Текст книги "Перенастройка. Россия против Америки"

Автор книги: Игорь Лавровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Следствием и условием перехода от деревенской России к России городской было многократное расширение системы и масштабов администрирования. Царская администрация реально управляла всего 20–30 миллионами сравнительно грамотных подданных. Остальные 120–130 полуграмотных и неграмотных миллионов жили сами по себе в многочисленных деревнях, разбросанных по всей обширной территории империи. Их общение с государством ограничивалось знакомством с волостным писарем. Даже налоги платили не индивидуальные хозяйства, а общины.

Государственно-промышленная машина, взявшая курс на индустриализацию, смогла все эти неисчислимые миллионы переместить, разместить, одеть, обуть, обучить, дать им работу, организовать здравоохранение и социальное обеспечение. Мировая история не знает второго такого примера, когда аналогичная по сложности задача была бы решена в столь сжатые сроки. Китайская экономическая революция происходит в куда более благоприятных условиях отсутствия внешней угрозы, открытых международных рынков, существования таких полувнутренних источников технологии и инвестиций, как Гонконг, Тайвань, диаспора хуацяо. Изменения в Китае, при всей их абсолютной масштабности, захватывают гораздо меньший процент населения, чем индустриализация СССР. Индустриализация США заняла более 100 лет и подпитывалась постоянным притоком денег и грамотных иммигрантов извне. Других подобных примеров больше нет.

Как же решалась проблема качества и точности администрирования в условиях тектонического общественного сдвига и роста количества работников аппарата при общем низком исходном образовательном уровне подавляющего большинства из них и при отсутствии политического единства в начале этого процесса? Ожесточенной конкуренцией, естественным и жестким субъективным отбором. Сталинская система управления отличалась высоким уровнем внутренней конкуренции. Задавив личные пристрастия, Сталин превратил себя и свое окружение в железных людей, в машины администрирования, готовые выполнять свои задачи днем и ночью. Отступление от этого фанатичного трудоголизма каралось в лучшем случае потерей должности, в худшем – потерей жизни. В результате выдвигались действительно сильнейшие. Такого созвездия авиаконструкторов, разработчиков вооружения, энергетиков, геологов и других отраслевых руководителей Россия с тех пор собрать не могла.

Сталин жестко отделил политическую систему от государственно-административной. Первая, партийно-политическая, была построена по территориальному принципу. Территории выдвигали руководителей через партийные организации на местах, и партийные выдвиженцы постепенно пробирались наверх, энергично работая головой и локтями. Вторая, государственно-административная, была отраслевой, формировалась на основе наркоматов или, в последующем, министерств. Высокопрофессиональный аппарат был в основном сосредоточен в системе государства, а не партии.

Обе системы были жестко иерархическими. Все рычаги управления вели в Кремль, где Сталин, как машинист огромного «подъемного крана», манипулировал и отраслевыми, и территориальными рычагами. Сдержки и противовесы «по-сталински» заключались в периодическом стравливании одних групп и отраслевых кланов с другими и в выполнении верховной властью роли арбитра в их споре.

Третьей властью в этой системе была система политического сыска, предоставлявшая компромат на членов обеих систем и позволявшая правителю разить потенциальных недругов еще до того, как они начинали представлять опасность.

С организационной точки зрения главным недостатком системы Сталина было отсутствие встроенной «защиты от дураков». Фактически, система была построена для одного человека, и мы знаем этого человека. Никто другой не мог и не смог управлять СССР, то выдвигая, то задвигая те или иные группы партийцев либо отраслевиков, и следить за теми и другими, сохраняя личный контроль над «органами». Смерь Сталина не могла не вызвать перекос в неустойчивом балансе партийных и отраслевых интересов.

Схватка партийцев, возглавляемых Хрущевым, и отраслевиков, сгруппировавшихся вокруг Берия, была решена политическим вмешательством руководства армии. Ключевая поддержка Жукова решила исход противостояния в пользу территориалов-партийцев. Выдвиженцы победили профессионалов. Хрущев постарался закрепить победу идейным развенчанием предшественника и его системы, установлением партийного контроля над органами безопасности, разгромом министерств и подчинением их управлений территориальным Советам народного хозяйства (совнархозам).

Как часто бывает, слишком полная победа оказалась пирровой. Развал отраслевого управления привел к угрозе экономического кризиса и стоил Хрущеву должности. Отмена контроля КГБ над высшими деятелями партии способствовала нарастанию фронды и республиканского сепаратизма.

Правление Леонида Брежнева стало золотым веком советского коммунизма. Он постарался восстановить баланс территорий и отраслей, но уже под монопольным контролем партии. Экономика вновь начала было развиваться, но уже спланированные экономические реформы были задвинуты в дальний ящик из-за событий в Чехословакии. Напуганное ростом популярности демократических идей в Восточной Европе, советское руководство выступило с оружием в руках против своего самого близкого союзника в коммунистическом лагере и похоронило экономическую реформу, предопределив тем самым судьбу советской системы и самого СССР.

Доминирование партии при Брежневе поставило территории над союзными отраслями. На основе республиканских парторганизаций сформировались этнически обособленные центры силы. Когда в годы позднего Брежнева и наследовавших ему Андропова и Черненко стали всплывать территориальные коррупционные дела, это было простой констатацией сложившегося положения – советской власти в советских республиках уже не было. Руководители республиканских компартий превратились в реальных лидеров возглавляемых ими республик. Идея сепаратизма жила не на улицах, а в кабинетах республиканских партийных боссов.

Советская элита при Хрущеве и Брежневе постаралась избавиться от пережитого ею при Сталине кошмара с ожесточенной внутренней конкуренцией, периодическими чистками и тотальной слежкой. Межведомственная конкуренция постепенно выродилась в тотальный монополизм. Чистка и аппаратная грызня заместились благостной реализацией принципа «ты мне, я тебе». Аппарат сам решал, что из директив он будет выполнять, а что «спустит на тормозах». Количество постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР росло и множилось, но общий управляющий импульс постепенно сходил на нет. Стальная машина проржавела и угрожала вот-вот начать разваливаться на куски.

Рост мировой торговли и послевоенная унификация Рынков вызвали колоссальное усиление Соединенных Штатов. Навязав доллар в качестве мировой резервной валюты, американцы приобрели неповторимую возможность финансировать свои государственные программы, включая военные, за счет всего мира. Советское руководство слишком долго не осознавало значения происходящих перемен, дало себя втянуть в бесплодную и разорительную гонку ядерных вооружений. Претендуя на роль глобальной сверхдержавы, СССР по существу остался сугубо континентальной страной, так и не сформулировавшей какой-либо логичной и когерентной глобальной политики.

Поняв, наконец, силу противника и неизбежность проигрыша в холодной войне, представители российской верхушки, как и их предки много раз до них, мимикрировала под противника и стала лихорадочно импортировать все, что им казалось ценным на Западе. Однако вскоре выяснилось, что холодная война велась Америкой всерьез и новой западной суперимперии Россия нужна только в качестве младшего партнера. На протяжении последних лет это было многократно и внятно объяснено на всех уровнях. Наконец, в России задумались, а нужен ли Запад России в качестве старшего партнера, и стали восстанавливать частично поломанную в период катастройки государственную систему.

Путинская «реставрация» вызвала большой переполох на Западе и среди прозападной прослойки российского истеблишмента. Ведь победа над «азиатчиной» и «красно-коричневыми» казалась так близка. Однако импортные идеи либерального капитализма, как и идеи социал-демократии до того, не выдержали в России столкновения с реальностью.

Относительная экономическая и социальная отсталость России от Запада – это не результат «засилья государства» и не результат «коммунизма», а наоборот, «коммунизм» и «засилье государства» явились следствием, результатом попыток российского государства в его сменяющих друг друга формах преодолеть объективно существующую отсталость экономики.

Например, стараясь идейно сокрушить колхозную систему, многие советские экономисты преподносили сравнения производительности сельского хозяйства в СССР и, скажем, в Голландии. Говорили при этом, что в СССР урожайность почти на порядок ниже, и это результат колхозной системы. Однако низкая урожайность в России – это не столько результат системы, сколько результат достаточно известного в географии факта, а именно покрытия вечной мерзлотой почти половины территории страны. Сравнивать Россию и Голландию так же «научно», как сравнивать урожайность в Гренландии и в Калифорнии. Наоборот, колхозная система была в целом успешной попыткой повысить производительность архаичного средневекового сельского хозяйства путем внедрения полуиндустриальной организации производства. Попытка из идеологических соображений внедрить в 1990-х годах мелкотоварное фермерское хозяйство окончилась провалом. Только выжившие совхозы и колхозы плюс новые крупные предприятия, организованные продовольственными или экспортными концернами, оказались способны надежно обеспечивать Россию и экспортные потребности.

Государство в своем вечном стремлении собрать ресурсы для защиты тысячеверстных границ, строительства дорог и городов представляло собой высшую по отношению к первобытным деревням силу. А жители деревень не отождествляли себя с государством, они рассматривали государство именно как силу – внешнюю и чуждую. В свою очередь, государство считало именно себя единственным представителем и сущностью нации, будь то самодержавие или коммунистический строй. Ассоциируя нацию с системой, российское государство способствовало отчуждению населения от государства, замедляло процесс формирования полноценной нации из разрозненных микросоциумов. Поэтому крах самодержавия как системы вызвал стремительный распад России на новые государственные образования. Коммунисты временно восстановили Российскую империю в ее прежних границах, купив власть за принцип «права наций на самоопределение». Построив за несколько лет яростную, драчливую и насквозь запиаренную демократию и оголтелый пиратский рынок, Россия осуществила важное капиталовложение. Новый период формирования российской нации происходит именно сейчас.

Сломаны барьеры, мешавшие движению, возникли новые активные классы. Мимикрия переходного периода уже начала облетать, и миру предстает новая Россия, для которой свободный рынок и демократия становятся такими же привычными, как и навязанные Петром табак и европейское платье. При этом важно не впадать ни в товарный, ни в идейный фетишизм и не отождествлять с национальным развитием ни свободный рынок, ни демократию, ни европейское платье и даже не табак.

Идеи как холодное оружие

Называя три источника и три составные части марксизма, коммунисты упустили четвертый источник – рациональную механистическую идею мира. Ньютон верил, что стоит ему узнать координаты мира в момент творения, и он сможет все рассчитать наперед. С такой же уверенностью советские коммунисты принимали идеи рациональности и просчитываемости социального устройства. В XX веке было строго доказано, что невозможно рационально рассчитать не только пути мира от его сотворения, но даже и пути элементарной частицы здесь и сейчас. Что же говорить о рациональном расчете человеческих побуждений!

Тем не менее Михаил Горбачев, вдохновляемый академиками А. Аганбегяном и Л. Абалкиным, пустился в последний поход за рационально рассчитанным миражом ускорения. Чем ближе он к этой цели приближался, тем дальше она от него удалялась. Ценой гиперрационализма власти стала нерациональная гибель империи.

Михаил Горбачев пытался поймать, восстановить, укрепить ускользавшую рациональность жизни, но его попытки наталкивались на нерациональность побуждений его союзников, противников, элиты и народа. Его программа была рациональной – ввести демократию, наладить отношения с Западом, заключить Союзный договор на новой основе. Однако, улучшив отношения с СССР, бывшие противники по холодной войне сразу же поставили себе следующую цель – не сохранение нового статус-кво, а переигрывание результатов последних горячих и холодных войн в свою пользу. Соратники, воспользовавшись предоставленными им возможностями, теперь уже конкурировали за лидерство с самим Горбачевым. Союзные республики использовали появившиеся новые права для подготовки полного выхода из СССР. Никто не согласился остановиться на тех границах, которые для них начертал бывший генсек. Трагедия Горбачева заключалась в попытке рационального урегулирования взрывоопасной нерациональной ситуации, опираясь не на силу и преобладающие ресурсы, а на ожидание такой же рациональности от других.

Горбачев, может быть, прямо и не осознавая этого, посягнул на святая святых имперского государственного устройства. Он и его люди предали основы классовой солидарности госаппарата как внутри СССР, так и в отношениях с внешними союзниками. Именно генсек совершил революцию, как император Николай до него. Они оба вышли из системы, решив, что некие внешние или высшие принципы дают обоснование и оправдание их действий или бездействия, что для них есть нечто более высокое, чем возглавляемое ими государство. Михаил Горбачев не протянул руку помощи союзникам и не вмешался в исход антикоммунистических переворотов в странах Восточной Европы. Гибель Чаушеску и Хонеккера, разрыв с Кастро – вот та цена, которую заплатили бывшие союзники за торжество «общечеловеческих ценностей» в Кремле.

Когда люди из ближайшего окружения Горбачева поняли, что их тоже защищать никто не собирается, они организовали плохо подготовленный и уже бессмысленный бунт. Борис Ельцин понял суть политики Горбачева раньше и лучше, чем его ближайшие соратники, и своевременно ушел в «опричнину». Организованные по территориальному принципу республиканские коммунистические партии и республиканский аппарат, клановая и классовая аппаратная солидарность оказались сильнее имперских связей и погрязшей в интригах имперской бюрократии.

История перестройки преподает ценные уроки для любого правителя, достойные Макиавелли. Нельзя менять все и сразу. Необходимо прежде всего сохранить верность своего собственного окружения и аппарата. Но если сам король предает, то эпидемия предательства накрывает всю страну – на этом заканчиваются династии и прекращаются империи.

Идеи оказались сильнее математических расчетов, сильнее рационализма. XX век был богат на идеи. Некоторые сильнейшие идеи XX века пришли из России. Иные зародились за пределами России и СССР. Установив «железный занавес», коммунисты постарались ограничить проникновение «чуждых» идей на подконтрольную им территорию. Одновременно они постарались пресечь возникновение новых идей у себя дома. В результате возник идеологический заповедник, заказник, где люди десятилетиями потребляли все те же предписанные сверху и когда-то удачно сработавшие идеи. Идеологическая политика коммунистов была подобна их же экономической политике – многократное тиражирование однажды освоенных образцов, подавление внутренней и внешней конкуренции. Результатом стали, с одной стороны, волчий голод на новые идеи и товары, а с другой – отсутствие иммунитета к заведомо пагубным идеям и типам потребления.

Под идеологической крышкой КПСС бродило и подпирало невероятное варево из новых и старых российских, советских, западных и восточных идей. Те, кто системой был поставлен следить за идеологической девственностью населения, сами охотно теряли невинность, организуя «закрытое» потребление «запретных плодов» внешних цивилизаций. Идеологически проверенные работники Внешторга везли в СССР пластинки западных рок-групп и альбомы художников-сюрреалистов, джинсы и колготки. В недрах КГБ возникали поклонники мистических культов и экзотические экстрасенсы. Институты и отделы ЦК КПСС превращались в островки политической фронды и кружки любителей западной демократии. Полученное новое знание служители системы, конечно, не могли удержать за закрытыми дверями и распространяли посредством кухонной свободы слова и «сарафанного радио». Многократный пересказ и переписывание через десятые руки и двадцатые уста только усиливали привлекательность мира из замочной скважины.

Санкционировав «гласность», Горбачев вряд ли ожидал столкнуться с таким бурным идеологическим напором. Главной неожиданностью было то, что носителями «враждебных» идей оказались не чужие, а свои – плоть от плоти системы. Даже академик Сахаров, который в течение многих лет считался главной идеологической угрозой и в период перестройки получил, наконец, возможность открытой политической деятельности, был в доску своим: маститый советский академик, барин, изобретатель водородной бомбы, он совершенно не был похож ни на революционера, ни на агента вражеских разведок.

Оказалось, что под коркой идеологического пуританства советской «викторианской эпохи» скрываются те еще фантазии! Сохранявшиеся идеологические ограничения были сметены кипучим напором долго сдерживавшейся интеллектуальной энергии. Были оспорены все основы советского государства и советской культуры. У рядовых потребителей политического продукта это, по-видимому, вызывало такой же шок, как посещение западных супермаркетов в разгар горбачевского опустошения прилавков. Казалось, что все это богатство осмыслить и попробовать невозможно.

Открытие задвижек в идеологической дискуссии внутри советской элиты, внутри системы Горбачев усугубил срывом запоров, препятствовавших прямому участию народа в политической жизни. Событий, подобных съезду народных депутатов СССР горбачевского созыва 1989 года, в истории России не было со времен Учредительного собрания 1917 года. В Кремль ворвалась пестрая толпа представителей всех сословий, национальностей, вероисповеданий и идеологий. Способность нового народного представительства генерировать какие-либо общественно полезные законодательные установления так и осталась непроверенной. Митинговая энергия и поток сознания захлестнули телеканалы, не вынося на поверхность никакого «твердого остатка». Остаток дней своего правления Михаил Горбачев был обречен потратить на арьергардные бои с выпущенным им джинном революции и попытки спасти то, что, как ему казалось, можно спасти.

Компартия, возглавляемая Горбачевым, совершила при осуществлении инициированных самой же компартией гигантских реформ крупные ошибки, стоившие ей власти.

Во-первых, не было единства ни в партии, ни даже в руководстве партии по поводу направлений и темпов изменений. Реформы были начаты, когда представление об их содержании было еще очень туманным. Горбачев уверовал в собственные идеологические клише коммунистов, в знаменитый «ленинский демократический централизм». Возврат мифологизированной шестидесятниками идеологии ленинизма в кремлевскую политику знаменовался потерей управляемости и смысла происходящего. Ленинский демократический централизм обернулся пустой говорильней и апофеозом неорганизованности и недисциплинированности.

Во-вторых, убрав цементирующую партию и страну имперскую идею коммунизма, Горбачев выдернул табуретку из-под ног империи. Оказалось, что под сенью его предшественников в союзных республиках уже сложилась вся основная инфраструктура независимых государств. Республики были готовы к разводу задолго до 1991 года. Полностью провалилась и пресловутая ленинская национальная политика. Стало очевидно, что в знаменитом споре об автономизации прав был не Ленин, а Сталин. Федерализм закончился сепаратизмом.

В-третьих, недостаточно просто провозгласить демократию. Неслучайно исторически первыми возникают монархии. Демократии возникают только в сравнительно богатых и успешных обществах. Осуществление демократических процедур – довольно дорогое удовольствие, а удержание стабильности демократии требует наличия значительных ресурсов для обеспечения высокого общего уровня удовлетворенности общества. Невозможно провозгласить демократию в нищем обществе. Люди могут мириться с неравенством на уровне марок телевизоров или автомобилей, но они не склонны мириться с неравенством на уровне голода. Демократия требует мощной процедуры, мощной дорогой государственной системы и продуктивной экономики.

В-четвертых, они не учли взрывную силу идей, до поры до времени сдерживавшихся «железным занавесом». Идеологическое наступление «новых варваров» на высохшую идеологически империю шло по двум широким фронтам. Массы требовали прав для себя и ограничения власти и привилегий верхов. Бывший в то время первым секретарем московского горкома КПСС Борис Ельцин, оседлав простенький «Москвич» и открыв московские продовольственные рынки для потока товаров, сразу стал кумиром нарождающейся российской нации, легендарным «добрым Царем». Солидный аппаратный опыт Ельцина, наличие у него широкой и мотивированной группы поддержки обеспечили ему решающее преимущество в борьбе с идеологически расползающимся центром, погрязшим в собственной нерешительности. Свято место пусто не бывает. Идеологический вакуум не может существовать долго, и он обязательно заполняется конкурирующими идеями.

Решающий удар бывшей Российской империи нанесла, конечно, сама Россия. Эффективным заменителем потерявшей привлекательность имперской идеи коммунизма стали идеи российской национальной идентичности и индивидуальной самореализации на всех уровнях. Не только региональные начальники обзавелись долей суверенитета, все граждане приобрели значительный индивидуальный суверенитет от государственной машины, восстановили свое самостоятельное человеческое достоинство. Борис Ельцин смог обеспечить себе широкую поддержку со стороны широких масс активной и даже пассивной части населения. Именно это позволило ему стать первым президентом Российской Федерации и открыть новый, неимперский период российской истории.

Благодаря внутренней конкуренции идей и людей в госаппарате России наверх поднялись люди, доказавшие свою дееспособность не только в кабинетных интригах, но и в решении череды острых кризисов, сопровождавших весь период правления Б. Ельцина. Все быстро забывается, но за считанные годы была преодолена гиперинфляция, практически заново были созданы банковская и оптово-розничная системы, возникла фондовая биржа, преодолен финансовый кризис 1998 года, страна прошла через несколько острых политических кризисов, включая катастрофические события 1993 года. Пройден путь от розовой невинности в стиле «МММ – нет проблем» и Кашпировского с Чумаком через олигархат к равноудаленности и относительной стабильности.

Банкротство самой большой госкорпорации

«Государство делает вид, что платит, а мы делаем вид, что работаем». СССР перестал работать, и экономика остановилась. Все, кто моложе 20, уже, наверное, не помнят огромные универсамы, в которых все полки были пусты. Каждый пятый выходит сейчас из московского супермаркета с полной тележкой продуктов. Трудно представить картину пустого московского универсама, куда вывозят одну такую тележку с нарезанной колбасой и 20–30 человек за секунду расхватывают эту колбасу. Этот экономический строй пустых полок сегодня может привлечь только людей с очень специфическим политическим вкусом.

Когда Госплан частью сам остановился, частью был разогнан революционерами, остановился коммунистический механизм формирования и распределения государственного заказа, включая военный заказ. Предприятия встали, не получая ни денег, ни материальных ресурсов. Чубайс и Гайдар не разваливали экономику. Сил даже этой большой двойки не хватило бы, чтобы остановить грандиозную машину общественного производства, это не в силах человеческих. Те, кто валит все исторические проблемы на отдельных людей, по необходимости должны приписывать этим людям сверхчеловеческие способности. Реформаторы вряд ли смогли заколдовать постсоветскую российскую экономику до ее полной остановки. Она остановилась сама.

СССР был очень большой организацией. Чем больше организация, чем больше в ней организационных и информационных связей, тем длиннее процесс принятия решений и тем больше шансов на прохождение случайных ошибок, сбоев в системе. К 90-м годам процесс принятия решений настолько замедлился, а накопленные в системе ошибки были так велики, что СССР нельзя было трогать. Он мог как-то еще катиться по инерции какое-то время, но любые попытки исправления ситуации неизбежно привели бы к коллапсу управления. Именно это и случилось. В конкурентной экономике тоже накапливаются ошибки, но там Действует много экономических агентов и хотя бы некоторые из них совершают правильные действия. Глядя на них, и остальные выкарабкиваются. Все одновременно потонуть не могут. Конкуренция заставляет рыночных менеджеров перерабатывать, эксплуатировать самих себя. Они все время ищут и исправляют свои собственные ошибки. Успех богато вознаграждается, а ошибки караются рублем и потерей статуса.

В Советском Союзе так и не была создана система национального планирования, характерная для развитого западного социализма. До самого конца своего существования страна управлялась методами внутрифирменного планирования, а эти методы имеют свои ограничения. Корпорация не может быть равна национальной экономике. Неизбежно теряется управляемость.

Оказавшись волею судеб у руля, реформаторы столкнулись с полной потерей управляемости вверенной им системы. Первое, что они должны были сделать, и они это сделали, это снова запустить колеса экономической машины. Для этого освободили людей и деньги. Людям разрешили зарабатывать, а деньгам – циркулировать. Не надо забывать, что тогда у руля предприятий стояли люди, искренне верившие, что зарабатывать и получать прибыль – преступление. Они искренне ждали, когда вернется партком и «всех посадят». В отличие от хорошо образованных реформаторов, не владевших реальными ресурсами, люди, сидевшие на огромных богатствах, «академиев не кончали» и имели самое смутное представление о рыночной экономике.

Постсоветский экономический истеблишмент начала 1990-х сам втягивал криминал в экономику. Во-первых, «красные директора» не хотели сами рисковать в этом стремном деле. Им нужны были зиц-председатели фуксы, которые сидели при старом режиме и которых не очень пугало посидеть и при новом. Во-вторых, они логично рассудили, что фарца и цеховики лучше них понимают в рыночной экономике и их помощь может оказаться полезной. И поехали по России заметные и незаметные люди с толстыми портфелями и чемоданами, нагруженными незаконной наличностью, для оплаты поставок, работы, услуг. Щедрое инфляционное вливание белого и черного нала заставило экономику вздрогнуть и снова задвигаться.

После того как экономика ожила, с ней уже можно было работать. Следующим этапом реформ после восстановления денежного обращения стала приватизация. Сегодня легко рассуждать о достоинствах и недостатках выбранного пути приватизации. Тогда вопрос стоял иначе – как придать более или менее цивилизованные формы начавшемуся стихийному расхватыванию собственности. Революция началась, и нужно было ее институционализировать. Ваучер! Это подействовало завораживающе, как сникерс. Между собственностью и потенциальным захватчиком встал ваучер. Нужно было набрать необходимое количество ваучеров и вступить в сделку с государством. В этом ключ. Вместо стихийного захвата – законная сделка. Ваучерная приватизация спасла ситуацию. Процесс принял относительно приличные формы и завершился без массовых кровопролитий. Постреливали, но в основном друг в друга, а не по сторонам. Теперь, когда основная масса собственности уже поделена, отношения собственности признаны обществом, можно стало исправлять перекосы и улучшать ситуацию. Плохую систему можно улучшить. Хаос улучшить невозможно.