Текст книги "Искатель, 1998 №3"

Автор книги: Игорь Христофоров

Соавторы: Андрей Кругов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Наверное, только так он мог изменить картину на набережной. Под строгим офисным костюмом Нины угадывалась неплохая фигурка.

– Спасибо. Я устала, – ответила она. – Мне еще на автобус успеть нужно. – Пока до Перевального доберешься…

– Перевального? – не сдержался Санька.

– Да. А что?

– Нет-нет, ничего…

– Вы так спросили, ну, таким тоном, что я подумала, вы там когда-нибудь были.

– Нет, к сожалению, ни разу.

– Сожалеть не о чем, – вздохнула Нина. – Ничего там хорошего нет. Вся цивилизация – это маленький вокзальчик, кинотеатр, давно превращенный в несколько магазинов и магазинчиков да школа.

– Дома в основном свои, частные?

– Да. В центре, у вокзала, несколько четырехэтажек. А дальше – одни заборы и заборы…

– Нина, а давайте на «ты», – как и положено по схеме первой прогулки с девушкой, предложил Санька.

– Давайте, – тоже по схеме уступила она ему право первым воспользоваться этой возможностью.

– А ты любишь мороженое? – мастерски сделал он это.

– А кто ж его не любит? – оттянула она миг своего шага навстречу, и от этого стала еще привлекательнее.

Мужики не любят крепости, которые сдаются слишком легко. За такие крепости не бывает наград.

Санька купил что-то местное, хотя в тележке у мороженщицы вповалку лежал весь московский, а точнее, импортный ассортимент. Просто он предпочитал все свежее. Коровы, давшие молоко для импортного мороженого, скорее всего, умерли не менее года назад. А возможно, что внутри заморских чудес было заморожено вовсе не молоко, а консерванты.

– Вам все-таки нужно порепетировать, – упорно уходя от дружеского «ты», произнесла Нина.

– Выбирай, – протянул он оба брикета.

Их раздавленный вид и сорванная с углов бумага навевали что-то родное, отечественное.

Она взяла самый измятый и самый изорванный, и Санька ощутил легкую горечь в душе.

– По условиям конкурса все соискатели исполняют музыку на одних и тех же инструментах, – пояснила Нина. – Вы бы их хоть опробовали…

– А мы свои приперли.

– Со своими нельзя. Все должны быть в равных условиях.

– Хорошая идея, – согласился Санька. – Свобода, равенство, братство. Буйное придумал?

– Нет, я, – покраснев, ответила она.

– Серьезно?

Нина хоть и выглядела сухой классной дамой, но все равно не создавала впечатления человека, от которого что-то зависело на конкурсе.

– Значит, ты его давно знаешь, – вслух подвел итог своим размышлениям Санька.

– Кого? – остановилась она.

– Ну, хозяина конкурса… Как его? Буйноса!

– Ты прямо экстрасенс!

Она впервые произнесла заветное «ты», и то, что она сделала это в столь восхищенной форме, заставило Саньку ощутить в душе какое-то новое чувство. Он вроде бы только в эту минуту понял, что стоит гораздо большего, чем думал о себе раньше.

– Заметно? – сделал он свирепое лицо. – Я могу предсказывать пожары, ураганы, катастрофы, а также курс доллара на следующие сутки как по линии Центробанка, так и по сделкам ММВБ!

Улыбкой она тут же уценила Санькину исключительность.

– Курс и я могу угадать. Он или на месте стоит, или на два-три рубля за сутки возрастает… А Владимира Захарыча Буйноса я давно знаю. С детства. Он у нас учителем физкультуры был…

– В Перевальном?

– Конечно. Он и жил-то в трех домах от моего. Это теперь – в лучшем доме Приморска, бывшем горкомовском…

– Надо же! Учитель физкультуры – и музыкальный конкурс! – восхитился Санька.

В его фразе смешались и удивление, и ирония, но Нина, как и положено человеку, который в любом слове и действии сначала видит плохое, а только потом хорошее, заметила иронию и сразу же решила постоять за своего бывшего учителя:

– Зря ты так. Из школы он ушел лет шесть назад. Не вечно же ему было нищенствовать. Знаешь, какая зарплата у учителя физкультуры?

– Знаю, – кивнул Санька, хотя и не знал.

– А у него родители-инвалиды. Два брата – школьники. Он уволился, организовал фирму по продаже недвижимости, взял кредиты и постепенно раскрутился…

– Рисковый мужик! – оценил его Санька.

– Он – умный, – с нежностью отозвалась о нем Нина, и Санька ощутил, что Буйное был для нее не просто бывшим учителем физкультуры и не просто организатором фестиваля, взявшим ее на работу.

– Я тоже, – шуткой решил он ослабить собственное ощущение.

– И потом он когда начинал, то риска почти не было, – не заметила она Санькину шутку. – Цены росли как на дрожжах. Кто не прозевал, обогатился.

– А теперь, значит, его эстрада заинтересовала?

– Прибыльно, – с безразличием к этому слову произнесла Нина.

– Неужели в тусовке, которая к нему привалила, есть какой-то навар? По-моему, одни расходы, – он начал старательно загибать пальцы на левой, свободной от мороженого, руке. – Проезд всем оплачен – раз, гостиница – два, аренда дворца культуры – три…

– Если бы не было прибыльно, не было бы схватки за этот конкурс, – не дала ему загнуть мизинец Нина.

– Серьезно?

– Еще как! В Москву, в минкульт, не меньше пяти заявок пришло. Я, правда, точно не знаю сколько, тогда меня еще в оргкомитете не было, но Владимиру Захарычу пришлось еще как побороться! И не всегда честно. Вы же знаете, какие сейчас чиновники…

– Знаю, – снова ответил Санька, хотя тоже не знал, какие же они сейчас.

– Взяточники на взяточниках, – объяснила Нина. – Но Владимир Захарович не только этим взял. Он предъявил гарантии от местной администрации в поддержке конкурса.

«Ну и гарантии!» – чуть вслух не сказал Санька. Видимо, пацаны с их суровой запиской и не менее суровым похищением в число гарантий не входили. Полчаса назад, когда он пришел в оргкомитет и сбивчиво объяснил, что они не могут из-за болезни гитариста прогнать репетицию, его подмывало все-таки рассказать правду об угрозах неизвестных пацанов и пропаже Эразма, но у теток в обшарпанной комнате-чулане в дальнем углу дома культуры были такие сонные лица, что он сразу почувствовал бесполезность этого. В милицию они уже пытались сообщить. Но там хоть участковый пришел. А что могли сделать толстые тетки с лицами продавщиц мороженого?

– Так в чем, если честно, прибыльность конкурса? – не слушая монотонный рассказ Нины, спросил он.

– Что? – она поморгала своими все такими же ненакрашенными ресницами. – A-а, ты про прибыль! Так ведь условия контракта. Там все написано.

– Правда?

Текст контракта, наглухо закрытый в чемодане Андрея, так и остался тайной для них всех. В общих чертах он, конечно, рассказал кое-что, но, видимо, самое важное осталось за пределами этих сведений.

– Там же написано, причем, у всех конкурсантов написано, что те, кто войдет в десятку лучших, обязаны совершить двухмесячную гастрольную поездку по стране. Пятьдесят процентов от сбора – оргкомитету конкурса, то есть Владимиру Захарычу, тридцать– министерству культуры и двадцать – певцам, музыкантам, ну, тем, кто войдет в десятку. Там, правда, есть одно исключение. Но только для победителя конкурса…

Санька чуть не матюгнулся вслух на Андрея. Оказывается, вхождение в десятку лучших оборачивалось двухмесячной барщиной на дядю Буйноса. Дорога к славе и известности шла через шестьдесят суток рабства. Он представил, с каким бешеным потовыжимательным графиком повезут их по стране, но Нина оборвала его мысли.

– Впрочем, если дела у нас пойдут так и дальше, то ваша группа, как минимум, попадет в десятку, – печально сказала она.

– Почему? – не понял Санька ее грусть.

– Сегодня вечером еще две группы и один певец заявили об отказе от участия в конкурсе.

– А чем они это… ну, обосновывали?

– Ничем. Просто позвонили в оргкомитет и сообщили, что уезжают утренним поездом.

– Две группы – это те, что в одном номере с кавказцем жили? С этим… Джиоевым? – еле вспомнил он фамилию.

– Нет, – вздохнула она, – это уже другие две группы. Из нижней части списка. Последними записались, первыми уехали.

Скомканная обертка мороженого – все, что осталось от сладкого сгустка сливок и сахара – полетела в урну.

И как только она исчезла, Нина неожиданно сказала что-то не своим, более тонким голоском, и он недоуменно посмотрел на нее. Посмотрел – и чуть не вздрогнул.

Из-за Нины выехала на роликах утренняя знакомая Маша. Это она что-то произнесла на ходу.

– Здравствуй, – невпопад брякнул он, получил в ответ обиженный взгляд и, глядя на удаляющиеся загорелые плечи Маши, вынужден был спросить Нину: – Она говорила что-нибудь?

– Я вижу, ты время зря не теряешь, – снисходительно ответила она. – Она сказала: «Спасибо за знакомство».

– Какое знакомство?

– Откуда мне знать?

– Странный у вас город, – не сдержался Санька.

– Почему?

– По всей стране торговцы вытеснили всех, кого только можно, с самых бойких мест, а у вас во-он какой кусок набережной им не сдается.

– Не сдается?

– Ну, там, где клуб роллеров, – лыжными движениями ног по горячему асфальту изобразил он подобие коньков.

– А-а, ты про это!.. Так это просто объясняется. У кого-то из роллеров, что там гоняют, папа – мэр города. Подписал постановление, и тот кусок набережной отдали клубу роллеров.

– Надо же! – сокрушенно произнес Санька. – Я и не думал, что все так просто!

– Мой автобус? – сменив вялый тон на радостный, объявила Нина.

Санька повернул голову туда, куда с просветлевшим лицом вглядывалась девушка, и только теперь понял, что в этом месте над набережной на асфальтовом пятачке парковались пригородные автобусы.

Минут через десять оранжевый уродец, дребезжащий всем стальным, что только могло на нем дребезжать, увез Нину и еще сотню пассажиров.

Переулок уже давно проглотил автобус, а Санька все стоял и не мог понять, отчего под сердцем неудобно, иголкой, стоит тревога. Он вроде бы все предусмотрел, все продумал. От отъезда до снятия дома в Перевальном. Но иголка все колола и колола. Значит, уже пятеро из двадцати семи покинули конкурс. Последних трех Санька не знал, а те, что жили в одном номере с Джиоевым, по отзывам музыкантов, репетировавших сегодня во дворце культуры, как минимум попадали в призовую тройку. Только эти две группы работали в роковой стилистике, и хотя русский рок – это скорее тексты, чем музыка, их заумные песни вполне могли тронуть жюри, половина членов которого гордо причисляла себя к рок-, а не поп-музыкантам.

И еще внутри тревоги жили слова роллерши Маши. «Спасибо за знакомство». За какое знакомство? С ним? Но почему – спасибо? И отчего этот ироничный тон? У девушек ирония всегда появляется после обиды. Она может и не признаться, что после обиды, но себя-то не обманешь.

Санька сбежал по ступенькам к набережной. Загорелые плечи Маши медленно плыли в подсиненном сумерками воздухе, а ботинки с коньками-шайбами, некрасивые, совсем не подходящие для женских ножек сооружения, больше похожие на валенки, чем на ботинки, одновременно плыли по асфальту, выписывая слалом вокруг кирпичей. Время вернулось назад. Именно в такую минуту – едущей вдоль линии красных кирпичей – впервые увидел он Машу, и сразу возникло чувство, что это все еще утро, что не появился на набережной Ковбой с оранжевыми ботинками, что еще не было надсадного бега в носках, еще не поднялся он на вонючую, пропахшую битумом крышу, не бежал за странной серой майкой и не тащил в номер худого, как йог, Эразма.

Маша резко обернулась, и ощущение еще не состоявшегося дня, ощущение утра вмиг испарилось. У той Маши и у этой были разные лица. На левой скуле, точно под глазом, темнела ссадина, и Санька вдруг понял, что ее ироничные слова о знакомстве и ссадина имеют прямую связь. И он быстро пошел к Маше, чтобы выяснить эту связь.

– Ты звала меня? – спросил он ее, нагнав у конца слаломной линии.

– Ничего подобного.

Она старательно обижалась. Колесики делали ее чуть выше Саньки, и он ощутил к ней жалость. Санька всегда жалел высоких женщин. В их росте всегда было что-то мужское, чужое, совсем им не нужное.

– Это он? – внимательно посмотрев на ссадину, спросил Санька.

– А кто же еще?! – с вызовом ответила она.

– За что?

– Он решил, что это я тебе о нем раззвонила.

– Правда?

– Раз в моих коньках катался, то и…

– Ну и логика у него! А когда он здесь появился?

– В обед.

– А вы что, весь день катаетесь?

– Сегодня не жарко, – отпарировала она.

Санька вспомнил термометр, привинченный к их гостиничному окну. Когда они начинали разговор в ожидании врача, под клочком тени, лежавшем на термометре, были четко видны двадцать восемь градусов. Когда солнце съело тень, столбик бойко попер вверх. Перед уходом Саньки в дворец культуры серый росток дотянулся до тридцати трех градусов. Либо термометр врал, либо Санька ничего не понимал в фанатизме роллеров.

– Значит, он, гад, тебя ударил? – с вставкой любимого слова полосатого мужика спросил Санька.

– А что, незаметно?

– Ну, а пацаны ваши, роллеры, они что, не видели?

– Он позвал меня за деревья. Он почему-то решил, что это я навела тебя на него.

– Где мне его найти? – вопросом выстрелил Санька.

– Чтоб он опять ко мне разбираться пришел?

– Так ты знаешь, где он живет?

– Ничего я не знаю.

– Нет, знаешь! – впился он в нее взглядом.

Она вяло отвела глаза в сторону, подвигала по-лыжному своими валенками-ботинками. Сейчас они уже казались даже не валенками, а гирями, прикрепленными на ноги баклями-застежками.

– Так где он живет?

– Я правда не знаю… Один пацан тут есть. Он увидел синяк и спросил… Я не говорила, а он все понял… Я, говорит, Ковбою сам все скажу…

– Где этот пацан? – встрепенулся Санька.

Игла под сердцем надломилась. Все, что он ощущал до этого, будто отнесло от него прочь налетевшим с моря вечерним бризом.

– Вон. Купается, – кивнула на берег Маша. – Только про меня ничего не говори. Ладно?

КУРОРТЫ ПО НОЧАМ НЕ СПЯТ

Летом на юге два хозяина: днем – солнце, ночью – комары.

Ночью сон приходил трудно. Скрипели старыми телегами кровати, вздыхал то один, то другой угол, и, как назло, в духоту номера ввинчивались комариные песни.

Схватка за территорию закончилась тем, что Андрей все-таки зажег свет, разогнав комаров по стенам и потолку, закрыл наглухо окно и с методичностью серийного убийцы уложил всех крылатых зверей по обоям и желтой побелке.

Через час в душной кромешной тьме четверо уже храпели с такой старательностью, будто им за это заплатили. Санька прослушал минут десять их композицию, в которой самым озорным было посвистывание Виталия в розетку, и понял, что пора.

На улице его, уже одетого, встретили жужжащие братья погибших в номере и закружили над Санькой с яростью истребителей, которым приказали или умереть, или отомстить за своих. Он протащил их за собой шлейфом через ночной, постанывающий в снах Приморск, на виду у комаров перелез через забор, постоял у приоткрытого окна одноэтажного частного дома, дал себя все-таки разок укусить и только после этого перебрался через подоконник.

Комната была по-южному маленькой. Дома Приморска словно бы специально строили с такими крохотными комнатками, чтобы жители как можно сильнее страдали от духоты. Это неплохо согласовывалось с чисто русским умением страдать.

Тощий пацан спал на узкой кровати с панцирной сеткой. Никелированные дуги блестели, будто запотевшие. На стуле у ног пацана лежал джинсовый комок: штаны, безрукавка, бейсболка. Под стулом, словно под крышей, прятались от комаров пудовые ботинки с колесиками.

Санька взял со стула бейсболку, повернул ее козырьком к лунному свету и прочел то, что и ожидал прочесть: «Dallas». Смахнув на пол остальную джинсовую свалку, он сел на стул и посмотрел влево.

Глаза уже привыкли к полумраку, разбавленному слабым лунным светом, и рассмотрели плотно прикрытую дверь, двухстворчатый шкаф в углу, музыкальный центр на столике, горку кассет и дисков. На стене над кроватью ковром висели плакаты и фотографии. Артисты, спортсмены, музыканты, машины, мотоциклы. Ночью они смотрелись единой абстрактной картиной. До такого сюжета еще не додумался никто на земле.

Плечо пацана под Санькиными пальцами оказалось липким, будто закатанным клеем. Он толкнул его разок, послушал тишину и снова толкнул. Возникло ощущение, что он пытался разбудить не пацана, а тишину.

Получилось. Тишина вздохнула, скрипнула ржавыми петлями и рывком села на койке.

– Не дрыгайся, – безразличным голосом посоветовал Санька. – Под окном – мои люди.

– Ты… ты… кто… ты?

У парня был чудный запах изо рта. Как только он появился, перестали жужжать комары.

– Портвейн, что ли, любишь? – спросил Санька.

– Я-а…ты-ы…

– Мы-ы, – перекривил Санька. – Все, приехали, Ковбой. Узнал меня?

– Не-а.

Зажигать свет не хотелось. Голый роллер мог сигануть в окно, не поверив его легенде о засаде во дворе.

– Не прикидывайся шлангом, – уверенно сказал Санька. – Еще как узнал. Или забыл, как от меня драпал? Забыл, как в том доме растворился-то?

– В как…ком?

– Так ты еще и заика!

– Нет. Я не заика.

– А что ж ты, когда бежал, не сказал, что в том доме сожитель твоей мамаши живет, а?

– Ты… это…

– Да прямо на первом этаже. Да прямо напротив двери подъезда.

– Я… это…

– Симпатичный мужик. А чего он все время жует?

Ковбой замер. Возможно, он никогда не замечал, что мужик, к которому сейчас ушла жить его мать, без остановки жует, и теперь пытался запомнить это. Мужика он не любил, но до сих пор не мог понять за что. Теперь у этого чувства появилось что-то существенное.

– Короче, расскажи, кто тебя заставил почтальоном работать, – уже настоятельнее предложил Санька.

– Как…ким по… почтальоном? Я того… не это…

– А записки кто развозил? Тетя Мотя с пулеметом?

– А-а-ых? – ну что-то уж совсем нерусское вскрикнул Ковбой, ногами сбил Саньку со стула и кинулся к окну.

Его ловкости позавидовал бы классный каскадер. Видимо, тренировки на роликах дают еще кое-что, кроме синяков и ушибов. Бледное, облитое лунным светом тело парня беззвучно, будто это уже и не парень был, а прозрачный фантом, взлетело на подоконник и так же беззвучно кануло в ночь.

«Трава!» – еще на полу вспомнил Санька, что под окном нет ни асфальта, ни камней, и, не став тратить время на прыжки на подоконник, с корточек бросил себя на улицу. Еще в детдоме на уроках физкультуры они так пацанами перелетали через «козла». Пятерку ставили только если после перелета получался кувырок. Но там пацанячьи спины встречал хоть и жестковатый, но все-таки мат. Здесь встретила земля. На ней были камни.

Спина недовольно заныла, и он прижал ладони к пояснице. Спина просила отдыха, но длинное бледное пятно, мелькнувшее за угол дома, заставило Саньку забыть о ней. Оторвав ладони от поясницы, он ринулся за Ковбоем.

Этой ночью он был хозяином положения. Ковбой лишился своего главного преимущества – коньков, Санька получил возможного помощника– кроссовки. Их подошвы пружинили в строгом соответствии с обещаниями рекламы. Если бы хозяева «Nike» увидели его бег этой ночью по узким переулкам, они бы сделали из него лучший в мире рекламный ролик кроссовок.

Местные собаки, оборвав свои голодные сны, задыхались в лае. Их было так много, что на секунду у Саньки даже возникло ощущение, что большая часть собак мира собрана за заборами Приморска. А может, и не большая, но что самая злая – это точно. Ковбой ни разу не попытался перемахнуть встреченные на пути заборы. Он бежал строго по проулкам, сворачивая то влево, то вправо, и Санька с удовольствием видел, что преследуемый с каждой минутой все заметнее устает.

– Ы-ой! – ну уж на совсем неизвестном языке вскрикнул Ковбой, прохромал и обреченно сел на пригорок.

– Ду… думаешь легко… бо… босиком бегать? – усмиряя одышку, спросил его подошедший Санька.

– Я-a пятку про-опорол, – заныл Ковбой.

Повернутая в сторону Саньки черная подошва на глазах становилась еще чернее. Ковбой держал ее демонстративно, будто одним этим хотел укорить ночного гостя.

– Дай сюда, – потребовал Санька, хотя и сам не знал, что же ему нужно давать.

Подойдя, он схватился за лодыжку пораненой ноги, высмотрел в черном, заливающем черное, нечто еще более черное и двумя пальцами рванул его к себе.

– У-й-е-о-о! – взвыл Ковбой. – Что же ты, падла?!

– Осколок. От бутылки. Между прочим, портвейн. Ты любишь портвейн?

– Как я теперь… на роликах?

– Нашел о чем горевать! У вас водяные колонки есть?

– Е-эсть, – простонал Ковбой.

– А вода в них есть?

– Е-эсть… Но-очью есть. Днем нету…

– Показывай ближайшую…

Взвалив Ковбоя на плечо, Санька проволок его по переулку, свернул за угол и сам по неожиданно ударившей по лицу сырости определил колонку.

– Ну и грязь тут! Она, что, не закрывается?

– Я ж сказал, днем воды нету, – напомнил Ковбой. – К полуночи течь начинает. Все бросаются огороды поливать. Шланги цепляют. То один, то другой. По очереди. Кто-то ведрами носит. Вокруг много разливают. Это ничего. К утру просохнет.

– Мужики, щас моя очередь, – заставила тьма вздрогнуть Саньку.

Из тьмы вырисовался силуэт с огромным колесом на плече. Мужик с грохотом сбросил его на землю, и колесо, распавшись, превратилось в шланг. Длинный-длинный, в кольцо свернутый шланг.

– Мы быстро, – опередил его Санька. – Рану промоем и все.

– Ну, давайте. – Отвернулся мужик.

Ковбой послушно подставил ногу под воду. Даже глубокой ночью она все еще была теплой. Держась рукой за шею Саньки, он промыл раненую ступню, той же ладонью, складывая ее корабликом, попил воды и почувствовал, что он уже не сможет просить помощи у мужика, мрачно курящего рядом со своим драгоценным шлангом. А в мгновение, когда тот выплыл из тьмы, сердце забилось в надежде, что плен закончен, что он сейчас взмолится, прося защиты от незнакомца. Но прошло уже не меньше пяти минут, а шея парня, за которую он цепко держался, казалась уже роднее и ближе мужика.

– Иди, поливай, – строго приказал он хозяину шланга, а Саньке пояснил: – Пошли туда. Срежем к моему дому…

Окно больше не понадобилось. Они вошли в дом, как и положено, через двери. Точнее, Санька шел, а Ковбой по-кенгуриному прыгал. На одной ножке.

– Мамаши дома нету, – щелкнул он выключателем.

Рука Ковбоя соскользнула с Санькиной шеи.

– Я оденусь, – держась рукой за стену, попрыгал в сторону своей комнаты Ковбой.

По пути он задержался у шкафчика, висящего над ободранным ржавым рукомойником, покопался в его внутренностях и радостно сообщил о находке:

– Йод!.. Хоть одно хорошо.

– Тебя как звать? – глядя на его цыплячью шею, спросил Санька.

– Ковбой.

– Это кличка. А имя?

– Саша.

– Тезка, значит…

– Какой тезка?

Видимо, Ковбой знал не все слова на земле.

– Вернемся к нашим баранам, – вздохнул Санька и сел на единственный стульчик в комнате. – Кто тебя заставил передать нам записку?

– Меня нельзя заставить.

Он произнес эти слова с недюжинным напором. Йод короткими тупыми толчками выливался из флакона на пятку Ковбоя, смешивался в непередаваемый цвет с никак не останавливающейся кровью, а он смотрел на Саньку, не дрогнув ни единым мускулом своего загорелого лица.

На красном дощатом полу все шире и шире растекалось коричневое пятно.

– Подними ступню выше уровня головы, – посоветовал Санька.

– Это как?

– Ляг на спину и подними. Чего тут сложного?

– A-а, ну да!

Пустой флакон улетел в окно. Ковбой допрыгал на одной ноге до своей кровати, упал спиной на измятую простыню и попросил:

– Не зажигай свет. Надоело.

Санька не стал отвечать. Хозяином дома все-таки был Ковбой. Из самой большой комнаты, залитой светом, он и так хорошо видел лежащего на кровати пацана.

– И все-таки… Кто за нами охотится?

– Я не знаю, – простонал Ковбой.

– Честно?

– Как перед Богом!

– А откуда записка?

– Меня пацан один попросил. Четыреста баксов за работу дал. Прикинь, а? Где я еще такие «бабки» срублю? Я, может, всю жизнь про музыкальный центр мечтал! И чтоб не «балалайка» какая, а «Пионер» или там «Кенвуд»!

– А я не верю, – иронично произнес Санька.

– Чего не веришь? Вон, стоит центр! Я уже купил! «Пионер»! Си-ди-плеер на три диска! Отпад, а не центр!

– Не верю, что за такую чепуху, как одна записка, – четыреста долларов!

– Ха-а! Одна! – ответил с такой же иронией Ковбой. – А двадцать с лишком не хотел?!

– Сколько-сколько?

– Сколько слышал! Два дня пахал, как проклятый!

– Что, всем участникам конкурса?

– Какого конкурса?

Только после этого вопроса, заданного с глупой рожей, Ковбой перестал восприниматься Санькой как обманщик. Музыкальный центр и вправду стоял в его комнате и молча слушал диалог. Вещи не лгут. Вещи – не люди.

– Так ты не читал записки? – проверяя догадку, спросил Санька.

– Нет.

– А чего ж тогда убегал?

– Мне так сказали.

– Кто?

– Пацан один. Я его не знаю. Он пострижен так… ну, по-модному, под «быка». Мамаша говорила, что раньше такую причу «боксом» звали. В пятидесятые. Она тогда еще пацанкой была…

– Как он был одет? – спросил Санька и почему-то подумал, что сейчас услышит про серую майку.

– По-разному…

– Что значит, по-разному?

– Ну, утром один прикид, вечером – другой. Я – не баба, чтоб тряпки запоминать…

– Майку он надевал? – уже начинал нервничать Санька.

– Не помню. Может, и надевал. Мне-то что?

– Что ж ты, всех, кому записки вручал, знал в лицо?

Ковбой хмыкнул, потрогал пальцами пятку и радостно объявил:

– Подсохла, зараза!

– Так что, знал?

– Никого я не знал. И тебя, между прочим, тоже!

– А как же?..

– Он меня приводил к тому, кому это… ну, вручить надо. Показывал, давал бумажку и говорил, кого спросить. Вас так много было, что я щас почти никого не помню. Даже по названиям. Вот вас только помню: «Мышьяк». Смешной лейбл!

– Чего ж смешного?

– Ну, прикольное. С мышами.

– Ты в каком классе-то учишься?

– A-а, бросил…

Лицо Ковбоя стало кислым. Видимо, он относился к числу людей, которые считают учебу в школе садистским приложением к детству.

– Бросил-то давно?

– В восьмом классе.

– И что теперь?

– А ничего! Тусуюсь помаленьку. Там деньжат срублю, там… А чо напрягаться? Кому щас инженеры нужны? Вон, все наши инженеры на набережной стоят, шашлыками торгуют.

– Значит, химию ты плохо учил, – сказал себе Санька.

– Чего?

– Это я так, про мышьяк…

– A-а, ну да – мышьяк. А еще я запомнил «Молчать» и Жозефина. Эта Жозефина такая белобрысая. Я ей эту ксиву в руки сунул, а она расплылась в улыбке, как блин на сковородке, и заворковала: «Болшой спасибо! Болшой спасибо! Какой харо-ши город Приморск!» Дура набитая. Барби ходячая. Нерусская какая-то крыса!

– А Джиоеву ты бумажку давал? – вспомнил Санька еще одну строку из списка.

– Кому-кому?

– Ну, певцу такому невысокому… Он черноволосый. Кавказец. Но без усов. Кажется, осетин…

– Нет, не помню. Их столько перед глазами промелькало! Ошизеть можно!

– Ладно, – закончил эту часть допроса Санька. – А где парень, твой хозяин, сидел или там стоял, когда ты нам вручал записку?

Ему не верилось, что он так и уйдет почти без новостей от еле пойманного Ковбоя. То, что он узнал, немного успокоило его, но, успокоив, и породило новые вопросы. Санька смотрел через открытую дверь на упрямо держащего столбом левую ногу Ковбоя и только теперь замечал, что его грудь и ноги по колено, в отличие от лица и шеи, были вовсе не загорелыми, и это наблюдение, неожиданно изменившее мир вокруг Саньки, мир маленького провинциального домика, вдруг создало предчувствие, что нужно только чуть-чуть напрячься, стать еще внимательнее, чтобы разглядеть главное.

– Так что, помнишь? – склонился он, все так же сидя на жестком стульчике, в сторону Ковбоя.

– Не знаю. Разве вас всех упомнишь!.. Вроде как бы сидел…

– Где?

– Там кафе, кажись, есть. Под зонтами.

В груди у Саньки потеплело. Но хотелось еще большего. Хотелось, чтобы ожгло огнем.

– Когда ты снова с ним встречаешься? – строго спросил он.

Тот сразу окаменел. Только глаза оставались подвижными. Похоже, глазам хотелось найти новый путь к побегу. Порыскав по комнате, они снова наткнулись на раненую ногу и медленно потухли.

– Я не в курсе… Он того… пока не звал меня…

– А как он зовет?

– Ты что, хочешь, чтоб он меня наизнанку вывернул?

– Не вывернет. Я не дам.

– А ты чо?.. Такой крутой, что ли?

– Незаметно? Еще побегаем?

Спина Ковбоя поерзала на простыне. Он медленно, будто ствол орудия, опустил ногу на стул, с которого еще недавно сбивал Саньку, и натужно промямлил:

– Он это… мамашиному ухажеру звонит и это… встречу назначает…

– Так он не местный?

– Я не знаю. Он меня на пляже нашел. Наверно, не местный.

Он загорелый был, но не очень. И загар у него того…

– Чего того?

– Ну, не наш… Он не коричневый, а как бы красный… Ну, как бы с красным налетом…

– Значит, так, – решил Санька, – как вызовет тебя снова на связь, сообщишь мне.

– Да я это…

– Без понта. Придешь в гостиницу «Прибой»… Знаешь, где находится?

– Ну, это да… того, знаю…

– Найдешь в сорок втором номере мужика. Он все время в тельняшке ходит. И передашь ему сообщение. Для меня. Врубился?

– Ну, это… как бы…

– Обманешь – вторую ногу проколю. Вопросы есть?

КОЛХОЗНОЕ ТЕХНО

– Я всю жизнь мечтал нюхать навоз!

Кажется, эту фразу произнес Эразм. Или Игорек. А может, Санька ее просто подумал. Хотя, скорее всего, мысли такой даже не было.

– Я всю жизнь мечтал нюхать навоз!

Кажется, вроде бы Виталий пробормотал. Но он никогда не повышал голоса. Наверное, опять хозяина у слов не было. Просто возникло такое настроение и сразу пронизало всех.

– А курей мы пасти не будем?

Это уже Эразм. Ошибки быть не могло.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, долговязый гитарист смотрел на кур, с одуревшими глазами выбегающих из-за металлической сетки во двор, и ждал, добегут ли они до ударной установки. Добежали. И как положено глупым курам, клюнули в стойку под тарелками. Сначала рябая, потом беленькая. У беленькой получилось лучше. Тарелки звякнули друг по дружке, и куры бросились врассыпную по двору.

– А ничего получше ты не мог снять? – язвительно спросил Эразм. – Свинофермы у них не было?

– Не было, – зло ответил Санька.

Красивый план с лжеотъездом завершился снятием на неделю частного домика на окраине Перевального.

После завтрака всухомятку Андрей сказал: «Пора и размяться», и они выволокли под навес прямо во дворе инструменты. И как только установили и подключили к электросети, хозяйка дома – толстая краснощекая тетка с крупными стальными зубами – стала вычищать скотный сарай. По двору поплыли колхозные ароматы, а идиллическую тишину тут же нарушили обретшие свободу куры.

– Может, дом получше поискать? – вяло вставил Виталий. – Боюсь, мы от шума животных не сможем спать.

– Я заплатил вперед, – раздраженно ответил Санька.

Он и без того не был уверен, что их путь на грузовике с вокзала Перевального до окраинной улицы не засекли какие-нибудь вражеские глаза. Еще один переезд мог стать новостью поселкового масштаба. И кто знает, сколько кочует новость от Перевального до Приморска? Не быстрее ли поезда?

– Дурдом! – подвел итог Эразм.

В своей узорчатой вязаной шапочке и черных очках с круглыми стеклами он больше любого другого из группы напоминал иностранца. Или слепого. Во всяком случае, хозяйка дома, пронося мимо них полные ведра с вонючей серой жижей, посмотрела на Эразма с жалостью.