины, Петя, не перестанут хотеть быть красивыми даже в самый лютый кризис. Они последние копейки отдадут за крем для лица и шампунь. Маржа там будет колоссальная, сырьё копеечное, а главное – это тихие, безопасные деньги, которые не пахнут кровью. Мы отстроим империю под самым носом у хищников, и они поймут, сколько мы зарабатываем, только тогда, когда мы станем неприкасаемыми.

Полковник долго смотрел на меня, а потом медленно, одобрительно кивнул.

– Тогда второй вопрос, – Пётр Васильевич подался вперёд, понизив голос. – Нужно что-то, что докажет Аркаше твою ценность прямо сейчас. Он ведь сейчас в Первом главном управлении работает, в разведке. И ему кровь из носу нужно принести руководству «дичь» – крупную, неоспоримую добычу, колоссальный агентурный успех. Вот если ты через него такую «дичь» подкинешь, тогда он целиком и полностью будет в наших руках. И тогда, поверь, речь пойдёт уже далеко не о каких-то ста тысячах долларов. Ставки поднимутся до небес.

Я ничего не ответил. Повернулся и снова посмотрел в окно.

И вот тут холодный расчёт, которым я держался всё это утро, дал трещину. За стеклом разворачивался пронзительно красивый рассвет: морозное солнце нежной розовой поволокой медленно поднималось над чёрными, заиндевелыми верхушками подмосковных елей.

Перед глазами встал Хабаровск. Там осталась девушка, которую я любил больше жизни. И я сам, бросил её. Отрезал по живому, потому что чётко понимал: я снова ухожу в полную неизвестность. У меня опять нет ни родины, ни флага, а она – из хорошей семьи. Зачем ей ломать жизнь? Я сознательно лишил себя самого дорогого, что у меня было, ради её спасения.

И мое чутье вдруг подсказало. “Игорь вперед”

–Там осталась девушка, которую я любил больше жизни Ты мне сейчас говоришь: «Дай ему что-нибудь, чтобы Аркаше было хорошо»? – тихо спросил я. – Я вас с ним и так за руку веду по самому лезвию бритвы. Я понятия не имею, как вы оба приземлитесь после девяносто первого года, когда всё рухнет. Но с моей помощью это точно будет самая мягкая посадка из всех возможных. Я гарантирую вам жизнь и богатство. А теперь скажи мне, Пётр Васильевич, с какого перепугу я должен вам опять что-то давать просто так?

Лицо полковника мгновенно стало жёстким, взгляд заледенел:

– То есть десяти процентов от общего куша тебе мало?

– Нет, не мало, – ответил я, стараясь говорить спокойно. – Только вот пройдёт ещё пять лет, прежде чем я смогу этими деньгами нормально воспользоваться. А она там, в Хабаровске, за это время выйдет замуж, родит детей и напрочь забудет, кто такой этот Пахомов.

Произнося это, я почувствовал, как меня изнутри с силой полоснула самая банальная, жгучая ревность.

Пётр Васильевич прищурился, прощупывая меня взглядом:

– Так чего конкретно ты хочешь прямо сейчас?

– Мне нужна квартира в Москве, машина. И устроить её на работу в Кремлёвскую клинику.

– В счёт моей доли.За квартиру и машину могу выплатить в долларах, один к одному, сразу после двадцатого октября.-поспешно сказал я

Он смотрел на меня в упор, ожидая моей реакции, но я даже не моргнул.

Пётр Васильевич хмыкнул:

– Ну, вот тебе ещё одно доказательство, что про девятнадцатое октября ты мне не врёшь. Но сразу скажу честно. По квартире – вообще не проблема, сделаем в лучшем виде. По машине – загвоздка, тебе всего семнадцать, прав у тебя нет, сам понимаешь. А вот с третьим пунктом – действительно беда. И дело даже не в том, что это тяжело устроить. Как раз таки решаемо. Проблема в другом: сожрут её там. Устроить-то я её устрою, но без мощной номенклатурной поддержки сверху её там живьём съедят и не поперхнутся. Давай сделаем так: сейчас устроим её на практику в любое хорошее отделение, а потом, если притрётся, я обеспечу ей любую протекцию в Склифе. По рукам?

Я посмотрел на него не веря что прокатило

– Вот только я не уверен, что она сама согласится на переезд...

– Ну, тут я тебе не помощник, сам завоёвывай, – усмехнулся полковник и протянул мне руку. – Итак, по рукам. А теперь – выкладывай дальше, что там у тебя ещё за информация?

Я посмотрел на него и качнул головой:

– Я думаю, нужно, чтобы Аркадий был здесь. То, что я расскажу, он должен услышать лично. Иначе передача информации может исказиться, да и поймёт он всё быстрее и точнее. Он ведь, как я понимаю, контрик?

– Кто? – переспросил Пётр Васильевич, вскинув бровь.

– Ну, контрразведчик. Разведка, контрразведка – его профиль.

– А, да... Понял, – полковник помедлил. Было видно, что ему не терпится получить эту интригующую «дичь» прямо сейчас, но спорить со мной он не стал. – Хорошо, я позвоню ему. Ладно, давай пока перерыв, мне надо сделать пару звонков.

Я поднялся, вышел из кабинета и поплёлся к себе. Похоже, я застревал в этом правительственном особняке на неопределённое время.

Делать в комнате было решительно нечего. На тумбочке у кровати я отыскал том Дюма – «Графиня де Монсоро». От безысходности уселся в кресло и начал читать, погружаясь в приключения де Бюсси.

День прошёл как-то сумбурно, тягуче и странно. Настя весь день дулась, ходила с колючим взглядом и демонстративно со мной не разговаривала – видимо, ночью в мою запертую дверь действительно стучалась она, и моё игнорирование больно ударило по её девичьему самолюбию.

Из доступных развлечений оставались только завтрак, обед и цветной телевизор в гостиной. «Грундиг» – он, конечно, крутой телевизор, но самым интересным зрелищем по телеку оказалась детская передача «Будильник». Я с горькой иронией подумал, что если просижу в этом золотом заточении ещё пару дней, то с нетерпением буду ждать передачу «В гостях у сказки».

Скука стояла страшная. Мой мозг человека из двадцать первого века начал просто задыхаться в этом стерильном информационном вакууме.

Так что когда к вечеру наконец появился Аркадий, я был готов выложить им всё что угодно, лишь бы меня вырвали из этого золотого заточения. Клянусь, лучше днями напролёт зубрить формулы по химии, чем неприкаянно бродить по этому огромному дому от телевизора к книге и обратно.

Когда от безысходности и скуки я уже собирался завалиться спать, пришла горничная и передала, что меня просят пройти, так сказать, на «совет старейшин».

В кабинете вовсю шла «подготовка». Старые друзья сидели в креслах у камина и от души разминались дорогим коньяком. Лица у обоих уже заметно покраснели, а глаза по-мальчишески блестели. Глядя на них, я вдруг отчётливо понял: а ведь друзья совсем не дураки выпить! В будущем это не очень хорошо для серьёзного дела… Хотя, с другой стороны, нам с ними всё равно не по пути. Им направо, мне налево. Но мне до чесотки хотелось, чтобы разработанная мною финансовая схема выстрелила и заработала как часы. И дело было даже не в моём эго. Просто хотелось принести и оставить в этом мире хоть что-то работающее, толковое и стоящее.

Я, конечно, не тешил себя иллюзиями фаталистов о том, что попал в этот 1987 год «со специальной высшей миссией». Нет, это была просто слепая, чистая случайность. Но глупая юношеская мечта – свалить за «лужу», в Америку, чтобы просто сладко жрать и сладко пить до конца дней, – меня почему-то больше абсолютно не прельщала.

Несмотря на почти пустую бутылку, Аркадий, как всегда, говорил чётко и ясно. Вот и сейчас он легко поднялся из кресла и, совершенно не шатаясь, уверенно подал мне руку, кивком указывая на стол: мол, присаживайся, присоединяйся.

А стол, помимо коньяка, вовсе не был беден. Там стояли сразу три тарелки с пышущими жаром котлетами по-киевски, румяная картошечка, оливье, аккуратная нарезка красной рыбы, домашняя буженина и хрустящие малосольные огурчики. Вместо обычного советского хлеба эти сибариты вкушали свежий багет, густо намазывая его сливочным маслом и выкладывая сверху ложками икру.

И пока я смотрел на эту ярмарку дефицита, внутри поднялась волна глухого злобного раздражения. Что-то они начинали меня откровенно бесить своим неприкрытым, сытым номенклатурным барством…

Есть не хотелось совершенно. Поэтому, набулькав себе полный стакан ледяного «Дюшеса» и про себя в который раз отмечая, что этот советский лимонад выходит стократ вкуснее и натуральнее хвалёной кока-колы, я молча уставился на парочку, сидевшую напротив меня.

Аркадий сегодня явно перехватил инициативу и играл главную скрипку.

– Ну что, Игорёк, – весело хмыкнул он, покачивая коньяк в тяжёлом хрустальном бокале. – Давай, так сказать, жги! Нам же с Петром Васильевичем умереть от любопытства невтерпёж.

Отпив ещё глоток сладкой газировки, я аккуратно отставил стакан на резной деревянный стол и посмотрел ему прямо в глаза. От него веяло сытым, слегка размягчённым алкоголем превосходством человека, привыкшего вершить судьбы из уютных кабинетов.

– Скажи-ка мне, Аркадий... А как у тебя вообще с экономикой? В целом и в Советском Союзе в частности?

– Ну как... – Аркадий слегка вскинул брови, явно не ожидая такого захода от пацана. Он мельком глянул на молчаливого полковника, словно ища поддержки, но тот лишь прищурился. – Высшее юридическое, вся жизнь в органах КГБ. Финансовую систему в деталях изучил, ещё когда сидел нелегалом за границей. Ну а сейчас, так сказать, отсюда рулю валютными потоками... Чем богаты, как говорится.

– Отлично, – кивнул я. – Тогда что ты можешь сказать по делу Ветрова?

Имя прозвучало в уютной, пахнущей дорогой бужениной и табачным дымом комнате тихо.

Аркадий нахмурился. Весёлая расслабленность сползла с его лица. Он задумчиво покрутил бокал, глядя, как тёмная маслянистая жидкость стекает по стеклу.

– Ветрова?.. – медленно переспросил он, понизив голос. – А при чём здесь... Ветров? Дело закрыто. В прошлом году точка поставлена, расстрелян он. Да оно и было-то, так сказать... внутренним нарывом. Предательство в Первом главном управлении, урон нанесён, но нарыв вскрыли и вычистили. В чём вопрос?

И тут произошло то, ради чего я и затеял эту мизансцену.

Аркадий словно получил ощутимый пинок под зад. С него мгновенно слетел хмель. Спина выпрямилась, плечи развернулись, а в глазах погас мягкий коньячный отблеск, уступив место холодному, стальному блеску. В доли секунды передо мной сидел уже не захмелевший Аркаша, вальяжно закусивший икоркой, а матёрый, опасный волчара, почувствовавший свежий запах крови. Человек, который зубами выгрызал себе погоны и генеральские перспективы.

– Ты хочешь сказать, что было продолжение? – тихо, с ударом на каждом слове спросил он.

– Да, – спокойно ответил я, снова берясь за «Дюшес». – Но не совсем то, о котором вы думаете в Центре.

– Говори.

Я потёр переносицу. И тут же поднял ладонь, останавливая его нетерпение.

– Сразу оговорюсь, чтобы потом не было вопросов. Я не сидел в архивах Ясенева и не читал ваших досье. Дат, номеров дел и фамилий агентов я тебе не назову – их у меня попросту нет. Я знаю другое. Я знаю рисунок. Куда смотреть и что вы там найдёте. А уж накопать конкретику – это твоя работа, не моя. Так даже честнее: то, что ты добудешь сам, будет твоей заслугой, а не пересказом с чужих слов.

Аркадий медленно кивнул. Как ни странно, эта оговорка не разочаровала его, а наоборот – заострила интерес. Профессионал сразу оценил: мальчишка не пытается блефовать фактурой, которую легко проверить и подловить на вранье. Он даёт наводку. А наводку от источника любой разведчик ценит выше готового доклада.

– Хорошо, – процедил он. – Рисунок. Давай рисунок.

Я подался к нему через стол.

– Вы там, в Центре, что решили после того, как взяли Ветрова? Вы решили, что он просто сливал французам и американцам наши списки – что мы хотим украсть на Западе. Через Управление «Т» вы годами тащили к себе чужие патенты, чертежи, микросхемы, программы. Бесплатно. И когда Ветрова накрыли, в Ясеневе перекрестились: всё, дыру заткнули, работаем дальше по добытому. Так?

– Ну, упрощённо – так, – процедил Аркадий. – Экономия миллиардов валютных рублей.

– А теперь следи за руками, – я понизил голос почти до шёпота, и оба зубра невольно наклонились ближе. – Американцы не идиоты. Когда через Ветрова к ним ушёл весь ваш архив, они поняли масштаб. Поняли, сколько и что вы у них тащите. И знаешь, что они сделали? Не стали перекрывать краны. Не стали хватать ваших людей. Они оставили краны открытыми. И начали лить в них дезу.

В комнате повисла тишина. Было слышно, как в камине потрескивает берёзовое полено.

– Что значит «дезу»? – прохрипел Пётр Васильевич– мы продолжаем это красть.

– Это значит, – повернулся я к нему, – что они начали подсовывать вам то, что вы так жадно воровали. Только с червоточиной внутри. В чертежи, в программы, в формулы, в схемы они стали вносить крохотные, незаметные дефекты. Такие, что ни одна ваша приёмка не поймает. Изделие работает. Месяц, полгода, год. А потом, на полной нагрузке или в нужный момент, – сбой. Поломка. Иногда катастрофа. А вы всё списываете на родное советское раздолбайство. На криворуких рабочих. На плохую культуру производства. Вы годами сами себя убеждаете, что это вы виноваты. А это не вы. Это закладка.

Аркадий медленно поставил бокал на стол. Его пальцы слегка сжались.

– Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? – тихо спросил он. – Это обвинение в адрес десятков министерств. Это... это вредительство в масштабах державы.

– Это не просто вредительство, Аркадий. Это война. Тихая, технологическая, и вы в ней прямо сейчас проигрываете всухую, сами того не зная, – я откинулся на спинку кресла. – Про Омск вы уже что-то краем уха слышали – где на химкомбинате чудом не рвануло так, что полгорода бы отравило. Так вот, Омск – это не случайность и не единичный прокол. Это одна ниточка. А их там несколько, и все растут из одного корня – из ветровского провала. По всей стране прямо сейчас тихо гниёт то, что вы с гордостью тащили с Запада. А ваши инженеры сидят и ломают головы, почему новенькое оборудование превращается в хлам.

– Называй, – потребовал Аркадий. Глаза его горели хищным, азартным огнём. Он уже просчитывал. Я видел по его лбу, как там крутятся шестерёнки: это же какие полномочия можно выбить у председателя КГБ! Какие чрезвычайные комиссии создать!

– Не назову – фамилий и адресов у меня нет, я же сказал, – я усмехнулся, глядя, как он подобрался. – Я дам тебе рисунок. Четыре направления. Ткни туда своих людей – и ниточки сами вылезут наружу. Запоминай или записывай.

Я начал загибать пальцы.

– Первое. Смотри на тракторные, на крупное сельхозмашиностроение. На Украине есть завод-гигант, который уже больше года давится с новой автоматической линией – привезли с Запада красивую автоматику, поставили, отрапортовали, ордена получили. А она сбоит, гонит брак, ломает узлы. Инженеры в тупике, уже шёпотом предлагают выкинуть эту автоматику к чёрту и вернуться к ручному труду. Вы думаете, это рабочие руки кривые? Нет. Это закладка в управляющей программе. Найди самый громкий такой случай – не ошибёшься.

Аркадий не перебивал. Только желваки заходили.

– Второе. Газ. Магистральные газопроводы, турбины, компрессорные станции. Всё то оборудование, что вы получили окольными путями через Европу под валютные контракты. Оно горит. Турбины выходят из строя одна за другой, срываются сроки, вы теряете дикие деньги на поставках газа немцам и австрийцам. А на Западе тихо радуются, глядя, как хвалёное «европейское качество» рассыпается через сотню часов работы. Проверь – это твоя епархия, ты сам всё поймёшь быстрее меня.

Аркадий тяжело сглотнул. Газовые контракты были именно его хлебом – и это его задело за живое.

– Дальше... – сухо выдохнул он.

– Третье. Военная микроэлектроника. Микросхемы, что вы получали через европейских посредников и которые прошли ваш хвалёный спецконтроль. Они уже стоят в оборудовании нескольких закрытых заводов. И там регулярно, без всякой видимой причины, встают на недели автоматические линии сборки. Причину ищут месяцами, снимают директоров, режут премии, гоняют комиссии. А причина – в самом чипе. На физическом уровне выжжена ошибка, которая срабатывает через энное число циклов. Копай под самые необъяснимые остановки на спецпроизводствах – там и лежит.

– И четвёртое. Самое дорогое и самое страшное. – Я сделал паузу, обвёл обоих взглядом. – Авиация и космос. Тут даже не станок ломается. Тут вам через каналы дезинформации годами подсовывали кривые исходные решения – по малозаметности, по перспективной авиации, по космической обороне. И ваши лучшие КБ, тысячи конструкторов, миллиарды рублей – всё это уходит в тупик. Люди годами бьются над тем, что в принципе не полетит так, как обещано в «добытых» бумагах. Это не поломка. Это украденные годы целой страны. Вот это направление проверить труднее всего – но и потерять на нём можно больше всего.

Я умолк, сделав ещё один глоток газировки. В горле пересохло.

В кабинете царила мёртвая, почти физически ощутимая тишина. Даже дрова в камине, казалось, стали прогорать бесшумно.

Пётр Васильевич сидел с открытым ртом, переводя взгляд с меня на Аркадия. А вот Аркадий... Аркадий в этот момент трансформировался окончательно. Он больше не был ни чиновником, ни «побухивающим приятелем». Он стал человеком, перед которым только что открыли карту с сокровищами... или с минным полем, что в его профессии, по сути, одно и то же.

– Я не прошу верить мне на слово, – тихо, но отчётливо договорил я, сводя сказанное воедино. – В том и вся прелесть. Вам не нужно мне доверять. Возьмите эти четыре ниточки и потяните. Тракторный на Украине. Турбины на газопроводах. Остановки на военных линиях. Тупики в авиационных КБ. Вы в Центре считаете это разными, не связанными между собой авариями – обычным советским головотяпством. А это один узор. Один корень. Ядовитые плоды «успехов» Ветрова. Дёрните – и сами увидите, как всё сойдётся в одну точку.

Аркадий поднялся из кресла. Шагнул к окну, всматриваясь в тёмный, заснеженный сад правительственной дачи. Он простоял так молча минуты две. Сложил руки за спиной, слегка покачиваясь с носков на пятки.

– Если хотя бы половина из этого правда... – медленно произнёс он, не оборачиваясь, – то мы имеем дело с крупнейшей диверсионной операцией против экономики СССР за всю его историю.

– А тебе и не надо, чтобы правдой оказалось всё, – жёстко сказал я. – Тебе хватит одной подтверждённой ниточки, чтобы прийти на Лубянку и открыть «расследование диверсионной деятельности западных спецслужб в промышленности». А под эту вывеску вы с Петром Васильевичем замкнёте на себя все внешнеторговые объединения. Получите право вето на любую импортную закупку. Сможете прийти на любой завод и сказать директору: «Товарищ, у вас тут американская закладка. Для безопасности Родины мы забираем управление технологией и внешними контрактами под свой контроль». И он вам слова поперёк не скажет.

Я сделал паузу, давая им впитать эту мысль.

– И вот когда вы заберёте этот контроль... – я ухмыльнулся, – вот тогда на сцену выйдет та самая финансовая схема, о которой мы будем говорить дальше. Схема, которая позволит не просто спасать заводы от диверсий, а крутить эти ресурсы так, как ни одному министерству и не снилось.

Аркадий резко повернулся от окна. В его глазах больше не было ни капли алкогольного тумана. Только холодный, расчётливый, сжигающий азарт крупного хищника, чующего невероятную добычу.

– Пётр, – тихо скомандовал он полковнику. – Налей-ка нам ещё по одной. Кажется, наш юный друг только что подарил нам ключи от королевства.

Я посмотрел на них, на их вспыхнувшие глаза, на недоеденные котлеты по-киевски и багет с икрой, и про себя усмехнулся. Мой план сработал. Они заглотнули наживку по самые жабры. Теперь я для них был не странным пацаном с непонятно откуда взявшимися знаниями, а бесценным стратегическим ресурсом, который может вознести их на самую вершину советского Олимпа.

А главное – я не дал им ни одного факта, на котором меня можно поймать. Только направления. Всю грязную работу по добыче доказательств они сделают сами, своими руками, и сами же поверят в результат крепче, чем в любую бумагу. Потому что человек всегда вернее всего верит тому, что раскопал лично.

А Америка... Что Америка? Пусть сидят за своей «лужей». У меня здесь, намечались дела куда интереснее.

Аркадий умчался буквально через пять минут. О выпитом алкоголе напоминал только пустой бокал – сам он мгновенно собрался, мобилизовался и от бушевавшего в голове урагана мыслей даже забыл толком попрощаться. Просто встал, коротко махнул рукой и выскочил из кабинета.

Я повернулся и тут же уткнулся в сердитый, тяжёлый взгляд Петра Васильевича.

– Что за игру ты играешь, Игорь? – процедил полковник, нависая над столом. – Мне ты говоришь одно, ему – совершенно другое! Выдаёшь такую информацию, что дух захватывает, а утром на полном серьёзе втираешь мне про какой-то захудалый заводик на Урале!

Я откинулся на спинку кресла и молча посмотрел на него. И всё-таки надо было пить коньяк... Простая советская ментальность: если в такой компании человек не пьёт – значит, казачок засланный. Смешно, конечно, но ведь так оно и есть.

Я встал, взял со стола тяжёлую бутылку и налил коньяк в его бокал и в свой.

– Извини, Пётр. Я сделал это в первый и последний раз, – спокойно сказал я, пододвигая к нему хрусталь. – Но ты мне сейчас ответь: я прав или нет?

Полковник молча взял бокал, выпил его залпом и неохотно кивнул.

– Ты попросил дать ему информацию – я дал. Я дал вам настоящую бомбу, – продолжал я, глядя ему прямо в глаза. – Но ты, Пётр, не Аркадий. У тебя другой мир и другие возможности. Ты – аналитик, штабист. А он – практик, оперативник, финансист. И ты уж извини, но вам с ним скоро станет совсем не по пути.

– Да мы друзья с пятидесятого года! – грохнул кулаком по столешнице полковник, и лицо его налилось багровой краской. – Щенок! Что ты себе позволяешь?!

Я медленно отпил коньяк из своего бокала, чувствуя, как обжигает горло терпкий напиток, и продолжал спокойно смотреть на него.

– Ты когда это в следующий раз говорить будешь, ты в сторону смотри. Может, тебе это поможет понять, кому ты это говоришь, – сказал я, едва заметно кривя губы в горькой ухмылке. – Знаешь, я тебе историю расскажу, чтобы ты всё понял. Но сначала – войну... Войну вспомни! Когда друзья на фронт уходили, предавали, бросали друг друга в тылу и в окопах... Ведь было же, Пётр, скажи честно? Мы же сейчас не на коммунистическом собрании, чтобы друг другу сказки рассказывать.

– Было, – резко ответил он, и желваки на его лице заходили ходуном. – Но мы это железной рукой придавливали…

– Да хватит! – отрезал я, не дав ему договорить. – Хватит п…ь! Человек в сорок первом, человек в девяносто первом и человек в двухтысячном – это один и тот же человек, Петя. И далеко не все способны пройти испытание огнём и смертью. Но я тебе другое скажу: ещё меньше людей проходят испытание деньгами и властью. Потому что пуля убивает сразу, а большие деньги и абсолютная власть точат душу медленно, незаметно, но абсолютно верно.

– Вот куда он сейчас побежал, а? – я показал рукой в сторону закрывшейся двери и посмотрел на полковника. – В контору он поскакал! На Лубянку! Он с тобой хотя бы посоветовался? Обсудил, что именно говорить, как подавать информацию, какую выгоду из этого для нас выжать? Да чёрта с два! За новой медалью и генеральскими погонами он побежал. Поэтому я тебе и говорю: тот завод за Уралом разрабатывай сам, не надеясь на него. Хотя пока можно действовать и через него. Твоя главная цель – родных спасти, если я правильно всё понимаю. А его судьба – извини, это не моё дело. На данный момент он нам полезен хотя бы тем, что обещал с биржей помочь и деньги завести.

– Ну тебя... Я тебя вообще не знаю, – мрачно буркнул Пётр Васильевич, но опустился обратно в кресло и тяжело выпил коньяк. Покрутил в руках пустой хрустальный бокал, всматриваясь в отблески камина, и горько ухмыльнулся: – Хотя ты прав. Любит он и власть, и побрякушки... Как Лёнька Брежнев.

Я сел и отпил коньяк, глядя на Петра Васильевича поверх бокала.

– Так что за историю ты хотел рассказать? – спросил он.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Как объяснить человеку, который всю жизнь прожил в мире с понятными правилами, что скоро правил не будет вообще никаких? Он ведь сидит сейчас передо мной, полковник КГБ, и искренне уверен, что понимает, как устроено предательство. Ему кажется, что это когда враг вербует нашего или свой сдаёт своего. Что-то, что можно вскрыть, доказать, судить. Бедный. Он даже близко не представляет, что предательство скоро перестанет быть преступлением и станет нормальной деловой практикой.

– Понимаешь, Петя, – начал я, – вы тут все живёте с одним заблуждением. Вам кажется, что мир держится на слове, на чести, на том, что «мужик сказал – мужик сделал». Что если человек тебе двадцать лет друг, то он тебе друг. Так вот, я тебе сейчас расскажу две истории из своего будущего. И ты пойми главное: это не про мерзавцев. Это про совершенно обычных людей. Про таких, как ты и я.

Полковник нахмурился, но промолчал, потянувшись за бутылкой.

– История первая. Назовём её «Отеческая любовь», – я усмехнулся. – Жил-был один гениальный комбинатор. Звали его, скажем, Боря. Великий политический интриган, который на полном серьёзе считал себя королём мира, а всех остальных – фигурами на своей доске. И нашёл он себе молодого, тихого, скромного паренька. Приличного такого, вежливого, смотрящего в рот. И полюбил его, представь, почти как сына. Свёл с кем надо, выбил ему целую нефтяную империю, дал связи, за руку провёл в самые высокие кабинеты – туда, куда простой смертный и на пушечный выстрел бы не подошёл.