Текст книги "Искатель, 1998 №3"

Автор книги: Игорь Христофоров

Соавторы: Андрей Кругов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

– На! – сунул Санька в ее мокрые пальцы стольник. – Хватит?

Что-то щелкнуло. То ли опять под колесико Ковбоя попал камешек, то ли в голове у тетки включился калькулятор.

– Хватит, – фыркнула она. – И это… от киоска отойдите. А то вы мне всех покупателей разгоните…

Никто из троих даже не сдвинулся с места. Тетка постояла для приличия еще секунд десять, со вздохом вернулась в прокаленный солнцем стальной ящик и громко захлопнула за собой створку. Только теперь Санька понял, что это была дверь.

– Я вас это… весь день ищу, – раздраженно сообщил Ковбой. – Даже в Перевальном был.

– Серьезно?

– А то нет! Ваши все как раз репетировали. Музыку, в смысле, гнали…

– Понравилось?

– Ага! Особенно длинный такой, с гитарой. Лабает круто! Собаки во всех соседних дворах гавкали.

– Ну, я тогда пойду, – обиженно произнесла Маша.

Сразу ощутив себя лишней, она уже без кокетства поджала губки, описала круг и поехала в сторону набережной. А говорила, что уйдет.

– Спасибо, Маша! – крикнул Санька ей в спину.

– Не за что, – ответила она, но ее слова никто не услышал.

– Наверно, я опоздал, – догадался Ковбой.

– С чего ты взял?

– У вас шея того… в гари.

– Молодец. Значит, ты об этом хотел мне утром сообщить?

– Идемте к берегу. На пляже мало людей.

Они еле нашли тень под чьим-то забытым зонтом. Санька упал прямо на горячую гальку, подвигался телом, приспосабливая камешки к себе, и тут же закрыл глаза. Тени не хватало на ноги от колен и ниже, но он не подобрал их. Дрема накатила на него, и Санька, зевнув, врастяжку спросил:

– Та-ак что случилось?

– Утром ко мне того… тот парень пришел.

– В серой майке?

– Нет, в белой.

– Надо же. Значит, он не такой бедный, чтобы иметь одну майку. А загар?

– Что, загар?

– Какой у него загар? – поупрямствовал Санька.

– Я же говорил – красный. Не наш.

– Так. И что дальше? Попросил еще раз записки разнести?

– Нет, – помялся Ковбой, но все же ответил: – Он попросил меня вбросить бутылочку в офис Буйноса.

Новость заставила Саньку сесть.

– И ты что… бросил?

– Нет. Я отказался.

– Как? Вот так запросто взял и отказался?

– Я пятку ему показал. С раной. Он сразу смурной стал.

– А как же ты с такой раной и на роликах? – удивился Санька.

– Да разве это рана?! Ерунда! Я пока научился по стальному поручню на одной ноге съезжать, знаете, сколько раз на лестницу, прямо на бетон, падал?

– Это там, на набережной?

– Ага! По сто синяков в день зарабатывал. Зато теперь точно знаю, что в агрессив-инлайн-скейтинге мне равных нету! В Приморске– точно! А может, и в Москве… Вот про Америку не знаю. Они раньше нас на роликах гонять начали…

Солнце жгло и жгло непокрытую голову Ковбоя, но он упрямо не приближался к тени. Он будто бы решил ее всю целиком подарить Саньке.

– А он… тот парень, – осторожно спросил Санька, – больше тебя не видел? Ну, в смысле, на роликах?

– Нет. Сто процентов, что нет! И я его не видел.

«А я видел», – чуть не сказал Санька. Хотя, возможно, бутылку с зажигательной смесью бросал в окно вовсе не парень в серой майке, а какой-нибудь местный пацан. Мало ли желающих в провинциальном Приморске заработать пару сотен баксов за бросок какой-то бутылки в окно!

– И потом, я сразу понял, что дело тухлое, – грустно сообщил Ковбой.

– В каком смысле?

– Ну, он мне сказал, что всего-то делов сначала стекло разбить, а уже потом бутылку вбросить… Я и понял, что опасно. И еще я про Буйноса спросил, а он сказал, что его в это время в офисе не будет, а бутылка – это предупреждение. Чтоб понял, значит, что они не шутят…

– А кто – они?

– Не знаю. Я никого, кроме этого парня не видел.

Санька снова закрыл глаза. Солнце проникало и сквозь веки.

– Он новой встречи тебе не назначил? – не открывая глаз, спросил Санька.

– Нет… Просто сказал, что на днях зайдет.

– И все?

– Все. Чтоб мне на роликах гонять разучиться!

Глаза заинтересованно открылись. Мутно, как сквозь полиэтиленовую пленку, Санька увидел уже знакомые оранжевые ботинки с выгрызенными из ряда двумя средними колесиками.

– Ты бы сменил их на черные. За километр видно. Как семафор.

– Привы-ычка, – протянул Ковбой. – Я на них ездить научился.

– А зачем средние колесики снял?

– Они сами отлетели… Точнее отлетели носовые и концевые. А средние я на их место сам сместил.

– Сколько в Приморске приличных гостиниц?

Ковбой удивленно посмотрел на пунцовое лицо собеседника, на его закопченую шею и, совсем не понимая, какое отношение к его ботинкам имеют гостиницы, невнятно ответил:

– Мало. А в каком смысле?

– Ну, сколько таких, где могут останавливаться новые русские?

– Наверно, «Националь»…

– Та-ак.

– И «Астория».

– Прямо как в Москве!

– Что в Москве? – не понял Ковбой.

– Значит, так… Тебе крохотное задание. Потусуйся возле этих гостиниц. Желательно даже в холл попасть. Только без этих дурацких оранжевых ботинок. Понял?

– Ага.

– Что ты понял? – тихо спросил Санька.

– Чтоб купил черные ролики…

– А так, без колес, на обычной подошве, ты передвигаться не умеешь?

– Давно не пробовал.

– А ночью в туалет ты тоже на роликах катишь?

– Я ночью не встаю, – сморщив лоб, ответил Ковбой.

– Короче, обуешь кроссовки. Без колес. Вот теперь понял?

– Ага.

После этого ответа хотелось врезать подзатыльник. Но вся Санькина начальственность была временной, рожденной скорее благодарностью Ковбоя, что догнал прошлой ночью да не убил, а не чем-то более возвышенным или, что еще прочнее, материальным. И тогда Санька почувствовал, что нужно все-таки подкрепить свои слова.

– Если все получится, Буйное заплатит тебе за услугу. Мне нужен один человек. Очень нужен. У него высокий рост, благородное лицо, длинные волосы такого… светловатого типа, почти русые. Скорее всего, он – карточный шулер. Или что-то в этом духе. Короче, денег – море…

– Так это надо в казино искать, – задумчиво вставил Ковбой.

– А сколько их в городе?

– Приличных – шесть-семь. Остальные, считай, притоны…

– А самое лучшее?

– Буйноса! Его казино – самое крутое.

– Вряд ли тебя туда пустят.

– Это точно, – горько вздохнул Ковбой. – Даже без роликов…

– Короче, две гостиницы – твои… Да, он еще костюм носит. Синий такой, с отливом. Наверное, жутко дорогой.

– По такой жаре никто костюмов не носит.

– В общем, найди мне двух-трех самых красивых, высоких и длинноволосых. На контакт с ними не иди. Покажешь издалека, а я сам решу. Лады?

– Ага. Сделаем.

– А если парень, ну, тот парень явится, посвистишь мне. Значит, ты уверен, что он не местный? – посмотрел прямо в измученные глаза Ковбоя Санька.

– На сто один процент.

– Вот это и странно.

– А зачем вам этот красавчик? – по привычке попытался подвигать туда-сюда ногами Ковбой, но они увязли в тальке.

– Он будущее может предсказывать, – ответил Санька. – Я тебя с ним познакомлю. Он и тебе все предскажет.

– Я не хочу знать будущее, – с неожиданной злостью ответил Ковбой.

– Почему?

– Будущее у всех одинаково.

– Ты имеешь в виду смерть?

Сухие губы Ковбоя не разжались. Он смотрел на синее-синее, стеклянное-стеклянное море, в котором когда-то утонул по пьяни его отец, и ни о чем не думал. Ему почему-то хотелось спрятаться. Хотя от смерти, сколько ни прячься, все равно не утаишься.

– Ладно, философ, держи лапу, – протянул ослабевшую ладонь Санька.

Кисть Ковбоя оказалась узкой и сухой. Как ветка умирающего деревца.

В эти секунды они не знали, что их рукопожатие видит еще один человек.

«ГИБСОН» С ПЕРЕРЕЗАННЫМИ ВЕНАМИ

– Р-рота, па-адъем!

Это – Андрей. Такой глотке позавидовал бы любой старшина роты. Нужно не меньше бочки спирта и три-четыре ангины, чтобы вылудить подобное горло.

– Я-a что сказал?! Па-адъем, волки! Жрать и репетировать!

– Уроды мышьяковские! Я вас ненавижу!

Это – Эразм. Он всегда говорит не то, что думает, а думает не о том, о чем нужно думать. Под утро ему наконец-то приснилась голая девица с сочными формами, и он успел лишь положить ее грудь себе на ладонь.

– Зачем я с вами поехал в этот гребаный Приморск! Первый раз за месяц приснился нормальный сон и тут…

– А что такое сны?

Это – Виталий. В его вопросе – ответ. Сны наваливаются на него тяжко, будто бетонная плита. У него мир двумерен. День – свет. Ночь – темень.

– Мне б хоть один сон… А они цветные или так… черно-белые?

– Разные. У негров – черные, у китайцев – желтые.

Это – Игорек. Он всегда говорит невпопад. Наверное, потому, что слишком быстро говорит. Он вообще все делает быстро и поэтому у него мало что получается. Но если получается, то лучше уже не сделает никто. Он внушил Виталию мысль о группе, придумал глупое название методом тыка в первую попавшуюся страницу словаря великорусского языка, а потом увеличил ее состав, пригласив барабанщика Андрея, которого он случайно увидел на танцах в каком-то занюханом парке.

– Репетиции без солиста – это как плавать в бассейне, где нет воды. Санька, дай слово, что будешь приезжать вовремя!

– Даю.

Это – Санька. Прошлой ночью он попал в двухмерный мир Виталия. День – ночь – день. Упав на диван прямо в одежде, он очнулся только от крика Андрея и поэтому не мог понять, какой все-таки шел день: тот, в котором сгорел офис Буйно-са, или следующий. У Саньки почти все было среднее: рост, вес, размер ноги и головы, оценки в школе. Не средним у него получились волосы (они выросли золотисто-русыми, под Есенина) и голос. Правда, эпоха микширования и компьютерных студий сделали голос почти ненужной вещью для певца, но Санька еще этого не знал и своим теноровым «А-а-о-о!» гордился.

– А чего жрать-то будем, Андрей? – первым поинтересовался он меню.

– Щас узнаю! Мне хозяйка сказала, что завтрак готов!

– Чур, самая большая ложка – моя! – спрыгнул в кровати Эразм и, на ходу натягивая на бледные костистые ноги бордовые джинсы-стрейч, вылетел из дома.

И через минуту влетел назад. Очков на его лице не было. Они дрожали в сжатом у груди кулаке.

– Уроды! Они порезали аппаратуру! Всю аппаратуру!

Такого подъема не видела еще ни одна, даже самая вымуштрованная рота. Через три секунды ни единой живой души в комнате не было. Ходики с кошачьей мордочкой, висящие над диваном, перестали раскачивать влево-вправо глазами. Теперь их стальные зрачки, плохо закрашенные черной краской, ошарашенно смотрели сквозь окно на улицу и не могли понять, почему сильнее всего размахивает руками парень в черной майке с вязаной шапочкой на голове.

– У-рроды! – бегая вдоль веранды, орал Эразм. – Кто вытащил футляр с моей гитарой под навес?! Кто?!

– Я вытащил, – побурев, ответил Андрей. – А что?

– На, посмотри! – выхватил Эразм из футляра гитару.

Перерезанные струны нитками повисли к земле. На месте вырванного с мясом резонатора чернела дырка, колки были согнуты, а на грифе четко выделялось нацарапанным самое популярное заборное слово из трех букв.

– Это же «Гибсон», а не просто «фанера»! – взвился Эразм. – На такой Ангус Янг из «Эй-Си-Ди-Си» играл! Знаешь, за сколько я ее в Штатах купил?!

– И моей – конец! – взвизгнул Игорек.

Его бесколковая бас-гитара, не самая, впрочем, родовитая и фирменная, тоже была изувечена. От одного вида переломанного грифа у него навернулись слезы.

На синтезаторе Виталия не хватало всех клавиш в суб-контр-октаве и контр-октаве. Все остальные, начиная от ноты «до» большой октавы, почему-то уцелели.

– А поч-чему твои барабаны целы, а? – наступал и наступал на Андрея Эразм. – Может, ты у них старый знакомый, что они тебя пожалели?!

– Хватит орать! – перекрыл его крик Санька.

Он встал между Андреем и Эразмом, вцепился в изувеченного «Гибсона» и все-таки вырвал его из рук гитариста. У того сразу стало обреченным лицо. Ему будто бы только что сказали, что он всю жизнь занимался не своим делом.

– Прекратите ругань! – опять подобрал начальственные вожжи Санька. – Им только того и хочется, чтоб мы перегрызлись!

– Кому – им? – в затылок спросил Андрей.

– Бандитам, – ответил Санька Эразму.

Тот все так же стоял, плетьми опустив руки, и вязаная шапочка на его голове смотрелась шапкой волос, выкрашенных в орнамент для конкурса причесок.

– Все. Я сваливаю из этого дурдома, – тихо произнес он, повернулся и прошлепал в дом.

– Андрей, зачем ты вытащил гитары под навес? – обернулся к барабанщику Санька.

– Так репетиция же… Сразу после завтрака. Я подумал, все равно вытаскивать надо…

– А где гитары лежали?

– Вон в той комнатке, – кивнул Андрей на подслеповатое оконце. – И синтезатор там, и тряпки…

– А ударная установка?

– В сарае. В комнатке для нее места не было. Только тарелки влезли.

– Он их хоть не погнул?

– Не-ет.

– Значит, ты вытащил гитары прямо в чехлах? – пытался понять тактику вредителя Санька.

– Да, в чехлах. Сложил на лавочке.

– А свои барабаны?

– Я их вытащил первыми.

– Синтезатор, значит, ты еще не успел выволочь?

– Ну да. Только собрался, ну, после объявления команды «Подъем!» Вот… А этот… Эразм сразу полез к своему «Гибсону». Открыл футляр и…

– А клавиш на полу нет?

– Не-ет, – грустно ответил за Андрея Виталий. – С собой, видно, сволочь, унес. Клиптоман гребаный!

– Пошли к хозяйке! – предложил Санька.

Уже знакомый звук галош-вездеходов опередил его желание. Под навес выплыла хозяйка дома. Ее лицо лучилось любовью и радушием. К такому лицу полагался поднос с хлебом-солью.

– Приглашаю на завтрак, товарищи! – бодро объявила она. – Яичница готова! Помидоры – мои! Вы еще не пробовали мои помидоры? У меня во всем Перевальном завсегда самые первые появляются!

– Спасибо, – сглотнул голодную слюну Санька. – У нас к вам один вопрос: вы ночью ничего подозрительного не слышали?

– Нет. Я так за день набегаюсь, что сплю без просыпу.

– Значит, ничего?

– А что стряслось? – только теперь заметила тетка, что ее яичница с помидорами не вызвала ожидаемой радости. – Опять свету нету?

– Понимаете, как бы это попроще сказать… Короче, в эту комнату в доме через окно кто-то залез. Скорее всего, ночью. Сломал наши гитары. Синтезатор тоже. Почти сломал. Кто из ваших поселковых мог это сделать?

– Ой, ужас какой! – всплеснув пухлыми ручками, обессиленно села она на скамейку. – В мой дом залезли! Да за всю жизнь ни одного разу…

– Что, у вас бандюг в Перевальном нету? – басом протрубил Андрей.

Даже в тени на его отполированной лысине выступил пот.

– Шантрапы полно, – уверенно сообщила тетка. – Но чтоб совсем бандитов… Нет, таких нету. Пьяниц больше всего.

– Залезть мог и из шантрапы, – посмотрел в глубь двора Санька. – Скажите, вот если бы вы решили сами свой дом ограбить, где бы вы через забор перелезли?

– Да зачем же мне себя-то?!

Лицо тетки из округлого стало вытянутым. Еще один такой вопрос – и на земле не будет более худой и длинной физиономии.

– Да я в жизни ни у кого… А у себя…

– Я к примеру, – нервно дернул головой Санька. – Ну ладно! Скажем так, где удобнее всего пробраться во двор?

– Да я в жизни… Вон там, – указала она толстым пальцем в сторону огорода. – Возле туалета нету кустов малины. Перелез – и по тропинке сюды…

– Пошли, – позвал за собой Андрея Санька.

– Без толку, – посомневался тот. – Часа три-четыре прошло, как он свалил…

– Пошли.

Подавая пример, он двинулся по дорожке, выложенной смесью цемента и прибрежной гальки. Цемента было гораздо меньше, чем гальки, и она, чувствуя свое преимущество, а, скорее, просто не чувствуя скрепляющей силы цемента, шевелилась под подошвами, будто шли они не по дорожке, а по берегу моря.

На земле вдоль дорожки ни слева, ни справа не появилось ничего, что могло бы остановить взгляд. Сухие округлые дырочки от ходов медведки, присыпанные пылью травинки, пара колышков, так и не пригодившихся для помидорных кустов, узкие черные языки – следы ночной поливки.

– Вот и сортир, – пробурчал Андрей. – Сам видишь – на песке следов нет.

– Тогда все ясно, – задумчиво ответил Санька.

– Что ясно?

– Потом скажу.

– A-а, ну да! Ты же на сыскаря учился! Может, ты словесный портрет злодея по обрывкам струн составишь?

Санька резко обернулся. В его глазах было столько уверенности и воли, что Андрей опять ощутил себя не менеджером группы, а распоследним из музыкантишек.

– Вчера Буйноса чуть не убили, – сказал Санька.

– Как это?

– Покушение с поджогом.

– И что? Не погиб?

– Я же сказал: чуть!

– Значит, та гарь, что была у тебя на шее… – начал Андрей.

– Да, все оттуда, от Буйноса. Кто-то бросил в его кабинет бутылку с зажигательной смесью…

– Как в войну! – восхитился Андрей.

– В каком смысле?

– Мне батя рассказывал, что в войну, а он совсем молоденький был, вместо гранат бутылки с зажигательной смесью давали. Называлось «Коктейль Молотова». А почему Молотова, а не Ворошилова или там Буденного – не ясно.

– Коктейль, значит…

Обломанная ветка малины в дальнем углу огорода приманила Санькин взгляд.

– А того, кто бросал, не поймали? – на всякий случай спросил Андрей.

– А как ты думаешь?

– Понятно.

– Постой здесь, – попросив барабанщика, двинулся вдоль кустов малины Санька.

Шипы больно, по-кошачьи царапали кожу на руках, но он упрямо шел, не замечая злого малинника.

Почерневшая от ночного полива земля вокруг помидорных кустов длинными языками тянулась и к малиннику. Переступая грязные полосы, Санька с трудом добрался до угла огорода и уже хотел шагнуть по пояс в малинник, но кроссовка повисла в воздухе. Точно перед нею в размякшей земле виднелся отпечаток куска подошвы. Судя по обилию геометрических фигур – кроссовки. Со следующим шагом той же ногой чужак не попал в грязь. Пыль плотно впечаталась в его влажную подошву, оставив уже еле уловимый отпечаток.

Двинувшись по направлению шагов, Санька выбрел к курятнику, обогнул его, пересек двор и с радостью обнаружил под окном комнатки еле заметное черное пятнышко.

– В каком часу вы поливали помидоры? – обернулся Санька к тетке, сидящей с окаменевшей спиной все на той же скамейке.

– С двенадцати до часу, значится… Только вы не говорите никому.

– А что будет? В ссылку отправят?

– Ну это… Штрафануть же могут. За чужую воду.

– Глупости все это. Нет сейчас такого закона.

– Да конечно!.. Колонка ж от железнодорожной станции. Они за воду платют, а не мы. Если прознают…

– Легли вы, значит, в час ночи? – не унимался Санька.

– Во втором часу.

– И ничего подозрительного не видели и не слышали?

– Так я уж говорила, что ничего. Токо это…

– Что? – напрягся Санька.

– Где-то под утро куры заметут ил ись. Темень еще была. Я еще подумала, петух кукареть подсобрался да передумал. А минут через десять он и вправду заорал. Первую зарю, значит.

– Ну что? – вернулся к дому Андрей. – Нашел чего-нибудь?

– Нашел – едва ушел, – мрачно пошутил Виталий.

Он сидел на другой скамье, у окна, обняв за плечи поникшего Игорька, у которого на коленях лежала изувеченная гитара. Глядя на них, можно было заплакать. Гитара лежала, как зарезанный ребенок.

– Все, мышьяковцы, не поминайте лихом! – вырос на пороге дома Эразм.

С черным гитарным футляром за спиной он смахивал на охотника, собравшегося на сафари в Кению. Наверное, потому, что часть футляра, внутри которого находился гриф, смотрелась ружейным чехлом, а на вязаной шапочке был типично африканский узор. Черные кругляшки очков тоже навевали что-то жаркое, экваториальное. Ничего, кроме футляра, у него не было. Каким приехал, таким и уезжал.

– Это не по-честному, – зло сказал Андрей. – Ты обещал мне, что выручишь группу.

– Я – профессионал. И пашу за деньги. А если каждый день сплошные убытки, да еще и чуть не сделали наркоманом, то ничего, кроме «Гуд бай», я вам сказать не могу.

– Аппаратура есть в доме культуры, – вяло посопротивлялся Андрей.

– У них нет «Гибсона». Да и не в «Гибсоне» дело. Я лучше в Питер поеду. Меня в один кабак звали играть. Там тоже бандитов хватает, но они хоть не такое зверье, как местные…

– Может, все-таки останешься, – почти умоляя, бросил ему в спину Андрей.

– До новых встреч в эфире, – не оборачиваясь, ответил Эразм и с замаха, одним ударом ноги распахнул калитку.

– Ой! – вскрикнул кто-то за нею женским голоском.

– Бонжур, мадам! – зло поздоровался с обладательницей голоска Эразм. – Желаю вам счастливо дожить до старости в славном тауне Перевальном!

Когда черная майка с торчащими лопатками-крыльями уплыла вправо, в проулок, Санька увидел покрасневшую Нину. Ее появление вряд ли могло означать что-то хорошее, нет плохого уже было так много за эти дни, что он, не став ничего предугадывать, пошел к ней навстречу.

– Здравствуй, Ниночка! – протянул он руку.

– Чего он у вас такой? – поинтересовалась она.

Ее «прикид» был стандартно суров и аскетичен: серая юбка, серый пиджак, черные туфли на немодном каблуке и черная, без малейшей металлической заклепки-украшения, сумочка на левом плече.

– Это наши дела, – ушел от ответа Санька.

– Здравствуйте, – со всеми сразу поздоровалась Нина и ощутила, как кисло и противно стало во рту.

Ей вроде бы ответили, но как-то вяло. Андрей уже хотел закатить скандал. Все-таки Нина была не только членом оргкомитета конкурса, но и жительницей Перевального, а, значит, как бы вдвойне считалась виноватой во всех их бедах и особенно в той, что стряслась с аппаратурой.

– Тебя можно на минуту? – тихо спросила она Саньку.

– Конечно.

– Тогда это… Ну, на улицу выйдем…

– Так мы и так вроде на улице.

– Я имею в виду туда, – кивнула она на калитку.

– Пошли.

Он первым двинулся к избитой Эразмом некрашеной калитке, подержал ее, пока проходила Нина, последовал за ней, и вот так молча они добрели до угла двора, точно до сломанной ветки малины. Нина остановилась возле нее, взялась рукой за забор, будто могла упасть от слов, которые требовалось произнести, помолчала, но все-таки решила:

– Владимир Захарыч в реанимации. Большой процент кожи подвергся ожогу.

Санька молчал, глядя на пальчики, подрагивающие в такт словам на срезе серой некрашеной доски. В печали Нина выглядела еще строже, чем до этого. Хотелось сделать что-нибудь такое, чтоб она похвалила его.

– Он просил, чтобы ты приехал к нему в палату. – Снова немножко повздрагивали пальчики Нины.

Алый лак на ногтях смотрелся поздними ягодами, свесившимися с поломанной ветки малины над забором. Их хотелось съесть.

– Ты же сама сказала – реанимация. Разве меня пустят?

– Слово Владимира Захарыча – закон, – грустно ответила она. – Ты ему очень понравился.

– А я и не заметил.

– У вас что-то случилось?.. В смысле, в группе…

– Да так. Пустяки. Продолжение старой истории.

– Опять шантаж?

– Хуже. В тридцатые годы это называлось вредительством. Статья пятьдесят восьмая…

– А что случилось?

– Кто-то залез ночью в комнату, где хранилась аппаратура, и сломал ее.

– Нужно сообщить в милицию, – устало предложила Нина. – В Перевальном хороший начальник.

– Хороших начальников не бывает.

– Ну почему же!

Ее пальчики соскользнули с забора, но что-то красное осталось. Будто доски решили навсегда сохранить на себе память об алом лаке ее ногтей.

– Ты не порезалась? – спросил Санька.

– Не-ет, – внимательно изучила она подушечки пальцев. – А обо что здесь можно обрезаться?

Склонившись над доской, Санька изучил уже основательно подсохшее, уже побуревшее пятнышко крови и самому себе пояснил:

– Значит, он вернулся этим же путем.

– Кто вернулся?

– Ночной грабитель. Так, говоришь, здесь хороший милицейский начальник?

– Да. Это мой отец.

БЕЗМОЛВНЫЕ ПРОСЬБЫ

Санька где-то читал, что Майкл Джексон, желая прожить до ста лет, спал одно время в барокамере. Чистый воздух, ни одного микроба, ни малейшего звука, способного нарушить сон.

С первым шагом в палату реанимации Санька ощутил, что сейчас предстоит разговор с Майклом Джексоном. Только камера была прозрачной, а сквозь искусственное стекло виднелось лицо Буйноса. Уцелевший глаз на уцелевшей половине лица не хотел открываться, и Санька недоуменно обернулся к Нине.

– Не более трех минут, – вместо нее сухо ответил врач и сел на потертый стульчик у пульта.

– Там своя среда, – шепотом пояснила Нина. – Владимира Захарыча все время овевают холодным воздухом. К вечеру приедут спецы из Москвы, привезут искусственную кожу. Они уверяли по телефону, что она даже будет иметь чувствительность. Почти как живая.

– Лучше свою иметь, – вздохнул Санька.

– Разрешите? – легонько отодвинул его в сторону мужичонка с острыми глазами-бусинками.

Рубашка навыпуск с накладными карманами в дополнение к огромным, изжеванным коричневым сандалиям делали его бухгалтером начала шестидесятых годов, перенесенным машиной времени в бешеные девяностые. Мужичок беспрестанно шмыгал носом, будто и вправду только что перенесся через тридцать с лишком лет и не мог понять, почему исчез запах его любимого одеколона «Огни Москвы», а появилось нечто сладкое и французское, струящееся от Нины. И только белый халат, криво наброшенный на его узкие плечи, делал его современником Саньки, Буйноса, Нины и врача со строгим лицом. Вряд ли в шестидесятых могли быть такие мятые халаты.

– Он открыл глаз, – шмыгнув, объявил мужичок.

– Три минуты, – зло, с вызовом напомнил врач.

Губы Буйноса, крупные волевые губы, сжатые со всех сторон точками щетины, и оттого как бы уменьшившиеся, сделали неуловимое движение, а мужичок неожиданно произнес:

– Он сказал: «Здравствуй, Ниночка!»

– Здра…

Сбоку Санька четко увидел слезу, выскользнувшую из ее глаза и рывком пронесшуюся вдоль носика.

– Еще он сказал: «Здравствуй, певец!»

– Серьезно? – удивился Санька.

Он видел по телевизору в новостях дам, водящих руками. Они назывались вроде бы сурдопереводчицами. Они одни на земле умели превращать звуки в жесты. Дамы всегда существовали в углу экрана, в овальной рамочке с размытыми краями, и то, что в рамочке ни разу не появилось мужское лицо, только сейчас показалось Саньке интересным. Получалось, что немых мужиков или хотя бы тех, кто знает сурдоперевод, не существует. И этот шмыгающий спец еще сильнее почудился перенесенным через толщу времени.

– Он сказал: «Я в долгу перед тобой».

– Почему?

Нина приблизила губы к Санькиному уху и зашептала:

– Ему уже сказали, что ты вытащил его из горящего кабинета. Владимир Захарыч, видимо, потерял сознание после первой вспышки. Мог и вообще погибнуть.

– Он сказал: «Проси, что хочешь», – оборвал ее щекотное дыхание по уху мужичок.

– Мне ничего не нужно.

– Так и передать?

– А он что, тоже по губам понимает? – удивился Санька.

– Он вас слышит, – раздраженно пояснил врач. – У него нет сил говорить. Ожог слизистой горла.

Усилием воли Санька перевел взгляд с губ Буйноса на почерневшую шею и ощутил, что и его шея окаменела. Слова застряли в ней, будто тоже превратились в камешки. Показалось, что их можно сплюнуть на ладонь. Как выбитые зубы.

– Это… Как его… Ну, спасибо, значит, за хорошие слова, но мне действительно ничего не нужно…

– Он сказал: «Найди мне его. Найдешь?»

– Кого? – не понял Санька.

– Того, кто организовал покушение, – тихо ответила за Буйноса Нина.

– Я вообще-то не следователь. Уже не следователь. Я – певец, – гордо произнес последние два слова Санька.

– Он сказал: «Я подчиню тебе всех моих охранников».

– Я…

– Он сказал: «Конкурс под угрозой. Если конкурс пройдет, значит, я выиграю эту регату».

– Чего выиграет? – не понял Санька.

– Регату, – объяснила Нина. – Это гонка лодок. Или яхт. Владимир Захарыч был загребным в четверке распашной. В сборной Союза еще.

– Он сказал: «Помоги мне».

Что нужно ответить после таких слов, Санька уже не знал. Он вдруг ощутил, что повисшая в комнате тишина– на стороне Буйноса. Наверное, потому, что тишина была частью Приморска.

Мужичок со старательностью компрессора все шмыгал и шмыгал своим маленьким носиком, но, поскольку делал он это с первого момента появления, то шмыгание не воспринималось чем-то отличным от тишины. Как и вздохи Нины, перемежаемые еле слышным постукиванием врача пальцами по пластику пульта. Слов уже не существовало в мире. Только звуком он мог ответить или отказать, и Санька, кашлянув, кивнул.

– Он сказал: «Спасибо».

Не говорить же: «Пожалуйста».

– Он сказал: «Все, что нужно, проси у Нины».

– Все! Время вышло! – под хруст коленок встал врач. – Попрошу освободить палату!

Его белый халат резко закрыл вид на лицо Буйноса, на единственное, что на нем еще жило, – губы, и Саньке вдруг стало стыдно. Ему показалось, что он предал группу. Они приехали на конкурс побеждать, ну, в крайнем случае, поучаствовать в состязании, как говорится, себя показать и на других посмотреть, и ему совсем не хотелось из конкурсанта становиться сыщиком. Даже если от этого зависела судьба конкурса.

Санька, отвернувшись, пошел к двери, вскинул глаза от туфель Нины, которые он в тесноте боялся подсечь, и вместо белого увидел уже черное. У двери стоял охранник Буйноса, тот самый, что получил от него промеж ног. Он смотрел поверх голов на зарешеченное окно, будто с минуты на минуту ждал броска следующей бутылки, и Санька не стал с ним здороваться.

– Мы уже заказали новый приз, – сразу за порогом сказала Нина.

– А тот?

– Он весь закоптился, пластиковая платформа сплавилась в комок.

– «И вы увидите красные кусты. А потом они сольются, и в них погибнет раковина», – вскинув подбородок, прочел, как молитву, Санька.

– Ты о чем?

– Это я так. Вспомнил кое-что.

– Я рада, что ты поможешь нам.

Он.остановился и посмотрел в ее серые глаза долгим, даже слишком долгим взглядом.

– Ты передумал?

– Я – не волшебник. И вообще я приехал сюда выступать, пробиваться, скажем так, на Олимп эстрады. Но у меня от всего, что происходит в Приморске, голова идет кругом. Сначала я думал, что дело только в нас, что какие-то местные бандюги решили обложить нас данью, потом подумал о конкурентах на конкурсе, убирающих самых достойных по их мнению. А сейчас даже не знаю, что думать. Твой шеф, – он так и не смог при Нине назвать его Буйносом, – при личной встрече ничего толком мне не сказал. Я даже не знаю, получал ли он угрозы…

– Получал.

– Какие? Когда?

– Разные. В последнее время – с требованиями отказаться от проведения конкурса.

– Вот как…

– У Владимира Захарыча много завистников в Приморске. В том числе и среди состоятельных людей. Не всем нравится, что он вторгся в шоу-бизнес. Здесь ведь есть свои люди в этой сфере. Они кормятся на гастролях московских певцов и певиц. До конкурса молодых исполнителей никто из них не додумался. Да и когда объявили об отборе желающих его провести, никто из местных в Москву на тендер не поехал.

– А кто еще претендовал на проведение конкурса?

– Два шоу-агентства из Москвы, нижегородская фирма, питерская и кто-то еще. Я тогда еще в оргкомитете не работала.

– А, вспомнил! Ты говорила, что Буйное всех сразил поддержкой от мэрии Приморска. Точно?

– Да. Это сыграло немалую роль.

Некстати пришел на память уходящий с изувеченной гитарой в черном футляре Эразм. Возможно, что в те минуты, когда Санька беседовал с Ниной, остальные члены супергруппы «Мышьяк» собирали чемоданы. Он не помнил, разрешено ли по регламенту заменять кого-то из заявленного списка группы, и спросил об этом у Нины. Она, все поняв, ответила не совсем так, как ожидал Санька: