Текст книги "Искатель, 1998 №3"

Автор книги: Игорь Христофоров

Соавторы: Андрей Кругов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Сначала он увидел не хозяина голоса, а плотный, черный ряд деревьев над бетонной подпорной стенкой, потом лестницу с металлическими трубами-перилами, красные кирпичи на асфальте и лишь позже – узкое ребячье лицо с круглыми ушами. Лицо было до закопчености загорелым, уши – розовыми, почудилось, что на них какая-то особая кожа, раз они безразличны к солнцу.

Санька взял пальцами за левое ухо, и мальчишка взмолился:

– Ой, больно! Не деритесь!

Вместо того, чтобы шагнуть назад, пацан отъехал, и даже это показалось необычным, хотя в качающемся Санькином мире удивляться уже было нечему. Он тупо посмотрел на ноги мальчишки и только теперь увидел на них роликовые коньки. С баклями-застежками. Блэйдеры ездили только на тех, что с шнурками. Это он до сих пор помнил из рассказа Маши.

– Ты это… роллер?! – еле выговорил он.

– Да, дяденька.

– Это хор…рошо.

– Да, дяденька.

– Я тоже это… тут ездил…

– Я видел, дяденька…

– Правда?

Саньке на секунду стало стыдно. Значит, его падение видели многие.

– А тебе сколько лет?

– Девять, – недовольно ответил мальчишка.

Ему явно было не больше семи-восьми.

– А поч-чему ты не дома?.. Уже все дети спя-ат…

– Щас докатаюсь и домой пойду. У меня одна бабка. Она разрешает…

– А родители где?

– На заработки уехали. Куда-то в Европу… А вы Машку ищете. Точно? – хитро сощурив глаза, спросил он.

– Как-кую Машку? – не понял Санька.

– Красивую, – со знанием дела пояснил пацан. – Вы ж с ней уже раза три встречались…

– Ах, Машу! – вспомнил он долговязую роллершу. – Ну ты прям следопыт! Тебе только это… в разведку идти!

– Ага, – на полном серьезе согласился пацан. – Я глазастый! Я, как вы за одним роллером гнались, видел. Он потом к вам вот там, наверху, где автобусы останавливаются, приходил. А вы там с Машкой стояли…

– Не-е, тебе не в разведчики надо идти, – решил Санька. – А в журналисты! Они сейчас первые подсматривальщики! – еле выговорил он придуманное слово.

– А из машины на вас дядя смотрел…

– Что? – сразу протрезвел Санька. – Какой дядя?

– С длинными волосами, – охотно сказал мальчик.

– Лицо запомнил?

– Не-а.

– А что за машина?

– Красная.

– В смысле, красивая?

– Нет, просто красная. Как помидор.

– Ин… иномарка?

– А я это не понимаю. Просто машина.

– А человек этот… длинноволосый, он того… чернявый? На кавказца похож?

– Чего?

– A-а, ну ты ж Джиоева не видел! – махнул вялой рукой Санька.

– Чего?

– И что он… Ну, этот дядя?

– А ничего, – вздохнул мальчишка, и его розовые уши смешно пошевелились, будто листики под дуновением ветерка. – Посмотрел-посмотрел – и уехал…

– Маша не могла его заметить?

– А это вы у нее спросите.

– Она появится здесь завтра?

– Она тут все время.

– Как это? – заозирался Санька.

Пьяная муть, на время отогнанная испугом, возвращалась в голову и становилась еще плотнее, чем до этого, будто пыталась отомстить за временное отлучение.

– А она на теплоходе живет, – ткнул коротким пальчиком за спину Саньке мальчишка. – У нее там папка – первый помощник капитана. Они теперь не плавают, а только стоят. Чтоб курортники жили внутри теплохода. Бизнес – это называется…

– Гостиница, получается?

– Ага. Там хорошо! Музыка, ресторан, ковры. Я один раз был. С Машкой. А больше… Нет, больше не был…

Через пять минут Санька уже стоял у длинного, круто взбирающегося к палубе трапа и пытался поцеловать круглолицего вахтенного матроса. У того все время сползала с левого рукава белой форменки повязка, и он вынужден был придерживать ее. Оставшись, таким образом, как бы без рук, он отталкивал Саньку одним плечом и недовольно гудел:

– Отойдь! А то милициванеров покличу!

– Зе-емля-як! – лип к нему Санька. – Мне на борт надо! Там девушка одна. Она мне нужна…

– Девушки всем нужны! – упорствовал вахтенный. – Предъявите по полной форме пропуск али квиток в ресторант!

– Ты с каких краев, земляк? С Урала, что ли?

– С известных краев!

– Тогда это… – еле вспомнил Санька, – пер…первого помощника капитана позови! Вот!

– Я щас патруль милициванеровский позову! – набычился матрос.

Теперь уже не только лицо, но и он весь стал каким-то круглым и чрезвычайно похожим на индюка, приготовившегося к драке.

Санька увидел лениво бредущих к трапу по набережной двух милиционеров и перестал сомневаться. Он пнул матросика и понесся по трапу на теплоход. Ступени гудели, будто колокола. Казалось, что над Приморском стоит набат, и весь город видит его пьяный спотыкающийся бег и ждет, разобьет Санька нос или нет.

Добежал. Не разбил. И уже по инерции оттолкнул стоящего на палубе второго вахтенного матроса. А у того было такое вялое и тряпичное тело, что даже несильный удар перевернул его над леером, и моряк, беззвучно вращая в воздухе ногами, полетел вниз.

Перед довольно быстро найденной им дверью с привинченными к пластику четырьмя цифрами он решил: откроет помощник – сдамся, откроет Маша – упаду на колени.

Открыла Маша. Но на колени он не упал.

Она стояла в простеньком цветастом халатике. Лицо было свежим, без капли сна, и тоже, как у Нины, некрашенным. Но теперь в этой ненакрашенности ощущался не учительский стоицизм, а девичья целомудренность.

– Добр… дрый вечер, – промямлил он.

– Здравствуйте.

Даже загар не смог замаскировать покрасневшие щеки. Она растерянно взмахнула руками то влево, то вправо, но вместо приглашения в каюту сказала совсем другое:

– Папа скоро придет. Папу вызвали. Там какое-то ЧП. Пьяный бандит ворвался на борт и выбросил за борт вахтенного у трапа…

– Пьяный бандит – это я, – сказал он, прижался затылком к холодной стальной переборке и закрыл глаза.

ВАЛЬС НА ПАЛУБЕ

Холодный душ оказался сильнее сотни «Николашек». Санька выбрался из шикарной ванной, вытерся, посмотрел на свою одежду с таким видом, будто одна она была виновата в его пьяном дебоше, медленно оделся и приготовился к экзекуции. Но когда он открыл дверь ванной, то Машиного отца не увидел. Ощущение близкой расправы почему-то стало еще острее.

– Папа все замял, – с радостью сообщила она. – Сказал, что ты препровожден на берег…

– И что, поверили?

– Так я тебя и буду препровождать.

– А вахтенные у трапа?

– Они уже сменились.

– Отца, значит, нет?

– Он пошел вахту проверять. Тут хоть и не ходовое судно теперь, а скорее гостиница с рестораном, но все службы проходят как положено. Штат полный.

– А возить по морю что, невыгодно?

– Начальство порта посчитало, что так выгоднее.

Маша стояла у отцовского служебного стола, заваленного бумагами, в легком сиреневом платьице, в белых туфельках на совсем маленьком, совсем немодном каблучке, и Санька вдруг догадался, что этим каблучком она пытается уменьшить свой рост, невольно встал, сделал к ней шаг и с удивлением заметил, что они – одного роста. Эффект роликовых коньков пропал, жалость к худенькой долговязой девчонке исчезла, и Саньке вдруг захотелось похвалить ее, как будто она только что на пятерку прочитала выученное стихотворение.

– А ты это… здорово на роликах гоняешь, – ляпнул он совсем не то. – А что это за музыка?

– Танцы. На верхней палубе. Там ночной ресторан.

– До самого утра?

– Да. Такого больше в городе нет. Остальные кто до трех, кто до четырех часов работают.

– Может, сходим? – сунул он руку в карман.

Там что-то похрустело. Хотелось верить, что в блужданиях по лабиринтам ночных приморских улиц он раздал бомжам и алкашам не все крупные купюры.

– У меня приказ, – хитро улыбнулась она.

– Какой?

– Доставить тебя на берег.

– A-а, ну да…

– Пошли.

Она легко, порывисто шагнула к двери каюты, и он со вздохом последовал за ней.

А музыка становилась все ощутимее и ощутимее, будто в комнате с переломанной мебелью стоял и радиоприемник, и кто-то, издеваясь над Санькой, увеличивал и увеличивал громкость.

– Красиво? – спросила с придыханием Маша.

Он вскинул голову от белых туфель, за которыми так терпеливо шел, и невольно сощурил глаза. На палубе, но не на главной, а где-то явно выше, на пространстве размером с волейбольную площадку бушевал день. Столики с красиво одетыми людьми, оркестранты в пиджаках с люрексом, официанты с черными бабочками на снежных рубашках – все это было залито мощным светом дневных ламп. Музыка отдыхала, и от этого Санька сразу и не понял, тот ли это ресторан, о котором говорила Маша.

Чернявый клавишник наклонился к микрофону, кашлянул в него и с помпезностью конферансье семидесятых годов объявил:

– А сейчас по просьбе отдыхающих звучит великий, бессмертный, чарующий вальс!

Сидящие у ближайшего столика бритые круглоголовые парни простонали: «Фу-уфло!», но оркестранты с мраморными лицами начали старательно исполнять заказ. И от столиков стали тут же отделяться парочки и, попав в танцевальный круг, неумело, спотыкаясь и сталкиваясь, завальсировали по палубе.

Санька по-белогвардейски щелкнул каблуками, дернул пустой головой и не с меньшей помпезностью, чем выступал клавишник, предложил:

– Разрешите пригласить вас на танец!

– Me… меня?

Ее лицо сразу стало детским и жалким.

– Вас, мадемуазель!

– Но это… Там швейцар. Он не пустит.

– Швейцары продаются, – объявил Санька. – Точнее, покупаются. Прошу, – и подставил локоть.

Когда ее подрагивающие пальчики коснулись его руки, в голове что-то ухнуло, хрястнуло. Сразу стало прозрачно и светло, будто над палубой включили вдвое больше ламп.

– Бон джорно! – по-итальянски поприветствовал швейцара с гвардейскими бакенбардами Санька, нагло сунул ему какую-то купюру в карман атласного пиджака и громко сказал вроде бы Маше: – Пуртроппо ио нон парло итальяно!

Бакенбарды холуйски склонились к палубе.

– Что ты сказал? – еле слышно спросила она, когда они вышли к танцкругу.

– Даю дословный перевод всего произнесенного: «Добрый день! К сожалению, я не говорю по-итальянски!»

Маша прыснула со смеху, зажав ладошкой рот, обернулась и с удивлением увидела, что швейцар смотрит на вынутую из кармана купюру, и его лицо медленно становится похожим на бульдожье.

И тут что-то сильное и смелое подхватило ее за спину, вовлекло во вращение, и сразу, в одну секунду, весь мир исчез. Осталось лишь его лицо. Светловолосое, усталое и вроде бы даже красивое.

– Вальс на па-алубе, – в такт музыке запел он черному небу, – вальс под дождем, а-а-а… подождем, – и встал.

По Машиным глазам он понял, что у нее кружится голова, и начал водить ее то влево, то вправо, как делают в фокстроте, но вовсе не в вальсе. Под эти движения пришла еще одна строка, и под вновь накатившую основную тему мелодии он запел:

– Вальс на па-алубе, вальс под дождем… Хоть уста-али мы, но не уйдем…

– Потому что вдвоем, потому что поем, – уже с закрытыми глазами прошептала Маша…

СОКРОВИЩА ПЕРЕВАЛЬНОГО

Таким разъяренным он еще никогда не видел Андрея. У менеджера-барабанщика глаза сверкали неутолимым гневом, а из побуревшей головы, из ушей, носа и рта, казалось, валил пар.

– Ты что издеваешься?! – встретил он Саньку еще у угла проулка. – Я еле уговорил ребят, чтоб остались. Мы ждали тебя вечером, а ты… Что мы должны были думать?!

– Что меня убили, – вяло ответил Санька.

– Теперь они опять рвутся уехать! Мои силы – на исходе! Я не смогу их остановить!

Сигнал автомобильного клаксона заставил их обернуться. В проулок въезжал крытый брезентом автофургон. Судя по ровной, без колей, земли между серыми заборами, здесь вообще никогда не появлялись машины. Автофургон выглядел в узком, точно на ширину его бортов, проулке не хуже тарелки инопланетян.

– Эй, мужики! – высунулся из кабины человек с холеным лицом. – Где тут музыканты остановились?

Его волосы, схваченные микстурной резинкой, по-конски дернулись сверху вниз.

– Там! – показал Санька на их калитку. – Только туда не надо ехать. Застрянете. Здесь выгружайте.

– A-а, это ты! – узнал его консковолосый парень.

– Ктр это? – ошарашенно спросил Андрей.

– Бандиты, – вяло ответил Санька. – Я спать хочу – страсть!

– Какие бандиты?

– Местные. Других здесь нету. Солнцевские еще не додумались сюда приехать.

Парень беззвучно, так же беззвучно, как он делал все в кабинете Букахи, спрыгнул с подножки на пыльную траву, брезгливо осмотрел проулок с покосившимися заборами, сонными курами и век не вывозимым мусорными кучами и крикнул в сторону фургона:

– Выгружай!

Вялые, будто сваренные, грузчики по очереди стали вытаскивать из фургона очень красивые, совсем не подходящие к серому фону проулка коробки, и ощущение летающей тарелки стало еще сильнее.

– «Корх»… «Людвиг»… «Штейнбергер»… «Диджитех»… «Шуре»… – очумело читал лейблы на коробках Андрей.

– Несите прямо во двор! – пискляво скомандовал адъютант Букахи.

– Сколько все это стоит? – спросил у него Андрей.

– Не помню, – устало отер человечек пот со лба маленьким платочком. – Не я закупал. Мне приказали из аэропорта доставить.

– Это подарок?

– Хозяин сказал, чтоб к десяти вечера аппаратура у него во дворе стояла. Вы играть будете.

– Мы?! – окаменел Андрей.

– Я дал слово, – уже открывая певучую калитку, пояснил Санька. – Аппаратуру прислали, чтоб мы ее настроили. Точнее, вы… Ну, и порепетировали перед первым туром…

– Мы играем с огнем! – вскрикнул Андрей.

– Мы играем попсу, – поправил его Санька. – Такое время, родной мой… Кто заказывает музыку, тот и платит…

Во дворе под навесом еще более ополоумевшие, чем Андрей, остальные члены группы «Мышьяк» – Игорек и Виталий – смотрели на коробки, будто на музейные раритеты. Виталий пытался что-то сказать, но у него получались лишь размашистые жесты руками. Видимо, язык у него оказался послабее рук.

– Надеюсь, я не ошибся? – раздался от калитки незнакомый голос.

После вида фирменной аппаратуры удивляться уже было нечему. Сейчас никто из трех музыкантов не заметил бы землетрясения или извержения вулкана.

– A-а, это ты, – пожал руку лучшему гитаристу из лучшего ресторана Приморска Санька. – Познакомьтесь, ребята, – позвал он всех к нему. – Это наша новая соло-гитара.

– Эразм бы умер от счастья! – увидав лейбл «Гибсона», вскрикнул Виталий.

Он наконец-то вспомнил, как произносятся слова. Но после того, как вспомнил, сразу погрустнел.

– А это не опасно? – обвел он рукою несметные сокровища.

– У нас теперь крыша, – успокоил его Санька и обернулся в беззвучному человечку с конским хвостом на затылке.

ПЕРВЫЙ ТУР КОМОМ

Очередь до группы «Мышьяк» дошла в начале девятого. Изможденное жюри смотрело на сцену, как на огромную плаху, где в конце конкурса они будут все казнены.

Поспав три часа, Санька все равно ощущал себя разбитым. Когда его растолкали, аппаратура Букахи уже была более-менее обкатана, а новый гитарист знал наизусть музыку «Воробышка». До отъезда они успели сделать три прогона вместе с Санькой. Вышло на троечку. Но плохого осадка в душе почему-то не осталось. Может, потому что со сна Санька вообще все происходящее ощущал как сквозь пленку.

– Ты знаешь, как зовут твоего гитариста? – уже по пути в Приморск в тряском фургоне Букахи шепотом спросил Андрей.

– Моего? – удивился Санька.

– Ну, нового… ресторанного… Альбертом его зовут…

– Тогда все идет по схеме, – улыбнулся Санька. – Первым был Роберт, вторым Эразм, теперь – Альберт. Я думаю, что когда мы вернемся в Москву, то обязательно нужно будет разыскать на соло-гитару не меньше чем Бенедикта. Видно, судьба у этой должности такая…

Только за два номера до выхода к «Мышьяку» подошла Нина. Она объявила порядок движения на сцене, хотя и без того было ясно, что гитарист не сядет за барабаны и тарелки, а клавишник не схватит бас-гитару.

– Санька, нам сказали приготовиться! – вылетел из комнаты Андрей.

Вокруг его глаз лежала не замечаемая раньше синева. Глаза будто бы хотели, чтобы их пожалели.

– Вперед! – крикнул Санька. – За орденами!

Когда он обернулся, то невольно вздрогнул. Нины в коридоре не было. Она будто бы испарилась.

Под проигрыш вступления Санька заученно сделал несколько взмахов руками, как матрос-сигнальщик, передающий сообщение флотскими знаками, заметил ехидную улыбку у крайнего члена жюри, длинноволосого, явно отставного рок-музыканта, и его ожгло мыслью, что он одет совсем не по стилю песни. Мелодия лилась из шестидесятых, а то и, может, пятидесятых годов, а его полосатый балахон BAD+BAD был явно из девяностых. Только идиот мог не заметить этого. Получалось примерно, как если бы металлисты вылезли на сцену в рэповских штанах.

Пытаясь отвлечь внимание от одежды, Санька по-балетному крутанулся вокруг своей оси и, чуть не промазав мимо такта, начал:

– «Во-оробышек! Во-оробышек! На-ахохлилась опять… Мне по-оцелуев-зернышек тебе хоте-елось дать?..»

Горло не подчинялось Саньке. Он не вытянул терцию и готов был провалиться со стыда под сцену. Но доски под ногами упрямо не хотели трещать, а зал, замерев, смотрел на него сотнями глаз. Зал плохо просматривался, но уже по первым рядам можно было судить, что он – женский, что основной зритель ждет эмоций и признаний в любви, и Санька в паузе между вторым куплетом и припевом сбежал по ступенькам со сцены.

Пальцы до боли в них сжимали радиомикрофон, но старое, въевшееся в голову ощущение шнура, заставляло его время от времени бросать испуганный взгляд под ноги. Теперь уже внизу, в проходе между секторами зала он увидел вместо шнура у кроссовок упавший цветок гвоздики. Цветок был белым и выглядел комком снега, в который воткнули зеленую палку. В жарком душном зале комок мог тут же растаять, и Санька, подняв его, попытался отыскать ту, что бросила его, но у всех девчонок были такие одинаковые глаза, что он за руку вырвал из сиденья самую ближнюю из них и, кажется, наверняка промазав мимо музыки, затянул припев:

– «Во-оробышек!.. Во-оробышек!.. Не на-адо уходить!.. У ка-аждой ведь из Зо-олушек принц должен в жи-изни быть?..»

У девчонки, которую он держал за руку не слабее, чем микрофон, оказалась неплохая память. Второй раз припев она проорала уже вместе с Санькой. Он благодарно поцеловал ее в соленую щеку, вызвав громкий визг, отпустил и снова провел взглядом по глазам зрительниц. И тут же ощутил, как что-то кольнуло внутри. Среди глаз удивленных, усталых, смущенных, восхищенных и безразличных он неминуемо зацепился за глаза внимательные.

Из глубины зала, ряда из двадцатого, на него пристально, будто запоминая на всю жизнь, смотрели мужские глаза. У их обладателя была короткая прическа и серая майка с какой-то эмблемой на груди. Головы и спинки стульев скрывали почти всю надпись. Да и майка, возможно, была не серой. Когда в зале полумрак, а за тобой гоняется луч софита, то все кажется серым.

Саньке очень захотелось пойти навстречу глазам, но это было бы уже слишком. Жюри не станет спиной слушать его песню. И он, лишь запомнив родинку на левой щеке парня, чуть ближе к носу, вернулся на сцену.

Азарт был утерян вроде бы навсегда. Он еще поднапрягся в конце, на втором прогоне припева, когда горло оттаяло, и он чуть не выжал из него высокие, в духе Паваротти, «о-о-о» в слове «воробышек». Но, кажется, все-таки не выжал.

Зал перекрыл наступившую тишину аплодисментами, но Саньке почудилось, что зрители скорее хлопали тому, что их мука в душном зале закончилась, чем его исполнению. Со сцены трудно было отыскать точку, в которой он запомнил глаза. Зрители уже начали вставать, и зал превратился в совсем другой зал.

– Уходим! – окриком в спину потянул его со сцены Андрей.

Он подчинился голосу менеджера, так и не найдя обеспокоившие его глаза.

– На кой ляд ты полез в зал?! – оглоушил его в коридоре Андрей. – Ты бы видел рожу Покаровской! Мне сказали, что у нее жуткий остеохондроз, а она вынуждена была поворачивать за тобой голову!..

– Ну и что теперь? – вяло отбивался Санька. – Попросим еще раз исполнить?

– Хреново другое, – дернулся Игорек. – Ты с припевом опоздал. И сфальшивил в одном месте. Раньше ты такие пенки не пускал…

– Не сфальшивил, а не вытянул терцию, – поправил Виталий. – Вряд ли мы теперь в десятку попадем…

У него был самый изможденный вид. Он будто бы не играл на клавишных, а разгружал вагон угля.

– Спать охота – жуть, – вздохнул он. – А еще к этому ехать… как его?

– Зря вы мужики! – напомнил, что тоже имеет право голоса, Альберт. – Здорово исполнили! У нас бы в кабаке не меньше десяти раз такое на бис заказали. Это же свежак, а не римейк с какого-нибудь тухлого хита…

– Андрей, – снова вспомнил глаза Санька, – я в фойе смотаюсь. На зрителей посмотреть надо…

– Не насмотрелся еще?

– Ну надо! Там один парень…

– Машина – у входа, – заставил всех обернуться человечек Букахи.

Когда он появился в коридоре, ведущем на сцену, никто даже не мог сказать. Как будто бы прошел сквозь стену.

– Хозяин ждет, – зачем-то показал он всем лежащий на ладони телефон мобильной связи.

– Я в фойе на секунду, – рванулся мимо него Санька и тут же ощутил на запястье жесткие, как кольца наручников, пальцы.

– Хозяин шуток не любит, – не разжимая тисков, тихо пояснил человечек Букахи. – Всем – в машину!

ГАЛСТУК ЦВЕТА МОРЯ

Ковбой не любил этот дом, не любил эту дверь. Но еще сильнее он не любил человека за дверью, и когда он открыл на звонок, то постарался произнести вопрос как можно безразличнее:

– У тебя галстук синий есть?

Мамашин сожитель, возникший в дверях, стоял в той же, что и всегда, застиранной майке и в том же октябрятском трико. Его челюсти работали исправнее автомобильного двигателя у новой иномарки. Почему-то раньше Ковбой не замечал жвачечного пристрастия мужика, но после того, как белобрысый певец из группы с дурацким названием «Мышьяк» сказал об этом, у него каждый раз при встрече начинали чесаться костяшки пальцев. Почему-то думалось, что хватит одного удара снизу, чтобы челюсти перестали перемалывать таинственное содержимое рта.

– Ты чо такой расфуфыренный? – не отступая ни на шаг, спросил мужик. – Женишься, что ли?

– Нет. Эмигрирую на хрен, – не сдержал он злости.

– Такой страны нету.

– Какой?

– Ну, чтоб называлась Нахрен, – пофорсил знанием географии мужик.

– Уже есть, – раздраженно ответил Ковбой. – Вчера переименовали одну колонию в Африке.

– Правда? – чуть не поверил мужик.

– Чтоб мне с места не сойти!

– А зачем тебе синий галстук? – сплюнул под ноги, на площадку, мужик. – Пиджак же красный…

Нагнув голову, Ковбой с отвращением посмотрел на пиджак. Он был даже не красным, а свекольного цвета. К тому же на размер больше. Но другого пиджака, в котором, по его мнению, не было бы стыдно зарулить в казино, не нашлось на всей улице. Этот дал пацан-рэкетир с соседней. Он же разрешил на один вечер напялить его красные, как кусок говядины, ботинки. А вот брюки уже пришлось добывать в другом месте.

– Пиджак нормальный, – поднял подбородок Ковбой. – Брюки синие. Не видишь, что ли?

– Ладно, – согласился мужик. – Подожди.

И захлопнул дверь. Он редко пускал его вовнутрь. Тогда, после дикого надсадного бега от чокнутого музыканта, он бы, наверное, тоже не впустил, но Ковбой вбил его всем телом в квартиру, захлопнул дверь и, еле одолевая одышку прохрипел: «Меня здесь нету!.. Понял?»

Мамаша была на работе. Он так и не понял, ради чего два года назад она ушла к этому жующему быку, который уже лет пять числился безработным и даже не подавал позывов где-нибудь заколотить деньгу. Хотя, возможно, она ему и не требовалась, раз он изобрел новый вид бесконечной еды-жвачки.

– На! – протянул он из приоткрывшейся двери нечто старомодное и узкое.

– А другого нету? – брезгливо взял двумя пальчиками провонявший нафталином галстук Ковбой.

– Нету. Ты ж синий просил…

– Ну, может, не совсем синий… А чтоб с сининкой в рисунке…

– У меня не магазин. Галстуков всего два. Этот и черный, с пальмой…

Ковбой приложил галстук к груди. Он смотрелся на фоне модного пиджачка, как седло на корове.

– А денег у тебя взаймы нету? – сунул галстук в карман Ковбой. – Совсем немного. На раскрутку…

– На что?

– Ну, в рулетку иду играть. В казино.

– Я вот мамаше твоей скажу про казино! Вместо того чтоб учиться пойти или работать…

– Ну, ты тоже, предположим, не передовик труда, – перенес вес на правую ногу Ковбой.

– Мал еще рассуждать! Мать обижается, что огород бурьяном зарос, а ты…

– Вот сам пойди и прополи!

Правая нога вовремя оттолкнулась и позволила Ковбою увернуться от оплеухи.

Челюсти мужика заработали быстрее. Казалось, что теперь уже на земле не было силы, способной их остановить.

– Отдавай галстук! – потребовал он.

– На! – сунул ему дулю в лицо Ковбой и вылетел из подъезда. Только возле угла дома он обернулся. Мужик стоял на улице, и живот под его майкой раскачивался в гневе.

– Поймаю – выпорю! – громко, на всю улицу, пообещал он. – Я тебе, считай, отец!

– Перебьешься! Я таких отцов в гробу видал! – не оставил ему надежды Ковбой и нырнул на соседнюю улицу.

Через десять минут он уже стоял на гальке старого, давным-давно заброшенного пляжа и с облегчением раздевался. Берег загромождали бетонные блоки, проржавевшие уголки и трубы. Когда-то здесь, прямо у пляжа, хотели строить очередной корпус санатория, но пришла эпоха перемен, санаторий стал беднее самого занюханого НИИ, и строители ушли, оставив все, что успели завезти. Картина разбомбленного городского квартала отпугивала курортников, и они обходили загаженный пляж за километр. А Ковбой любил его. Руины принадлежали ему одному. Бетонные блоки служили Ковбою мебелью, ржавые уголки – вешалками, а трубы – укрытием на случай дождя.

Раздевшись догола, он сложил одежду в тень внутри трубы, по-индейски взвизгнул и понесся в теплую воду. В первом классе школы, когда утонул отец, Ковбой очень боялся моря. Но время размыло страх, а потом он нашел заброшенный кусок берега, и море снова стало другом.

Он любил заплывать далеко. С большого расстояния Приморск начинал казаться игрушечным. Его хотелось потрогать рукой. Каждый раз возникало обманчивое ощущение, что когда он приплывет назад, это уже будет совсем иной город. И каждый раз Приморск обманывал его.

Вот и сейчас он обернулся, чтобы взглянуть на съежившийся, измельчавший город, но ничего не увидел. Что-то злое и сильное рвануло его вниз, в толщу воды. Он попытался пошевелить ногами, но их будто связали. Руки рвались наружу, руки словно пытались схватиться за воздух над морем, но ничего не могли сделать. Перед глазами мелькнуло темное пятно, по затылку тупо, уверенно ударило что-то гораздо более твердое, чем вода, и Ковбой в испуге хлебнул соленой воды.

– А-ап! – сумел он все-таки вырвать рот над пленкой воды, но второй удар по затылку лишил его сознания, и Ковбой уже не ощущал, как хлещет в легкие вода и как плотнее и плотнее становится море.

КУКЛА ВУДУ – СИМВОЛ СМЕРТИ

На зеленой лужайке за домом Букахи стоял длинный стол. Он выглядел прилавком магазина, на который решили вывалить все, что только могло привлечь внимание покупателя. Небоскребами дыбились над закусками и бутербродами бутылки виски, джина, рома, водки, коньяка, вин, портеров и ликеров.

За столом белоснежными холодными манекенами стояли официанты. У них был такой вид, будто они самые важные на этой лужайке.

Вынесенные из дома кресла с велюровой обивкой кто-то заботливо расставил в несусветном порядке. Возможно, это был метод японцев, когда в саду камней у них нет точки, с которой были бы видны все камни. Санька, сколько ни напрягался, но все кресла сосчитать не смог. То его закрывало другое кресло, то гость Букахи с бокалом в руке.

Гостей, впрочем, он сосчитал быстро. Их было пятеро. И все – разные. Букаха будто специально пригласил людей, которых легко различать. Седой, лысый, толстый, длинный и кавказец в высоченной бараньей папахе. Музыкантов усадили в уголке двора за один столик, заботливо принесли бутерброды с икрой и семгой, воду и пепси, но выпивку не дали. Возможно, выпивка входила в трудодни, которые они должны были отпахать за аппаратурой. Она стояла тут же, рядом со столиком, и выглядела совсем не той что еще днем они обкатывали под толевым тентом в Перевальном.

Беззвучно перемещающийся человечек Букахи скользнул к их столику из-за аппаратуры, склонился к Санькиному уху и вкрадчиво сообщил:

– Хозяин сказал, играть будете через полчаса после борьбы…

– Какой борьбы?

– Увидишь. Хозяин сказал, первым сделаете «Сиреневый туман»…

– А раньше нельзя было сказать?.. Он же сам говорил, играем свое и только свое.

– Потом – свое. А сначала – «Сиреневый туман»…

Саньке пришлось повернуться к куняющему Виталию:

– «Сиреневый туман» помнишь?

– Что?.. A-а?.. Сиреневый?.. Элементарно.

– Не нравится мне здесь, – прокряхтел Андрей. – Такая публика…

Человечек Букахи, видимо, услышал, но не дрогнул ни единым мускулом лица.

Санька вслушался в свои ощущения. В душе было противно. Он будто бы наступил на вонючее дерьмо, но и не наступить не мог, потому что оно лежало прямо на дороге.

– Тебя как звать-то? – спросил он человечка.

– Меня? – удивился он.

Букаха не называл его никак, и от этого человечек иногда казался вещью, хотя голова, руки, ноги и, естественно, прическа у него были настоящими, человеческими.

– Сергей, вообще-то…

– Сережа, – смягчил его имя Санька и вроде бы удивил собеседника, – ты не скажешь, а кто эти люди?.. Ну, гости хозяина…

– Это важно?

– А что, большой секрет? – как можно ленивее и безразличнее спросил Санька.

– Да нет. Это известные люди.

– Седой – это кто? – решил не терять инициативу Санька.

– Зам министра…

– Серьезно? Российского министра?

– Ну не турецкого же?

– А лысый?

– Это банкир. Наш, местный…

– А толстяк?

– Ты что, телевизор не смотришь?

Санька впился взглядом в толстяка, но ничего знакомого в его одутловатой физиономии не нашел. На артиста, судя по угловатым манерам, он не тянул, на телекомментатора – тоже.

– Это депутат Госдумы, – оборвал его раздумья Сергей. – Он отдыхает в Приморске.

– Вот этот высокий – тоже депутат? – кивнул на самого стройного из гостей Санька.

– Нет, – хмуро помолчал Сергей и удивленно спросил: – Неужели не узнал?.. Он же тебя протежировал на встречу с хозяином…

– A-а, ну да! – закивал Санька.

Значит, долговязый был местным начальником УВД, генералом. По всему выходило, что если сюда добавить мэра и богатея Буйноса, то получилось бы руководящее совещание местных князей с представителями царя. Эдакий земский собор в Приморской губернии с привлечением господ из Москвы.

– Значит, мэра нет, – вслух подумал Санька.

– Мэр заболел. Он уведомил, что не сможет присутствовать на юбилее. Он даже на празднике города не будет присутствовать…

– А у вас сегодня праздник города?

– Да.

– А у вас что за торжество?

– Я же сказал, юбилей… Тридцать пять лет назад хозяин первый срок получил.

– А-а…

– Но официально – трехлетие со дня постройки дома…

– А-а…

– Завтра будут другие гости. Его родные…

– Родственники, значит?

Букаха не походил на человека, у которого могут быть родственники. Он больше сидел в кресле, чем разгуливал по лужайке, а сейчас, развалившись, разговаривал с угодливо склонившимся к нему кавказцем.