Текст книги "Вернуться в 80. Часть 4 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Я сделал паузу, давая картине закрепиться. Пётр Васильевич замер, дыхание стало бесшумным.

– И вот вы, сегодняшний – с сединой, шрамами, со всем вашим СМЕРШем и знанием того, что будет ровно через два дня, – подходите к нему. Из вашего восемьдесят седьмого – туда, в тот солнечный июнь. Что бы вы ему сказали, Пётр Васильевич? Про Брест. Про Киевский котёл. Про то, что через год половины его друзей не станет. Про сорок второй, про Харьков, про то, как будут гореть заживо в танках его одноклассники. И – главное – поверил бы он вам? Этот счастливый мальчик с мороженым в руке. Или покрутил бы пальцем у виска и пошёл дальше, к своей девушке?

– К чему этот разговор, Игорь? – сухо, с хрипотцой спросил он. Но я видел, как на скулах заходили желваки. Попал в цель.

– К тому, – я жёстко припечатал, – что я сейчас – это вы из будущего у того телефона. А вы – тот самый мальчик с мороженым. И я пришёл сказать вам, что через четыре года начнётся война. Только страшнее той.

Он вздрогнул. Едва заметно, но вздрогнул.

– Не может быть страшнее сорок первого, – глухо сказал он. – Ты не знаешь, о чём говоришь, мальчик. Ты не видел.

– В том и дело, что может, – я не отступил. – Сядьте, Пётр Васильевич. Это долго. И это тяжело.

Он медленно опустился в кресло. Я остался стоять – так было правильнее.

– В сорок первом враг пришёл с запада. С танками, с крестами на крыльях, понятный, осязаемый враг, которого можно ненавидеть, в которого можно стрелять. Была линия фронта. Был тыл. Был свой и чужой. Было за что умирать и было понятно, кто виноват. Народ сплотился, стиснул зубы – и выстоял. Ценой тридцати миллионов, но выстоял. Потому что было ясно: вот враг, вот мы, надо победить.

Я сделал шаг к нему.

– А в девяносто первом врага не будет. Ни одного немца. Ни единого выстрела на границе. Ни одной бомбы. Страна – ваш монолит, ваша шестая часть суши, ваша сверхдержава с лучшей в мире армией и ядерным щитом – просто рухнет. Сама. Изнутри. Тихо. За несколько дней. Три человека соберутся в лесу, в охотничьем домике, подпишут бумажку – и Союза не станет. Того самого, за который ваши ребята горели в танках под Харьковом. Росчерком пера. Под коньячок.

Пётр Васильевич смотрел на меня, не мигая. Лицо серело на глазах.

– И вот тут начнётся то, перед чем сорок первый покажется понятным и почти милосердным, – продолжал я тихо, безжалостно. – Потому что в сорок первом было ясно, за что страдать. А в девяносто первом – не будет ясно ничего. Люди проснутся однажды утром – а страны, в которой они родились, за которую воевали, растили детей, копили на книжку, – просто нет. Испарилась. И вместе с ней испарятся их деньги. Все сбережения, все вклады, всё, что человек откладывал сорок лет на старость, на похороны, на внуков, – превратится в труху. В бумажки. За одну ночь. Старуха, пережившая блокаду, схоронившая мужа на фронте, – пойдёт побираться, потому что её пенсия теперь не стоит буханки хлеба.

Я прошёлся по комнате, обводя рукой картины на стенах, камин, дорогой японский телевизор.

– Не будет немецких бомб – будут очереди. Ледяные, бесконечные, за куском прогорклого масла и пачкой сигарет, где старики будут падать в обморок и давить друг друга. Не будет линии фронта – будет бандитский беспредел на каждой улице. Вчерашние школьники, которые должны были стать инженерами и врачами, собьются в стаи и будут стрелять друг в друга на перекрёстках из-за ларька, из-за пары сотен долларов, из-за куртки. Стрелять буднично, как в кино, которого насмотрелись. Отморозки будут хоронить друг друга целыми бригадами, и на кладбищах вырастут аллеи из гранитных плит с портретами двадцатилетних пацанов в спортивных костюмах.

Он молчал. Сцепил пальцы так, что побелели костяшки.

– Заводы встанут, – я не давал ему передышки. – Ваши великие гиганты, гордость пятилеток, – их растащат. Оборудование, за которым стояла вся страна, порежут автогеном на металлолом и продадут за бесценок в Турцию и Китай. Целые города, построенные вокруг одного завода, вымрут – люди сопьются, разбегутся, зимой будут топить буржуйки мебелью. Зарплату перестанут платить по полгода, по году. Шахтёры будут стучать касками по асфальту у Дома правительства, а им – ничего.

Я остановился прямо перед ним и заговорил тише, страшнее.

– А теперь – самое главное, Пётр Васильевич. То, ради чего я всё это вам говорю. Ваши фронтовики. Те самые, что брали Берлин. Орденоносцы, герои, ваши боевые товарищи, которым сейчас чуть за шестьдесят, как вам. Они выйдут на морозе в подземные переходы. И будут стоять там, униженные, с трясущимися руками, – и продавать. Свои ордена. Медаль «За отвагу» – за буханку хлеба. «За взятие Кёнигсберга» – за пузырёк валидола. Боевые награды, политые кровью, – с рук, за копейки, потому что жрать нечего. А мимо будут проходить сытые мальчики на иномарках – те самые, кто эту страну и распродал.

Голос у меня стал совсем тихим.

– А офицеры вашего великого Генштаба, полковники, которых вы лично растили, – пойдут таксовать по ночам. Или охранять ларьки. У бандитов. У тех самых пацанов с перекрёстков. Будут стоять на входе в коммерческий магазин в форме без погон и открывать дверь шпане, которая годится им во внуки. И говорить: «Добро пожаловать». Потому что иначе – не выжить.

Пётр Васильевич сидел неподвижно. Лицо в отсветах камина было серым, старым, раздавленным. Смершевец внутри него бился, отказываясь верить в эту картину тотального, позорного поражения без единого выстрела.

– Это невозможно, – глухо выдавил он, глядя на сцепленные пальцы. – Армия. Комитет. Мы монолит. Страна не может просто взять и исчезнуть. Кто? Кто это сделает? Кто отдаст приказ сдать державу?

– Свои, – спокойно ответил я, возвращаясь к стакану. – В том и ужас. В сорок первом враг был чужой. А в девяносто первом враг будет свой. От генерального секретаря до последнего комсомольского секретаришки, который первым побежит открывать кооперативный банк на партийные деньги. Вашу страну сдадут не немцы. Её сдадут те, кто сейчас с трибун клянётся ей в верности. Ваша элита одряхлела, Пётр Васильевич. Она устала верить и хочет жить. Хочет импортные костюмы, виллы на Лазурном берегу, счета в Цюрихе. И ради этого она с наслаждением продаст и вас, и ваши секреты, и всех ваших агентов, и всю великую державу – оптом и в розницу. Для них перестройка – не спасение социализма. Это долгожданная распродажа. Аукцион. Где каждый рвётся урвать кусок пожирнее, пока не разобрали.

Я сделал глоток, чувствуя, как тепло обжигает горло.

– Враг уже здесь. Он не идёт через границу. Он сидит вот в таких креслах, пьёт вот такой виски из бара – и с улыбкой подписывает вашей стране смертный приговор. И вы это знаете. Иначе не было бы ни этого дома за трёхметровым забором, ни «Чайки» у крыльца, ни картин Айвазовского на стенах вместо портрета Ленина. Вы уже всё поняли, Пётр Васильевич. Раньше меня. Вы просто ещё не решались произнести это вслух.

В комнате повисла мёртвая, звенящая тишина. Только потрескивали дрова в камине да выл за окном ветер.

Пётр Васильевич долго молчал, глядя в огонь. Потом медленно поднял на меня глаза – и в них уже не было ни барства, ни снисходительности. Была усталая, страшная ясность человека, которому только что вслух назвали то, о чём он сам боялся думать по ночам.

– И вот теперь, – тихо сказал я, – у меня к вам один вопрос. Тот самый, главный. Из вашего ответа я пойму, вместе мы или врозь. Вы готовы его задать, Пётр Васильевич?

– И что я, по-твоему, могу сделать? – глухо спросил он, глядя куда-то сквозь меня.

Я сделал шаг назад, давая ему немного пространства, и слегка покачал бокал с виски.

– Я могу предложить вам два варианта развития событий, Пётр Васильевич. Первый – заработать очень большие деньги и... сбежать. Потому что иначе вы потеряете всё. То, ради чего вы жили, растает как дым, а на ваше место придут те самые мародёры в погонах.

– Сбежать? – его брови гневно сошлись у переносицы, а в глазах сверкнула прежняя смершевская сталь. – Генералу госбезопасности? Бежать на поклон к врагам? Ну нет, парень. Бегство исключено.

– Не сбежать, – мягко, но твёрдо поправил его я. – Спасти свой мир. У вас ведь есть дети, внуки, близкие друзья. Те люди, ради которых вы готовы были умереть тогда, в сорок первом. Вы можете спасти их. Создать для них тихую, безопасную гавань за рубежом, построить свой собственный спокойный мир на заработанные миллионы. Это не побег. Это эвакуация штаба и вывод мирного населения перед неминуемым окружением.

Он тяжело вздохнул, и его широкие плечи заметно опустились.

– А второй? – каркающим, сухим голосом спросил он, наконец поворачиваясь ко мне.

– Второй – это заработать те же огромные деньги, но остаться здесь. Попробовать построить вокруг себя хотя бы локальную зону спокойствия. Я могу детально рассказать вам, как путем обмана, интриг и хитрых экономических махинаций «отжать» какой-нибудь крупный завод во время грядущей приватизации. Вы сделаете его прибыльным, дадите работу и нормальные зарплаты паре сотен человек, спасёте их души, выстроив подобие стабильности среди наступающего хаоса. Будете держать оборону до тех пор, пока времена снова не изменятся. Спасти хотя бы 200 или 300.

Генерал долго всматривался в моё лицо, словно пытался разглядеть в семнадцатилетнем парне черты какого-то древнего, искушённого беса.

– А сам-то ты... чего хочешь в этой игре, Игорь? – тихо спросил он.

– Я? – я криво усмехнулся. – Мои условия просты. Полная свобода от вашей Конторы, гарантии безопасности и 20процентов от заработанного капитала на первом этапе. И железная уверенность, что эти деньги достанутся именно мне.

– Что нужно делать? – спросил он, и в его глазах снова появилось то самое сосредоточенное выражение, с которым он, должно быть, отправлял людей в глубокий тыл противника. Только я должен знать ты какой выбираешь для себя путь ?

– Я выбираю первый вариант.– отрезал я– Но... я могу помочь. И со вторым вариантом. С заводом. Попытаемся спасти хотя бы кого-то из наших людей, когда монолит начнет рушиться.

– Тогда запомни, Игорь, – негромко, но с отчётливым металлическим лязгом в голосе произнёс генерал, глядя мне прямо в переносицу. – СМЕРШ бывших не знает. Если ты вздумаешь играть со мной втёмную, если вся эта твоя грандиозная лекция о будущем – лишь изощрённая разводка, чтобы забрать баксы и скрыться... Я найду тебя. Из-под земли достану, в какой бы безопасной гавани за границей ты ни прятался. Времена изменятся, а наши методы – никогда.

Я спокойно встретил его взгляд, даже не пытаясь отвести глаза. Внутри ворочался огромный холодный опыт прожитых лет, и дешёвым испугом меня было не взять.

– Идёт, Пётр Васильевич, – ровно ответил я. – Честные правила для честной игры. Мне незачем вас обманывать – без вашего прикрытия меня сожрёт первая же голодная банда в погонах. Мы повязаны одной верёвкой.

Генерал молча кивнул, словно ставя невидимую гербовую печать под нашей сделкой.

– Хорошо. Тогда начнём с малого, – он подошёл к столу, налил себе ещё виски, но пить не стал, просто держал стакан в ладони. – Я принимаю твои условия, парень. Будем готовить эвакуацию. Семья... дети и внуки не должны сгореть в этом вашем хаосе. Но... я останусь и пойду по второму плану. Попытаюсь спасти хотя бы кого-то из людей,. Илья Зорин со своей провинциальной суетой тут только под ногами путаться будет. Я сам его упакую и отправлю обратно в Хабаровск. С этого момента ты работаешь напрямую со мной.

Он протянул мне сухую, жёсткую руку. Я крепко пожал её.Первый тайм,мы уже отыграли.

Глава 3 Проверка

На два дня про меня забыли.

Отвели в небольшой деревянный домик у старых, заваленных сугробами ворот в самом дальнем углу территории – и оставили в покое. И я был этому только рад.

Во-первых – звенящая, ватная тишина соснового леса. Во-вторых – полное отсутствие суеты,В третьих кормили строго по расписанию, как в хорошем пионерлагере: раздавался негромкий стук в дверь, я открывал – а на пороге уже стояли алюминиевые кастрюльки. Первое, второе и обязательный домашний компот.. Поставили и ушли. Идиллия.

Я спал. Ел. Чистил широкой деревянной лопатой снег вокруг дома – снег валил не переставая, будто небо решило похоронить под собой всю Московскую область. Отжимался до седьмого пота. И писал.

Писал свой главный план.

На листах обычной школьной тетради в клеточку я выстраивал схему нашей будущей игры. По крупицам вспоминал механику биржевых паник, восстанавливал, что именно нужно сделать перед роковым девятнадцатым октября восемьдесят седьмого и как ловить последующие волны.

Вообще, если убрать шелуху, в игре на бирже нет ничего сложного. Я давно уяснил простую истину: на финансовых рынках всё циклично. Меняются декорации, модные теории, названия активов и лица героев на обложках – но психология толпы и её вечный, животный страх остаются неизменными во веки веков. Те же самые правила, по которым рынок рухнет в восемьдесят седьмом, сработают и в девяносто седьмом, и в две тысячи восьмом, когда лопнет ипотечный пузырь и утянет за собой всю планету. Люди не меняются. Меняются только графики.

Так что за непререкаемую догму я взял именно этот психологический шаблон. И всю передышку по секундам разбирал, рассчитывал и раскладывал по полочкам грядущий восемьдесят седьмой – и всё, что за ним последует.

В сухом остатке выходила схема до неприличия простая.

Купить – и замереть. Заранее выставить приказ на продажу, чтобы в нужный момент выйти не глядя, не гадая, не слушая ни рынок, ни собственные нервы. А потом, получив деньги, зайти в акции Nike.

Почему Nike?

Да потому что незачем изобретать велосипед. Это была одна из немногих бумаг, которая по-настоящему выстрелила. И вытащил её на своих плечах один-единственный человек – Майкл Джордан. Контракт с ним, его невозможная, гениальная игра, эти самые «Аиры», за которыми школьники по всему миру будут выстраиваться в очередь и драться в подворотнях, – всё это будет тащить акцию вверх до самой середины девяностых. Больше тысячи процентов роста.

Тысяча процентов. Я знал это так же твёрдо, как то, что за зимой придёт весна. Так зачем мудрить, изобретать хитрые схемы и умничать? Бери проверенное и жди.

Я откинулся на скрипучем стуле, посмотрел на свою тетрадку в клеточку и почувствовал, как в груди разливается тёплое, самодовольное удовлетворение гроссмейстера, расписавшего партию на двадцать ходов вперёд.

Всё было гладко. Красиво. Логично. Комар носа не подточит.

И тут я мысленно сплюнул через плечо.

Гладко было на бумаге. Да забыли про овраги, а по ним ходить.

Вот в чём главная беда всех этих красивых планов, выписанных в тепле, в тишине, под домашний компот. В книжках оно как? Герой всё просчитал, начертил, разложил – и дальше идёт по своему плану, как трамвай по рельсам, гнёт свою линию до конца и в финале получает ровно то, чего хотел. С бантиком. И девушка ему в придачу.

А в жизни хорошо, если выстрелит половина твоих заготовок. Если хотя бы половина. Остальное придётся доигрывать на ходу, на ощупь, наглостью, кровью и матом. Потому что жизнь – она не читала твою тетрадку в клеточку. У неё свои планы, и в них ты, как правило, не значишься.

Уж я-то знал. Прожив одну жизнь до конца, я мог бы написать целый трактат о том, как самые железные, самые выверенные планы разбиваются о какую-нибудь такую мелочь, о какой ты и подумать не мог. О пьяного соседа. О сломанный телефон. О женщину, которая посмотрела не так.

Впрочем, тетрадку я всё-таки спрятал под матрас. План планом, а бумажка – это уже документ.

К вечеру второго дня, когда я, помывшись после очередного боя со снегом (а он всё валил и валил, зараза), вытирал голову полотенцем, в прихожей вдруг оглушительно затрезвонил телефон.

Я аж вздрогнул. Честно говоря, я был уверен, что этот чёрный эбонитовый антиквариат на стене к сети вообще не подключён и висит тут исключительно для интерьера.

Снял трубку.

– Игорь? – раздался спокойный голос Петра Васильевича. – Не мог бы ты подойти ко мне? Надо кое-что уточнить.

– Да, конечно.

Вот и овраги. Не заставили себя ждать.

Я оделся и вышел в густую, снежную темноту. И ещё раз мысленно похвалил себя за вчерашнюю расчищенную дорожку – иначе тонул бы сейчас по колено.

А подойдя ближе, машинально отметил: у крыльца, рядом с припорошённой снегом «Чайкой», стояла белая «Волга».

Гости.

Я невольно замедлил шаг.

Гости – значит, хозяин созвал консилиум. И это разом и хорошо, и плохо.

Хорошо – потому что он не даёт задний ход. Значит, поверил. Значит, зашевелился, зовёт своих, начинает строить лодку. Ровно то, чего я и добивался.

Плохо – потому что светить свои секреты ещё перед кем-то мне хотелось примерно так же, как купаться в проруби. Каждый новый посвящённый – это лишняя пара глаз, лишняя пара ушей и уход информации на лево

Ну да ладно. Овраги так овраги. Пойдём смотреть, что там за консилиум.

Я поднялся на крыльцо и толкнул тяжёлую дверь.

В прихожей, в кресле у стены, сидел Серёжа – тот самый «секретарь» . Телохранитель, водитель, и глаза хозяина в одном флаконе. Он читал газету. При моём появлении молча кивнул и указал рукой на дверь кабинета: мол, проходи, ждут.

Потом поднялся, приоткрыл её и негромко доложил:

– Пётр Васильевич. Игорь пришёл.

– Зови, – послышался изнутри знакомый голос.

Я вошёл в кабинет и сразу понял: разговор будет непростым.

Пётр Васильевич сидел в своём кресле у камина – спокойный, собранный, но в глазах читалась какая-то усталая настороженность. А напротив, вольготно откинувшись, расположился второй.

Незнакомец был примерно того же возраста – за шестьдесят, – но выглядел совсем иначе. Не по-советски. Костюм сидел на нём слишком хорошо, слишком естественно, как вторая кожа. Так носят вещи люди, которые годами жили там, где костюм – не парадная форма для президиума, а повседневная рабочая одежда. Загорелое даже зимой лицо, ухоженные руки, дорогие очки в тонкой оправе. И вот эта расслабленная, чуть развалистая посадка в кресле – тоже оттуда. Наш человек так не сидит. Наш сидит прямо, будто на партсобрании.

Он смотрел на меня с откровенным, ленивым любопытством. Как энтомолог на любопытную бабочку.

– Знакомься, Игорь, – сухо сказал Пётр Васильевич. – Аркадий Львович. Мой давний товарищ. Он... некоторое время работал за океаном. По нашей линии.

«По нашей линии» – понятно. Нелегал. Годы, а то и десятилетия под чужой фамилией, с чужой биографией, с чужой женой, может быть. Из тех, кого готовили именно такие, как хозяин дома.

– Здравствуйте, – я кивнул и сел в свободное кресло. Не спросив разрешения.

Аркадий Львович чуть приподнял бровь. Отметил.

– Петя мне рассказал, – начал он неторопливо, разглядывая меня поверх очков. Говорил он мягко, вкрадчиво, с той особой обволакивающей интонацией, за которой обычно прячется хорошо отточенная бритва. – Много рассказал. Про экономику, про перспективы, про... хм... некоторые твои особые способности. – Он усмехнулся уголком рта. – И, знаешь, я, честно говоря, приехал сюда из чистого любопытства. Посмотреть на молодое дарование.

Вот оно. С первой же фразы всё встало на свои места.

Он мне не верил. Ни на грош. И приехал не слушать – приехал разоблачать. С вежливой улыбкой, интеллигентно, красиво – но разоблачать. Показать старому другу Пете, что тот сошёл с ума на старости лет и поверил мальчишке-шарлатану.

И, что самое неприятное, у него для этого были все основания. Потому что он единственный в этой комнате действительно понимал, о чём я собираюсь говорить.

– Я, видишь ли, – продолжал он, аккуратно поправляя очки, – почти пятнадцать лет прожил в Штатах. И, не буду скрывать, приходилось по долгу службы... и не только по долгу... заниматься там кое-какими операциями. В том числе на бирже. Понимаешь, о чём я? Фондовый рынок, брокеры, ценные бумаги. Мне это всё не по газетам знакомо. Руками щупал.

Он произнёс это небрежно – но я услышал, как под небрежностью звякнуло самолюбие.

Ага. Вот и корень.

Передо мной сидел человек, который в этой стране, среди этих людей, был по части биржи абсолютным, непререкаемым авторитетом. Единственным, кто знал предмет изнутри. Годами он был для них тем, кто «понимает, как оно там устроено». И вдруг его давний друг Петя зовёт его на дачу и на полном серьёзе сообщает, что какой-то семнадцатилетний сопляк из Хабаровска, который живой доллар-то, наверное, впервые в прошлом году увидел, будет учить их, как играть на Уолл-стрит.

Обидно. По-человечески обидно.

И я его, признаться, понимал. Он не был злодеем. Он просто защищал единственное, что у него осталось из той, американской жизни, – свою исключительность.

– Так вот, – Аркадий Львович улыбнулся мне вполне доброжелательно, и от этой доброжелательности повеяло холодом. – Петя утверждает, что ты предсказываешь какое-то грандиозное падение американского рынка. Верно?

– Верно, – спокойно сказал я.

– Замечательно. – Он развёл руками. – Только, видишь ли, юноша, падения на бирже случаются регулярно. Рынок дышит. Он то растёт, то падает. Это его природа. Сказать «рынок упадёт» – это как сказать «зимой пойдёт снег». Мудрости тут немного.

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. Пётр Васильевич молча, тяжело смотрел на нас обоих.

– Поэтому давай так. – Аркадий Львович чуть подался вперёд, и в голосе прорезалась сталь. – Ты мне сейчас скажешь не «рынок упадёт». Ты мне скажешь конкретно. Что именно ты будешь делать. Как. На какие деньги. Какими инструментами. С какими цифрами. – Он ехидно прищурился. – Если ты и вправду видишь будущее, тебе ведь это не составит труда, а?

Он откинулся назад и добавил, уже почти ласково:

– А если начнёшь юлить и рассуждать про «общие тенденции» – уж прости, я скажу Пете, что он зря потратил на тебя своё время. И самолётное топливо.

В комнате повисла тишина. Потрескивал камин.

Пётр Васильевич смотрел на меня, не мигая. И я вдруг понял, что вот прямо сейчас, в эту минуту, и решается всё. Не тогда, на даче, под коньяком. Не тогда, с запиской. А вот сейчас.

Ну что ж. Хотите конкретно – будет конкретно.

Я поставил стакан на столик и заговорил ровно, буднично, как диктуют список покупок.

– Хорошо. Записывайте, если есть чем.

Аркадий Львович усмехнулся, но карандаш взял и блокнот.

– Пятнадцатого октября восемьдесят седьмого года, – сказал я. —. Покупаете пут-опционы на индекс. Декабрьские. Страйк – примерно двести шестьдесят. Стоить они в тот момент будут около двух долларов за контракт. Дёшево. Их будут отдавать почти даром, потому что никто не верит, что такое возможно.

Карандаш в его руке замер.

– На всю сумму, – продолжал я. – Скажем, на сто тысяч долларов. Это даст вам, грубо, пятьдесят тысяч контрактов.

– Пут-опционы, – медленно повторил Аркадий Львович. Улыбка сползла с его лица. – Ты знаешь, что такое пут-опцион?

– Знаю, – я пожал плечами. – Это право продать актив по заранее оговорённой цене. Если рынок падает ниже страйка – вы в шоколаде. Если нет – вы теряете только премию, то есть те два доллара за контракт. Ограниченный убыток, неограниченная прибыль. Идеальный инструмент, когда ты знаешь, что будет обвал, но не хочешь рисковать всем.

Пётр Васильевич перевёл вопросительный взгляд на друга. Тот молчал, глядя на меня уже совсем иначе.

– И сразу, – я не дал ему опомниться, – сразу после покупки выставляете приказ на продажу. Заранее. Не будете сидеть у телефона, не будете гадать и нервничать. Приказ выставляется девятнадцатого октября, по цене сорок пять доллров. С частичным исполнением – потому что объёмы будут дикие, и разом всё не уйдёт. То, что не исполнится, продаётся в конце дня по цене закрытия. Всё. Больше ничего делать не надо. Просто ждать.

Аркадий Львович смотрел на меня в упор. Карандаш он давно опустил.

– Почему девятнадцатое? – тихо спросил он.

– Потому что девятнадцатого октября восемьдесят седьмого года, в понедельник, американский рынок рухнет за один день более чем на двадцать процентов. Двадцать два, если точнее. – Я говорил спокойно, будто зачитывал прогноз погоды. – Это будет крупнейшее однодневное падение в истории. Его назовут «чёрным понедельником». Ваши пут-опционы, купленные по два доллара, будут стоить в тот вечер сорок, пятьдесят, шестьдесят. Кто-то заработает в тридцать раз. Кто-то – в пятьдесят.

Тишина стала густой, вязкой.

– И потому приказ выставляем заранее, – добавил я. – Потому что в тот день на бирже начнётся ад. Телефоны брокеров не будут отвечать. Тикер отстанет от реальности на два часа. Люди будут стоять в торговом зале и орать друг на друга. И если вы в этот момент попытаетесь принимать решения – вы всё испортите. Либо продадите слишком рано, либо передержите и не успеете. Поэтому – приказ. Заранее. И не лезть.

Аркадий Львович откинулся в кресле.

Он молчал долго. Очень долго. Смотрел куда-то мимо меня, в огонь. Я видел, как в его голове со скрежетом ворочаются шестерёнки – как он раз за разом прогоняет услышанное и не находит ни единой зацепки.

Потому что зацепиться было не за что.

Я не сказал ему «рынок упадёт». Я назвал ему дату. Инструмент. Страйк. Цену входа. Механику приказа. Причины, по которым нельзя торговать вручную в день обвала. Я говорил как человек, который эту панику видел. Не читал о ней – видел. Изнутри.

Такое не выдумывают. Такое не вычитывают в советских газетах, где слово «опцион» встречается только в статьях о загнивании капитализма. Такому не научишь семнадцатилетнего пацана из Хабаровска, даже если посадить его на год в спецхран.

Наконец он заговорил. Хрипло.

– Молодой человек. Я работал на нью-йоркской бирже. Я знаю людей, которые торгуют опционами двадцать лет. Ни один из них – ни один – не сможет назвать дату обвала. – Он помолчал. – Никто не может. Это невозможно.

– Я знаю, – сказал я.

И замолчал. Пусть сам додумывает.

Он снял очки, устало потёр переносицу. И вдруг усмехнулся – но уже без прежнего яда. Скорее, с горькой иронией человека, который поймал себя на глупости.

– Ладно, – сказал он. – Допустим. Допустим, я на секунду поверю в этот бред. – Он снова прищурился, и в глазах опять мелькнуло что-то ехидное, последняя попытка удержаться на своей высоте. – Тогда скажи мне вот что, юноша. Раз ты такой провидец. Раз ты всё это знаешь – сам-то ты на этом заработал? Или всё только на словах?

Ага. Вот и оно.

Последний окоп. Классика жанра – если не можешь оспорить теорию, требуй доказательств делом. И ведь он был уверен, что тут-то мальчишка и поплывёт. Потому что откуда у советского пацана биржевой счёт?

Я улыбнулся.

– Заработал, – спокойно сказал я. – Немного.

– Немного? – он поднял бровь. – Насколько немного?

– У меня было тысяча долларов. Всё, что удалось наскрести. – Я пожал плечами. – Я поставил их с плечом один к десяти на укрепление японской иены против доллара. Сейчас на счёте около пяти тысяч.

В комнате что-то изменилось.

Я это физически почувствовал. Будто температура упала на пару градусов.

Аркадий Львович медленно, очень медленно выпрямился в кресле. Очки он так и держал в руке, забыв надеть.

– Погоди, – глухо сказал он. – Погоди-погоди. Иена против доллара. Плечо один к десяти.

Он повернулся к Петру Васильевичу. Тот молчал, но на его лице проступило что-то похожее на мрачное удовлетворение.

– Петя, – Аркадий Львович снова посмотрел на меня, и голос у него сел. – Петя, это что... это тот самый мальчик? Который в позапрошлом году? Про иену?

Пётр Васильевич медленно кивнул.

– Тот самый.

Аркадий Львович откинулся в кресле и, кажется, впервые за весь вечер посмотрел на меня по-настоящему. Не как на диковинку. Не как на самозванца. А как на человека.

– Мне ведь показывали ту записку, – тихо сказал он. – Осенью восемьдесят пятого. Прогноз по соглашению в «Плазе». Про то, что доллар пойдёт вниз, а иена вверх. Показывали как курьёз – мол, посмотри, Аркаша, что за бред присылают с Дальнего Востока, какой-то школьник накропал. Я тогда посмеялся. Сказал, что это гадание на кофейной гуще, что министры финансов пяти стран не будут действовать так, как расписал какой-то мальчишка.

Он потёр лицо ладонью.

– А потом доллар пошёл вниз. Ровно так, как было написано. И иена вверх. И я, дурак старый, тогда просто выкинул это из головы. Решил, что совпадение. Что бывает.

Он посмотрел на меня в упор.

– Так это был ты.

Я молча кивнул.

Пётр Васильевич поднялся, подошёл к бару и, ни слова не говоря, налил три стакана. Один поставил передо мной. Аркадий Львович взял свой, но пить не стал – просто держал в руке, глядя в янтарную жидкость.

– Аркаша, – тихо сказал хозяин, садясь обратно. – Я звал тебя не для того, чтобы ты его разоблачил. Я звал, чтобы ты сказал мне: это вообще исполнимо? Технически. То, что он говорит.

Аркадий Львович помолчал.

– Технически – да, – наконец выдавил он. – Опционы покупаются. Приказы выставляются. Сто тысяч долларов через наши каналы провести можно, есть схемы. Всё исполнимо. – Он поднял глаза. – Вопрос не в технике, Петя. Вопрос в том, верим мы ему или нет. Потому что если не верим – мы просто выбрасываем сто тысяч на ветер. А если верим…

Он не договорил.

– А если верим, – спокойно закончил за него я, – то в конце октября у вас будет три миллиона. И вот тогда мы с вами поговорим уже о более серьёзных вещах.

Аркадий смотрел на меня не мигая. В его глазах отражался тусклый свет камина, а в голове, судя по выражению лица, прямо сейчас рушились целые тектонические плиты личного опыта.

– Что, Аркаша, завис? – хохотнул Перт Васильевичь. – Тоже ум за разум заходит?

– Это такой бред... – Аркадий наконец отвёл взгляд и тяжело выдохнул, потирая переносицу. – Это настолько дикий бред, что я, начинаю в него верить.

Я лишь понимающе усмехнулся. Всё правильно

–. Все биржевики , в глубине души чертовски суеверны. Они могут часами рассуждать о графиках, фундаментальном анализе и трендах, но стоит им столкнуться с тем, что не поддаётся математике, как они тут же начинают верить в знаки, приметы и «чуйку». -выдал я

Взяв свой стакан с виски, я снова сделал неторопливый глоток, наслаждаясь тем, как качественный алкоголь приятно обжигает горло. Аркадий посмотрел на меня, поморщился, словно от зубной боли, и покачал головой.

– Да откуда ты вообще... – он осёкся, махнул рукой и раздражённо добавил: – Хотя что я спрашиваю? Ты сейчас... – Аркадий резко ткнул в меня указательным пальцем. – Ты просто взял и сломал всё. Всё, во что я верил годами, всё, что я считал незыблемым знанием о рынке!

– Ну извините, – я с лёгкой иронией развёл руками, ни капли не раскаиваясь в содеянном.

Взгляд мой стал серьёзным, и я подался чуть вперед, заглядывая ему прямо в душу: