Текст книги "Негоциант (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

– Почему решил, что английский?

Тлинкит обиделся и ответил почти без перевода:

– Я не глупый. Ваши флаги учить.

Мезенцев подтвердил: парень выучился различать русский, британский и бостонский флаги по судам, приходившим торговать, – и различает лучше иного нашего промышленного.

Бескорыстным другом русских он, разумеется, не заделался. Его род торгует с нами, а британцы возят ружья Котлеану; война же разорит новую торговлю. Да и весть, принесённая первым, поднимает его собственный вес в клане: сегодня он у нас не мальчишка с простреленной медью, а человек, с которым говорит сам граф. Правильно всё рассчитал, такой мне понятнее любой преданности.

– Как тебя звать?

– Кетль.

– Мезенцев, из моих запасов – добрый промысловый нож в ножнах. Не хозяйственную железку, а мой.

Нож он принял двумя руками, как принимал тогда свой нагрудник, и долго рассматривал.

– За верную весть – верная плата, – сказал я через Мезенцева. – Увидишь ещё – приходи сразу. Хоть ночью.

Кетль ушёл к лодкам, а нож на поясе нёс так, чтоб видели все.

– Мало ли кто вдоль берега ходит, – сказал Баранов, когда мы поднялись к конторе. – Англичане тут шастают уж который год. Торговый, поди.

– Торговый в бухты не заглядывает и вдоль камней не крадётся. Торговому нужен мех и покупатель, а не глубины. – Я положил ладонь на стол. – Уоткинс что говорил? У Сандвичевых зимует военная эскадра. Фрегат и при нём шлюпы. А шлюпы, Александр Андреевич, зимой на месте не сидят.

– Гадать на берегу можно долго, – сказал вдруг Сукин. – «Елисавета» на короткий выход готова. Сходим и посмотрим сами.

Первая его собственная инициатива после испытательного срока. И, надо признать, правильная.

Баранов подумал, поскрёб подбородок и разрешил: чужой корабль лучше встречать в море, чем у себя на рейде; судну всё равно нужна проверка на ходу; лейтенанту – случай подтвердить исправление делом. А вдобавок – я эту мысль читал у него на лице – граф всё равно не угомонится, так пусть лучше едет.

Взяли только необходимое: малую команду, трубы, оружие, сигнальные фонари, тёплое. Баранов усилил караул, велел проверить батареи, лишних огней на берегу не жечь и торговых лодок из бухты не выпускать до нашего возвращения.

Вышли на другое утро, в мерзкую погоду. Небо лежало низко, серое и мокрое, ветер шёл порывами, снежные заряды налетали и глушили мир до сотни саженей, потом расходились. Вода стояла почти чёрная, берег едва просматривался.

– Пойдём под самым берегом, – сказал Сукин. – На фоне скал нас не разглядят: корпус в них теряется.

И я впервые за всю мою здешнюю жизнь сознательно ни во что не вмешался.

Он убрал лишние паруса и повёл судно вполветра. Велел закрепить всё, что могло хлопнуть или брякнуть, а людей заставил молчать. Каждые несколько минут бросали лот. Корабль наш полз от мыса к мысу, прикрываясь снежными зарядами, как вор – тенями подворотен, и всякий раз, прежде чем высунуться, лейтенант Сукин оглядывался назад, выбирая дорогу для отхода.

Пьянствующий Сукин не вызывал ничего, кроме отвращения, зато кораблём он правил на диво хорошо. Приходилось признать, что этот человек оказался куда сложнее собственного перегара.

Заметили мы не корпус, а верхушки мачт. Тёмные реи над мысом, кусок парусины в разрыве снега.

– Ложимся на параллельный, – тихо сказал Сукин. – К берегу вплотную.

Через трубу, урывками между зарядами, я разобрал: строгий рангоут, порты в борту, палуба полна народу, и весь этот народ движется не как купеческая артель, а как один механизм. Военный порядок ни с чем не спутаешь.

Судно повалилось на другой галс, показав нам корму. И на корме, между снежными полосами, я прочёл название: «CLEO».

– «Клео», – выговорил я вслух, чтобы легло намертво.

– Не купец, – сказал Сукин, не отрываясь от трубы. – Шлюп, и шлюп военный либо казённый вооружённый. Глядите, как идёт! Ему берег нужен, а не гавань. Промеряет.

Тут снежный заряд иссяк – разом, будто занавес задёрнули не в ту сторону. Мы оказались на чистой воде, тёмные на светлом.

Сукин среагировал раньше, чем я успел испугаться.

– Кливер долой! Руль под ветер! Молчать всем!

Светлое пятно парусины исчезло, «Елисавета» повалилась к скалам и пошла вдоль чёрной каменной гряды, слившись с ней. На «Клео» кто-то стоял у борта. Блеснуло стекло трубы.

Секунд десять я не дышал. Сигнала не последовало. Британец продолжил идти прежним курсом.

– Не увидели, – выдохнул Ефимка.

– Или увидели и сочли за бот, – сказал Сукин. – Что нам, впрочем, одинаково хорошо.

– Это фрейзерова разведка. Сперва сосчитают наши пушки и промеряют подходы – а после приведут тех, кто умеет считать ядрами.

– Может, и так, – Сукин сложил трубу. – А может, укрытия ищет. Доказательств у нас нет, ваше сиятельство, и покуда англичанин ничего не сделал, стрелять в него нельзя ни при какой погоде.

Погода тем временем портилась всерьёз. Ветер зашёл и окреп, снег повалил стеной, с моря пошла крутая злая волна. «Клео» сбавила и потянулась к берегу – искать, где переждать.

Сукин следил за ней, как шахматист за чужой рукой.

– Идёт в Кривую, – сказал он и присвистнул. – Дурная стоянка! Грунт жидкий, якорь не берёт. Развернуться негде, камни под водой у самого входа. Ежели ветер к ночи зайдёт – прижмёт их к берегу. Тогда либо мачты рубить, либо молиться.

Пришёл, стало быть, промерять чужие берега. Промерил.

– Возвращаемся, – решил я. – Баранова упредить, судно к бухте не совать. А наблюдать станем с берега, по суше – тихо и без огней.

Сукин кивнул. Про то, чтобы как-нибудь поспособствовать чужой беде, он не сказал ни слова: офицеру Флота Его Императорского Величества такое говорить невместно, а мыслей я читать не умею.

В последний раз я увидел «Клео» в разрыве снежной пелены, уже поворачивая домой. Британцы готовили якоря, по палубе бегали люди, а корабль медленно, деловито втягивался в узкую горловину – прямо туда, где под водой ждали камни, а грунт не держал ни одного якоря в мире.

Стрелять по военному судну нейтральной державы нельзя: это война, и не моя, а всей Империи. Дать ему спокойно обмерить подходы к Ново-Архангельску – тоже нельзя: по этим промерам весной сюда придёт эскадра.

А буря, между прочим, вполне могла решить вопрос сама. Даром и без последствий.

Ну что, будем считать, что британец сам полез в западню. Оставалось решить, ждать ли милости Провидения… или немного помочь ему.

Хотя, что за вопрос? Конечно, помочь!

Глава 5

«Елисавета» вошла в гавань в полной темноте. Команда переговаривалась вполголоса, якорь травили осторожно, будто боялись разбудить бухту.

Баранов в одиночестве поджидал с фонарём на пристани.

– Ну?

– Британский шлюп «Клео». Несомненно военный, вооружён пушками, полная команда, на палубе поддерживают флотский порядок. Спрятались от бури в Кривой бухте.

– Заметили вас?

– Не должны были! Сигналов не подавали и курса не меняли, – сказал Сукин. – Но ручаться не стану. Через трубу в нашу сторону поглядывали.

Баранов поставил фонарь на бочку и потёр здоровой рукой лицо.

– Войны с Британией у нас нет, Фёдор Иванович. И что шлюп этот – из эскадры Фрейзера, тоже не доказано. Первыми напасть на военное судно державы, с коей мы в мире, – это не то же, что колошей гонять, это повод к войне. И отвечать придётся государю Императору, а не нам с вами.

– Зимой сюда торговые суда сюда не ходят, Александр Андреевич. А на военном шлюпе – тем паче. Он берег щупал и в бухты заглядывал. Такое делают перед тем, как прийти второй раз и с большими силами.

– Может, и так! – Баранов упрямо мотнул головой. – Но доказательств нет, так что огонь открывать запрещаю.

– Кормовой якорь у них покамест держит, – вставил Сукин. – Носовой, судя по всему, понемногу ползёт. Ежели ветер к ночи зайдёт – вынесет их на камни без всякого нашего участия.

– Вот и хорошо. Значит, будем ждать.

– Обязательно, – согласился я. – Посмотрим с берега.

И не то что бы я ему соврал, нет. Просто, если начальство заблуждается, надо его поправить. Мягко так, незаметно со стороны. Я позволил себе недолго помечтать, представляя, как установлю батарею на гряде, подожгу шлюп калёными ядрами, а потом ударю картечью по тем, кто попытается спустись вплавь.

Увы, пустые мечты. В такую погоду корабль не зажечь, батарею туда тащить не меньше недели, но главное – передо мной военный корабль державы, с которой мы в мире, и множество свидетелей у него на борту. Выстрели я по ним один-единственный раз, хоть из пистолета – и британцы по весне заявятся сюда не с промерами, а с десантом, причём будут в полном на то праве! Нет, воевать нам нельзя. А вот утопить – не только можно, но и нужно!

– Если джентльмена не устраивают правила, – с усмешкой произнёс я, – он их меняет!

Сукин посмотрел на меня с пониманием.

– Провидению можно немного помочь, – произнёс он ровно. – К примеру, один из якорных канатов подрезать. Кормовой.

Ага! Лейтенант не просто принял новую службу, он начал думать в мою сторону – и, признаться, в этот раз обогнал меня на полкорпуса.

– Пошлите человека на «Елисавету» – попросил он. – Пусть передаст, что я боцмана немедленно к себе вызываю.

Ерофеич, боцман «Елисаветы», сивый, кряжистый, с руками, больше похожими на корневища, выслушал и первым делом обругал всё, что я успел придумать.

– Вельботом не пойдём.

– Отчего? Снег, почти ничего не видно…

– Оттого, что он с сажень в ширину и на воде белый. Пройдёт заряд, снег стихнет – и вахта нас увидит. У них на юте не слепые сидят.

– Каяк, – предложил Сукин. – Алеутский. Мал, низок, алеут его и перевернуть, и обратно поставить умеет.

Тыгак, слушавший из-за плеча, покачал головой:

– Вода плохая. Там камень близко. Каяк ломать.

– И толку с него, – добавил Ерофеич. – Каяк одноместный, из него работать нельзя: руки заняты веслом, а тут с канатом возиться. Да и алеута я за час якорным порядкам не выучу.

– Пловец с ножом?

– Кормовой канат у них в руку толщиной, ваше сиятельство. Мокрый, смолёный и под натягом. Его пилить – полчаса, и то, ежели пила добрая. А человек в этой воде и десяти минут не выдержит.

– Стало быть, резать нельзя. – Я поглядел на бухту. – А сорвать?

Ерофеич замолчал. Пожевал губами. И вот тут-то у старика в глазах и завелось то самое, ради чего таких людей и держат.

– Якорь, – сказал он. – Верп[1] ихний, ежели канат подцепить да потянуть в нужную сторону, из грунта выйдет, что репа из грядки. Грунт там жидкий, сами говорите.

– Чем цеплять?

– Кошкой бы, – Он развёл руками. – Только абордажной кошки у нас нету, а ковать её тут негде и некогда.

– У нас на «Елисавете» есть малый верп, – негромко подсказал Сукин.

Старик посмотрел на него так, как я, бывало, смотрел на толкового зама.

– И то. Рог у него загнутый, самое оно. Обвязать цепью, к цепи – трос. Только он весит два пуда с лишком, его вплавь не потащишь.

– Хилли-вилли, – произнёс я. Увидел, что меня не поняли, и послал за Архипычем. Услышав, что от него требуется, старик застонал:

– Это же хилли-вилли! Самого сандвичевского короля подарок! Я их для оконных клиньев берёг, дерево-то заморское, лёгонькое, ему ведь и цены нет!

– За цену не волнуйся. Отдавай, кому велено!

– Ох, батюшка граф. Не спрашиваю даже, куда. Знать не хочу-с.

Правильный мужик. Учится у Баранова.

Вскоре три обрезка лёгкого чудо-дерева легли на снег. Ерофеич взял один, взвесил, попробовал ногтем, хмыкнул.

– Годится. Подвяжем поплавки – верп на них повиснет, рога останутся под водой. Пловец его перед собой толкать будет, как лоханку. Заведёт рог под ихний канат – и назад.

– Заточить рога не надо?

Ерофеич поднял голову, а Сукин отвернулся к стене, плечи у него при этом подозрительно дрогнули.

– На флоте, Ваше сиятельство, – с расстановкой сказал боцман, – салаг посылают якорь точить. Для смеху. Дают напильник и гоняют по всему рейду.

– И много наточили?

– За тридцать лет – ни одного.

– Ясно. Не уважает Флот изобретателей.

Эти двое лишь слегка фыркнули. Шутку оценили, но флотские традиции были им дороже.

Три нарты грузили молча, при одном фонаре, у дальнего склада. Пара гиней[2] с блоками, длинный рабочий трос в бухтах, страховочный линь, короткая цепь, малый верп с «Невы», топоры, ножи, шкуры, сухая перемена одежды, кожаный штормовой костюм, бурдюк с бульоном в мехах, штоф водки, оружие. И мой вклад – три обрезка лёгкого дерева.

Вышли за полночь. Всего нас набралось четырнадцать человек. Я, Ерофеич, Сукин привёл его сам, и это сказало мне о лейтенанте больше всяких обещаний. Шестеро промышленных покрепче. Тыгак. Ефимка при собаках. И четверо тех, кого я в своё время вынул из трюма капитана Хейга. С ними интересно получилось.

Семён Уралов сам подошёл ко мне и сказал:

– Говорят, вы на англичан идёте. Я с вами. И не только я, ещё трое со мной.

За его спиной стояли ещё трое. Пахом Климов, бережно, по привычке, придерживая правое плечо. Яков Неверов, натянувший шарф повыше, к белому шраму от виска к губе. И Игнат Лобанов, который потом за всю ночь не сказал ни слова, только проверил нож у пояса – двумя пальцами, за остриё.

Спорить я не стал, люди были нужны, да мало было тех, на кого можно положиться в таком деле. Люди требовались не только смелые и решительные, но и не болтливые. У этих же к англичанам свои счёты.

В суть замысла были посвящены только я, Сукин и Ерофеич. Кажется, Уралов тоже догадался, ознакомившись с грузом. Остальным было велено доставить снаряжение, помочь с якорным канатом и слушаться боцмана, как отца родного не слушались.

За две недели морозов вода в проливе между островами взялась крепко, здесь океанским волнам не разгуляться, лёд ломать нечему. Тыгак шёл впереди нашего небольшого отряда с копьём, бил тупым концом в лёд перед собой и слушал звук.

– Тут крепко.

Через полверсты остановился и повёл рукой влево, где под снегом темнело.

– Там вода. Не ходить.

Так шли часа четыре. Собаки тянули ходко, полозья пели, и всё было почти весело – до того места, где остров кончался и начинался океан.

Вот тут лёд стал дурной: замёрзшие брызги, наросты, вздыбленные плиты, каменные гряды в снегу. Нарты пошли боком, люди спрыгнули и повели их руками, придерживая с обеих сторон. Одну из них чуть не потеряли на скате, еле-еле втроём удержали. Уралов при этом приложился спиной о камень, но ухитрился смолчать.

За последним каменным выступом собак отпрягли и увели в тихое место. Ефимка остался присматривать за ними, чтобы не шумели. Дальше нарты пришлось толкать вручную.

Небо к тому времени сменило цвет с чёрного на грязно-серый. Декабрьский день здесь короток и скуп: с девятого часа до третьего, а после снова ночь. Вот за это время нужно было со всем управиться, второй попытки не будет: в темноте не сработать, а назавтра буря либо стихнет, либо до того прикончит британца сама. И в обоих случаях я останусь ни при чём. Но устраивал меня только один из этих вариантов.

Мачты «Клео» вылезли из-за скалы внезапно. Даже на взгляд такой сухопутной крысы, как я, стоянка в бухте была не ахти! Тесно тут, от шлюпа до берега шагов тридцать, не больше. Кругом – камень: гряда с одной стороны, обрыв с другой, а чуть в стороне от кормы из воды торчал чёрный зуб, обмываемый пеной. Океанская зыбь заходила в горловину и била в борт, корабль рвался на канатах, и при каждом порыве оба каната показывались из воды, натягиваясь как струна. Потом корабль отходил немного и якорные канаты снова скрывались под водой.

На палубе работали. Люди в мокрых робах закрепляли что-то у борта, кто-то возился на баке.

– Кормовой держит, – сказал Сукин, не отрываясь от трубы. – Верп они заложили с умом, канат идёт вон туда, к нашему берегу, наискось. А носовой ползёт. Вон, глядите: подошли, выбрали, снова стравили. Второй раз уже.

– Долго простоят? Может, их и без нас с якоря сорвёт?

– Никто не скажет, Ваше сиятельство. Может, до вечера, а может, и до весны. Ежели ветер не зайдёт – переждут и уйдут. – Он сложил трубу. – А ежели зайдёт, то без нас управится.

Нет, полагаться только на удачу я не мог.

– Тогда работаем! – решил я.

Пловца выбирали недолго.

– Я пойду, – сказал Уралов.

– Плавать умеешь? – спросил Сукин.

– Умею.

– Как канат под натягом ходит – знаешь?

– Нет.

– Куда рог вести – под канат или поверх?

Уралов помолчал, обдумывая вопрос.

– Покажете – сделаю.

– Тут я тебе объяснить не смогу. Там волна, темень и корабль над головой, – Сукин говорил, буднично, как о снасти. – Ошибёшься – верп ляжет неверно, и придётся идти второму. То есть мне. Только я к тому времени час на морозе прожду и шансы на успех будут значительно хуже, чем сейчас.

Он повернулся ко мне:

– Иду я, Ваше сиятельство.

Уралов набычился, но спорить не стал: аргумент был не про храбрость, а про дело, против чего эти четверо не шли никогда.

Я посмотрел на лейтенанта. Его обоснование казалось безупречным, но просматривалось в нём второе дно. Мне было очевидно, что этому человеку требовалось доказать – себе, мне, всему берегу, – что он не тот, кого позавчера при народе судили за брагу. Опасная это привычка, когда начальник сам в студёную воду лезет, но я сам же её и завёл.

– Ладно, идите! – согласился я, отворачиваясь.

Верп обвязали короткой цепью за две ладони от рогов, потом застропили её к рабочему тросу. Обрезки хилли-вилли увязали сверху крест-накрест. В полынье за грядой Ерофеич устроил пробу: спустил снасть на воду, поглядел, как села, и велел добавить третий кусок.

– Хорош! – решил он. – Ещё чуть добавить, и всплывёт весь, а нам надо, чтоб рога вниз висели.

Для начала испытали задумку на суше. Натянули между двух камней запасную верёвку, изображающую британский канат. Сукин, не раздеваясь, лёг животом на снасть, толкнул её и стал заводить рог снизу вверх.

Первый раз соскочило. Второй – стало. Третий раз стало так, что снимали вдвоём, упираясь ногами.

– Ладно получилось! – одобрил Ерофеич.

– Только там, вашбродь, – он повернулся к Сукину, – оно всё будет ходить. И канат, и вы.

Тыгак ушёл с трубой и вернулся через четверть часа.

– Люди там нет. Снег сильно. Все ушёл вниз.

Британская вахта, судя по всему, тоже была не из закалённой стали: заряд шёл стеной, и стоять в нём на юте, глядя на пустую воду, охотников не нашлось.

Сукина кормили жирным. Он давился варёной олениной и салом, ругался, что не полезет в воду с полным брюхом, а Ерофеич отвечал, что как раз иначе лезть нельзя. Вот и давился лейтенант под этот аккомпанемент ещё четверть часа. Потом его догола раздели и вчетвером, не церемонясь, натёрли жиром всего, от шеи до пяток. Натянули шерстяную рубаху и штаны, поверх – кожаный штормовой костюм с промазанными швами, у горла и запястий притянутый ремешками.

Руки оставили свободными, страховочный линь Ерофеич обвязал Сукину вокруг груди, под мышками, и трижды проверил узел.

– Линь – сам по себе, к якорю не вязать, – бубнил он. – Ежели снасть уйдёт, чтоб вас за нею не утянуло.

Сукин стоял, растопырив руки, серый, с прилипшими ко лбу волосами, и был похож на кого угодно, только не на офицера Флота Его Императорского Величества.

– Возвращайтесь непременно, лейтенант, – сказал я. – Вы мне ещё пятьдесят рублей за хряка должны.

– Вот спасибо, что напомнили, – язвительно буркнул он. – А я уж и позабыть успел.

Тыгак смотрел на воду, задрав голову к небу. Заряд накрыл бухту так, что мачты «Клео» пропали целиком.

– Сейчас. Плыть можно.

Сукин вошёл в воду по пояс – и его согнуло пополам. Я был уверен, что он закричит, но нет. Втянул воздух с хрипом, распрямился и лёг на снасть.

Первые сажени он шёл рывками, толкая поплавки перед собой. Волна подхватывала конструкцию, отчего та била ему в грудь. Потом пловец поймал ритм и заработал ногами и одной рукой, второй придерживая цепь.

На берегу трос травили без единого рывка. Ерофеич стоял над бухтой троса и следил, чтобы петли шли ровно. Страховочный линь держали Уралов и Игнат, пропустив через локоть. Говорить я запретил всем.

Через десяток саженей Сукин сделался тёмным пятном. Ещё через пять пятно растворилось – снег закрыл его вместе с кораблём, и от всей операции остался один шевелящийся трос, уходящий в белое.

Трос шёл. Потом встал. Через несколько мгновений пошёл снова, но недолго. Дёрнулся – резко, зло, и Ерофеич выдохнул сквозь зубы: «Сорвалось!»

Трос замер. Тянулось это долго, я успел трижды пожалеть, что не полез сам, и один раз обрадоваться, что не сделал этого. Ветер выл в камнях, прибой бухал в гряду, а с корабля не долетало ни звука. Ни окрика, ни выстрела, ни свистка.

Потом линь слегка подался при попытке его подтянуть. Затем ещё, и ещё…

Поплавок вынырнул из белой завесы первым – пустой, без человека. Сердце у меня ухнуло вниз; а следом за ним в двух саженях показалась голова. Тут волна накрыла его и утащила под воду. Пять ударов сердца на поверхности не было ничего.

– Выбирай линь! – злым шёпотом скомандовал я.

Уралов с Игнатом взялись в четыре руки. Голова появилась опять, уже ближе, Сукин ещё пытался грести, но руки шли вразнобой и пользы от них не было никакой. Последние сажени лейтенанта волокли, как бревно.

Пловца вытащили на камни, но встать он не мог, ноги подгибались, губы синие, лицо – белое, зубы стучали так, что было слышно сквозь ветер. Но глаза смотрели осмысленно.

– Якорь, – выговорил он.

Не «жив ли я», не «водки». Якорь.

Вот в эту секунду я окончательно перестал сожалеть о деньгах, потраченные на инцидент с хряком!

Действовали быстро, мокрую одежду срезали ножами, некогда было расстёгивать. Затем докрасна растёрли шерстью, завернули в две шкуры, обложили камнями, загодя нагретыми в костре за грядой. Мезенцев мял ему ступни и ладони, мягко приговаривая что-то неразборчивое.

Влили бульон – горячий, жирный, с нашей солью банной выработки. Я достал штоф.

– Нет! – Сукин отвёл руку, хотя его колотило. – В такое опасное время не пью!

Хоть и негромко это было сказано, но услышали все присутствующие. По их лицам я понял, что лейтенант в эту минуту заработал себе больше очков, чем за всё плавание с Кадьяка.

– Внутрь не захотели, употребим снаружи! – усмехнулся я.

Водку вылили ему на грудь и спину и растёрли в четыре руки. Сукин зашипел, выругался, но через минуту дрожь его немного унялась. Ерофеич присел рядом:

– Как легло, ваше благородие?

– Нормально. Хоть и со второй попытки!

Говорил Сукин с трудом, но внятно. Непросто ему все это далось, очень непросто…

– Первый раз рог соскользнул поверх. Завёл снизу, подтянул цепью, дал слабину – он и сел под канат.

– С палубы вас не видели?

– Пусто там. Нет никого!

– Тогда, – старик поднялся и повернулся к людям, – за гини, робята!

Верхний блок захлестнули за толстую сосну на гряде – Ерофеич сперва обстучал ствол обухом, послушал и только потом велел вязать. Нижний завели за каменный выступ, чтобы переломить тягу вдоль берега. Сукин из-под шкур поднял голову.

– Ниже ставьте. Ещё на сажень к воде. Иначе потянете вверх, а надо в сторону.

Ерофеич поглядел, поворчал и переставил. Надо же, а лейтенант-то соображает! Ай да Сукин! Ай да сукин сын!

К тросу встали в два ряда. Первыми – четверо бывших хейговских пленников, за ними промышленные. Мезенцев следил за петлями и кричал о слабине. Тыгак лежал на гряде с трубой.

– Выбирай слабину! – скомандовал Ерофеич. – Ровно! Не рвать!

Трос поначалу пошёл легко – пустой ход, верп ещё разворачивался в воде, потом натянулся и загудел низко, как струна на морозе.

Уралов начал наматывать конец на руку.

– Не смей! – Ерофеич хлестнул его по кисти. – Рванёт – руку оторвёт по локоть! Держи ладонью!

И тут корабль дёрнулся.

По тросу прошёл удар – весь ряд качнуло, первого чуть не сдёрнуло с камня. Кто-то охнул.

– Стой! Стой, черти! – Боцман вскинул руку. – Слушай меня! Силы тут нашей нету, у нас её и не будет. Сила ихняя: ветер жмёт, корабль рыщет. Как он на нас пошёл – выбирай! Как от нас – держи и не отпускай ни вершка! Он сам себя и сорвёт.

Да-а, не зря мы таскали этого ворчуна через весь пролив.

Дальше пошла работа – на счёт, на дыхание, без единого геройства. Шлюп рыскал на канатах, и всякий раз, когда корму подавало к берегу, десять пар рук выбирали полторы-две ладони троса и намертво вставали. Обратный рывок принимали всем телом, ногами в камень.

Выбрали. Встали. Приняли…

Выбрали. Встали. Приняли.

Гини скрипели, с сосны сыпался снег. Трос звенел так, что закладывало ухо.

Пахом тянул одной рукой, правую держа у груди, и подставлял под трос плечо, здоровое. Яков сорвал кожу с обеих ладоней – я видел красное на белом тросе, – и не выпустил. Игнат тянул молча, оскалившись, и в этом оскале была вся его биография, которую он мне так и не рассказал. Уралов упал на колено, поднялся сам, ни на кого не глянув.

Я стоял третьим в ряду и тянул вместе со всеми. Не из демократии – просто рук не хватало.

С гряды скатился Тыгак и, сорванным от волнения голосом доложил:

– Корабль двигать!

Корма «Клео» пошла в сторону. Медленно, на четверть румба, потом ещё.

– Идёт, – прохрипел Ерофеич. – Пошёл, милый. Дава-а-ай!

И в этот миг сопротивление исчезло. Просто пропало – будто трос перерубили. Весь ряд повалился назад, друг на друга, я приложился затылком о чью-то коленку, кто-то заорал.

Из бухты донёсся звук, которого я никогда прежде не слышал: глухой, длинный скрежет – тяжёлое железо поволокло по каменистому дну.

– Сорвали! – Ерофеич уже был на ногах. – Руби конец! Руби, покуда нас гини не унесли!

Топор ударил дважды. Обрубленный трос ушёл в воду со свистом – верп, цепь и три куска заморского дерева отправились в гости к британцу.

Улика.

Я это отлично понимал, ещё когда обвязывали цепь. Русский верп на грунте и обломки хилли-вилли среди камней – если найдут, если сообразят, если вообще станут искать в такой воде. Три «если». В девяностые я и на одном заходил в дело, и прожил много дольше большинства.

Дальше «Клео» добивал шторм, безо всякой посторонней помощи.

Сперва понесло корму. Потеряв кормовой якорь, шлюп начал разворачиваться вокруг носового – медленно, тяжело, как флюгер на ржавой оси. Ветер, до того давивший английскому шлюпу в скулу, стал валить его набок.

Только теперь на палубе началось волнение. Раздались крики, из люков полезли люди, побежали на ют, замелькали фонари – крошечные жёлтые точки в белой мгле. Кто-то там сейчас орал, что верп сорвало бурей, и был совершенно прав.

Потом дошло до носового. Канат натянулся струной, подержал корабль, снова осел с уходящей волной. Через десять секунд дёрнулся снова. Из-под форштевня поднялась и поплыла мутная полоса: якорь заскользил по дну, взбивая ил.

Британцы всё поняли и стали готовить запасной. Верп у них наверняка был, руки тоже, и делали они всё правильно. Только между кормой и чёрным зубом оставалось саженей двадцать. А сносило их быстрее, чем работает самая шустрая и вымуштрованная команда.

– Уходим, – сказал я.

Мы сняли гини, смотали и забрали обрубленные концы, закидали снегом кострище и следы под сосной. Снег помогал, заряд шёл сплошняком и заметал за нами шагов через сорок.

Сукина понесли на руках, завернутым в меховую полость, идти он мог, но слишком медленно. Уралов задержался на гряде рядом со мной. Постоял, глядя вниз, в бухту.

– За наших! – сказал он.

– За наших!

Больше никто не произнес ни слова. Ни зачем, ни по чьему приказу, ни что теперь будет – вопросов не было! Молодцы!

У выступа, где ждали собаки, я в последний раз обернулся.

Заряд на бухте на секунду прорвался. Сперва проступили мачты, потом из белого выплыл весь силуэт. «Клео» несло боком, кренило, и руля шлюп уже не слушался: если корабль идёт боком, – руль бесполезен. Возле самого борта чернел мокрый камень, по палубе бегали крошечные фигурки.

Метель сомкнулась. Раздался тяжёлый удар.

* * *

[1] Верп – это вспомогательный судовой якорь. По сравнению с основным (становым) якорем верп заметно меньше.

[2] На флоте гини – это особый вид талей, то есть грузоподъёмного приспособления: два блока (с направляющими колёсами – шкивами), соединённых тросом (лопарем). Но ключевая особенность гиней в том, что в обоих блоках у них шесть и более шкивов. Гини применяют, когда нужно вручную поднять очень тяжёлые грузы – например, большие шлюпки или моторные катера.