Текст книги "Негоциант (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

Спал я сном триумфатора, а проснулся погорельцем. Разбудил меня Ефимка – и по его конопатой роже сразу стало ясно: праздник кончился.

Начались будни – я оценил их ещё с крыльца, по запаху. Картина маслом: берег от пристани до коптилен завален рыбой. Серебряные кучи, вчера ещё радовавшие глаз, за ночь подросли, осели и начали пахнуть – пока честно, свежо, но с явным намёком, что завтра будет дело дрянь.

Мы, конечно, готовились загодя и кое-что успели сделать: под сельдь было вырыто пять ледников. Только ямы эти оказались забиты, ко всем чертям, доверху уже на второй день. Стали перекидывать улов в садки: отгородили несколько бухточек и сваливали рыбу туда – пусть пока поплавает. Вскоре наполнились до краёв и они.

Теперь они кипели: сельдь стояла в них так плотно, что часть уже задыхалась и порой всплывала брюхом кверху. А рыба и не думала заканчиваться! Волны буквально кипели живым серебром, прибрежная вода помутнела от молок. Тлинкиты оказались большими любителями рыбьей икры: совали в воду ветки, а через сутки доставали их, покрытые толстым икряным слоем, и заготавливали впрок.

Впрочем, и самой сельдью они не брезговали, а ловили её… граблями. Я специально сходил посмотреть. Длинный шест, вдоль одной стороны – частый ряд острых зубцов в палец величиной: где кость, где дерево, а у богатых – и медь. В каноэ двое: один по необходимости то гребет, то табанит помаленьку, удерживая лодку у самого косяка, второй широким взмахом проводит граблями сквозь живое серебро – и рыбины остаются на зубцах, как на вилке. Удар о борт – сельдь ссыпается на дно, и всё по-новой. В плотном косяке ловкий рыбак снимал по нескольку рыб за проход – не ловил, а именно нагребал, как сено.

Нам, к счастью, «Эбигейл» привезла полсотни китайских рыболовных сетей, а корзин мы и сами наплели из прутьев. Сети порезали на куски и соорудили из них нечто вроде сачков Дуремара; плетёнки насадили на шесты. И принялись этим примитивом буквально вычерпывать сельдь из океана.

Тлинкиты со своими граблями вскоре стали посматривать на наших промышленников с завистью. Во-первых, в сеть и корзину набиралось больше рыбы, а во-вторых, выходила она неповреждённой: такую можно сбрасывать в садки, и там она плавала там ещё несколько дней.

Так или иначе, ловушки, сети и союзные баты черпали сельдь и валили её на берег без передышки, а людей больше не становилось. Чайки обожрались до того, что не взлетали – сидели между кучами пешком, как голуби у ларька. Осоловелые собаки бродили по берегу с высунутыми языками, лениво поглядывая на рыбу. Мой хряк Борька дожрался до того, что не мог уже, чёрт возьми, даже хрюкать.

Я и сам поддался всеобщему безумию: приказал снять с наших «канонерок» пушки и отправить их на промысел, задействовал всех, кого можно и нельзя, – даже англичан и матросов с «Эбигейл». Рыбу солили, коптили, сушили, морозили и оставляли в садках. А она всё шла и шла.

На третий день путины Кусков доложил, что соли, привезённой «Эбигейл», скорее всего, не хватит.

– Ножей мало, Фёдор Иванович. И бочек не хватает. Коптильни забиты по самые крыши, соль тает, как снег в оттепель. Люди третьи сутки без сна валятся – вчера двое прямо на берегу легли и заснули. И это ещё не всё! – Он набрал воздуху. – Союзные роды солью просят рассчитаться, не рыбой. Рыбу, говорят, сами наловим, а вот сберечь её без вашего товара не умеем.

– И ты дал?

– А как не дать, коли обещано? Только запас, что горой казался, теперь тает с трёх концов: наши солят, союзники просят, промысловые партии требуют. Александр Андреевич уже поглядывает на меня, как на казнокрада!

Вот тебе и победа! Нет, хорошо, конечно, что мы наловили больше, чем в прошлые годы. Да не просто хорошо, а замечательно! Рабочих рук нам вечно не хватает, а за медь и еду работать на нас пойдут охотнее, чем за одну только медь! Глядишь, те же союзники Котлеана, что без запаса остались… Тут я остановил разбег мысли. «Не кажи гоп!», как известно. Сначала тот запас сделать надо, потом – победить. И лишь тогда – загадывать. И вот тут-то и отыскалась загвоздка.

В девяностые я видел, как человек разорился на куриных окорочках: взял по дешёвке целый вагон, рефрижератор сломался – и через трое суток бедолага сам приплачивал, лишь бы товар у него забрали. Чёрт знает что! Но наш запас без холодильника и соли – та же беда, только пока хорошо пахнет. А в моём распоряжении – берег, солнце и сто тысяч селёдок в час.

А тут ещё с «Эбигейл» прибежал посыльный: капитан кланяется и спрашивает, где обещанные люди, – трюмы забиты, судну стоять гружёным вредно, и вообще время – деньги. Понимаю, Джерри, самому невтерпёж! Только людей у меня один комплект, а прорех – целых три.

* * *

Уоткинс терпел два дня – мы разгрузили с него одну лишь соль, – а на третий сам пришёл просить ускорить разгрузку. Людей я ему дал – половину рабочей партии, и ни душой больше. И трюмы велел вскрывать не все разом, а по тому порядку приоритетов, что устанавливала грядущая война:

– Первым на берег – рис и прочее съестное. Второй очередью – свинец, и сразу в арсенал, под замок. Потом инструмент и сети. Выпивку – Архипычу: и байцзю эту вашу, и ром, и не дай бог кто пробку тронет – руки оторву, на хрен! А нанка с шёлком пойдут последними: роскошь, в отличие от селёдки, не тухнет.

Уоткинс, понятно, взвился: половина людей – это неделя стоянки, а для купца простой хуже шторма. Я молча развернул его лицом к берегу, к серебряным горам вдоль коптилен.

– Это, Джерри, годовой запас провизии колонии, и портится он быстрее, чем ходит твоя шхуна.

Тот покряхтел, но проникся. А чтобы последнее слово всё же осталось за ним, похвастался: из Кантона он вышел на добрую неделю позже «Невы» – и где, спрашивается, Лисянский?

– Мой корабль быстр, только с ним надо уметь управляться!

Сказано это было с такой скромностью, что хоть икону с него пиши. Шхуна у него, мол, как новая бэха без пробега, – а прочие пусть догоняют. Ну-ну! Хрен с тобой, золотая рыбка, – хвастайся! Два капитана в одной гавани – это всегда регата, даже если оба стоят на якоре.

Договорить мы не успели. С дозорной вышки заорали:

– Парус!

Полчаса прошли в смятении: непонятно было, кто это – «Нева» или англичане. Явись эскадра Фрейзера прямо сейчас, нас застали бы со спущенными штанами: канонерки разоружены, у пушек – никого, все носятся за селёдкой как угорелые.

Впрочем, парус был один – не похоже на визит целой эскадрой. Разве что послали шлюп или куттер на поиски «Клео». А чуть позже, рассмотрев рангоут, Фрол Мезенцев заорал с вышки:

– Оснастка русская! «Нева»!

«Нева» вкатилась в гавань красиво, по-парадному, и встала борт о борт с «Эбигейл». Вскоре на баркасе прибыл Лисянский: со мной поздоровался вполне любезно, а вот на Уоткинса поглядел, как ревизор на недостачу. Джерри не остался в долгу:

– Неделя форы, капитан, – и всё равно я был у клиента первым! В кают-компании на такое ставки бы принимали, как в казино.

Лисянский ответил сдержанно и по-уставному, хоть желваки его выдавали:

– Зато мой корабль, сударь, казённый и при пушках. И ходит туда, куда велит долг, а не барыш!

Видно, в Кантоне уже успели поцапаться.

С Лисянским приехал и приказчик Компании – Фёдор Шемелин, обстоятельный, с тетрадями под мышкой. Торговля, доложили они хором, прошла лучше всяких ожиданий: Кантон брал каланий мех, как голодный – хлеб. Я слушал вполуха и спросил о главном: соль есть?

Соль нашлась. Из трюма «Невы» покатили бочки, хоть и куда меньше, чем мне мечталось. Лисянский только руками развёл: у китайцев на соль государственная монополия, чужим её не продают вовсе. Эту малость он добыл у знакомого компрадора под видом корабельного снабжения, а не торгового груза.

– И на том спасибо! – Я тут же отрядил бочки к засольщикам: селёдка ждать не умеет. Матросов с «Невы» тем же вечером расписали по разгрузке и путине; Лисянский только вздохнул – против крайней нужды не попрёшь, а заготовка сельди здесь именно таковой и была!

Потом мы с ним уединились в конторе – считать. Дело небыстрое: что привезено товаром, что звонкой монетой, где деньги Компании и где мои собственные, вложенные в рейс. Тетради Шемелина оказались в идеальном порядке – хоть сейчас на аудит. К ночи картина сложилась – и она меня грела.

За вечерним чаем Шемелин выдал мне целую лекцию о кантонском торге – и слушал я его внимательно, как дети – новую сказку. Меха ушли влёт. А вот китовый ус в Кантоне не взяли вовсе: на всё, на что заморские мастера пускают ус, у китайцев есть свой бамбук – дешевле и под боком.

– Этот товар надобно с нашими кораблями в Европу отправлять, там спрос высокий и хорошую цену дадут! – заключил он.

Зато из Китая в Европу, оказывается, везут… ревень!

– Ревень⁈ – Я аж чаем поперхнулся. Надо же: кисленькая травка с бабкиного огорода, из которой компот да пироги делают. – Его-то куда?

– Медицинский товар, Ваше сиятельство, – степенно пояснил Шемелин. – Корень ревеня в Европе – первейшее слабительное, аптекари платят серебром. Через Кяхту его пудами возят.

Я сидел и мысленно чесал в затылке. Выходит, о здешней торговле я не знаю самого главного: что везти туда и что брать оттуда. Шкуры – дело верное, но рядом, похоже, лежат деньги, о которых я даже не догадываюсь. Надо садиться с Шемелиным и составлять номенклатуру – по-серьёзному, столбиками: что Китай покупает, что продаёт и почём. Торговать вслепую – это не бизнес, а форменная лотерея!

К вечеру следующего дня добрались до дальних люков «Невы». Отодвинули крышку первого – и я завис, как над сундуком с приданым. Ружья. Много ружей!

– Откуда? – поразился я. Вроде бы Китай никогда в число великих оружейных держав не входил…

Капитаны переглянулись и выложили историю. В армиях Европы нынче мода на перевооружение: у Наполеона с англичанами свои тёрки, вот и меняют стволы, а всё старое и разнокалиберное добро тамошние негоцианты сваливают за бесценок китайцам да в другие «медвежьи углы». Ружья, пистолеты, кое-что из холодняка и даже пушечки.

– Вам же воевать скоро! – Уоткинс развёл руками с видом благодетеля.

– Вот мы и прикупили, – сдержанно добавил Лисянский, и по голосу было слышно: торговался за эти ящики он лично и результатом доволен.

Молодцы, оба. Я велел поднимать ящики наверх – и первые четверть часа сиял, как именинник: охренеть сколько боевого железа! Стволы лежали рядами, в масле, как сельди в бочке. А потом мы начали рассматривать их пристальнее, и до меня дошло, отчего всё это отдавали за гроши. Калибры вразнобой, замки от разных мастеров, ложа треснутые, у иных курок болтался, как пьяный на трапе. Вещевой рынок из девяностых, а не арсенал: половина – левак, четверть – рухлядь, и всё вперемешку.

Ладно. Девяностые приучили меня к мысли, что хлам – это просто товар, которому не сделали сортировку. Вот мы и устроили её тут же, у склада, конвейером: Сукин отвёрткой и щупом ковырялся в замках, щёлкал курками и заглядывал в стволы, Ефимка замерял калибры, Архипыч записывал. Ну а я командовал процессом – кто-то же должен командовать?

Добрые стволы – исправный замок, ровный канал, ходовой калибр, – те, что держат полный заряд без сюрпризов:

– Это нам!

Побитые, но живые – пружина лопнула, кремень никуда, ложе расколото, затравка забита:

– Это в починку! – Сукин кивал и откладывал к себе: мелкая хирургия, наши справятся.

Исправные, но калибром вкривь и вкось – под них у нас ни пули, ни формы:

– Это – союзным индейцам, всё равно под него пуля специальная нужна.

Пушечки – пару мелких корабельных фальконетов – Сукин забрал себе без разговоров и уволок, как кот сало: у него на такие давние виды, канонерок в заливе станет больше.

Работа шла весело, с руганью и спорами. К ночи на складе лежал уже не хлам, а арсенал: партии под цветными бирками, при каждой – её боеприпас. И добро это, если прикинуть, закрывало всё разом: атапаскам Акаитчо хватит, тлинкитским союзникам найдётся – хотя бы на время войны, наши промышленные сменят худшее, да ещё и небольшой резерв в кладовую остался. Итого: двести двадцать шесть штук годных ружей.

А главное – британские ружья, вся моя витрина с крашеными трубками, стояли нетронутыми. Хрен я теперь эту гвардию разбазарю: понты – капитал не хуже меди!

Я стоял над бирками и чувствовал себя богачом второй раз за день, теперь – по военной части. Война с Котлеаном ещё не началась, а кантонский рейс нам её уже наполовину выиграл.

* * *

С Лисянским я рассчитался честно, при свидетелях и без канители: отсчитал обещанную долю с прибыли. Выручка рейса составила сто семьдесят восемь тысяч пиастров – в рублях выходит почти двести тридцать две. Цифра красивая, но лукавая. Прибыли Компании за вычетом всех расходов осталось шестьдесят семь тысяч пиастров. С них я и выплатил капитану один процент – восемьсот семьдесят рублей серебром. Серьёзные деньги, раза в два больше его годового жалования! Такую же сумму я разделил между членами команды.

Ну а что делать? За результат надо платить щедро – тогда его тебе и дадут!

Лисянский пересчитал, расписался и принял всё это со странным лицом – так встают из-за карточного стола, оставшись с небольшим прибытком: и приятно, и жаль, что игра кончилась.

– Ну что, Юрий Фёдорович? Снова грузитесь и идёте в Китай?

К моему несказанному изумлению, капитан отрицательно покачал головой.

– Никак не могу, граф Резанов с «Юноной» сейчас на Камчатке, потом пойдёт на Уналашку, мне приказано отправиться туда на встречу с ним!

Заявил он это мне, а в глазах – злорадство пополам с сожалением. Второе я понимал: доля ему понравилась. А первое – тем более: наконец нашлась управа на наглого графа – не человеческая, а бумажная, с печатью головного офиса.

Я, понятно, попробовал дожать. И долю сулил вдвое, и рейс короткий, и груз лёгкий. Лисянский только каменел лицом: у него прямое указание – инструкция, приказ. А он человек военный, и «Нева» – судно казённое: ходит, куда велит долг, а не барыш.

Зато Уоткинс рвался в море, как пёс с поводка. Джерри мыслил, как правильный менеджер, и стоянка для него была чистым убытком: шхуна должна бегать, капитал – крутиться, а простой не прощается. Вопрос был один: чем грузить? Льдом – глупо, и я первый это сказал, хоть лёд когда-то и был моей коронкой. Места он жрёт много и тает по дороге, гавайское чудо никто не обещал повторить – а главное, дешёвым грузом дальний рейс не окупишь. Мы с Джерри перебрали всё, что лежало на складах, и всё забраковали. Рыба? Возить селёдку в Кантон – как дрова в лес. Медь и самим нужна, ею я войну оплачиваю. Мехов на Ситке – с гулькин хрен: что было, ушло прошлым рейсом, серьёзного запаса сделать не успели. Нет, ну надо же, схема, только что показавшая себя золотой, глохла, как новый мотор без топлива.

И тут всплыла Уналашка. Баранов сам и проговорился – вздохнул, что вот, дескать, где добро гниёт без пользы.

– Много там шкур, Александр Андреевич?

– Очень много, Фёдор Иванович. Годами копили! Лисянский в прошлом годе полтораста тысяч забрал, да кое-что в Охотск компанейскими судами ушло. Только запаса это, почитай, и не убавило. Тысяч восемьсот котиковых шкур ещё лежит – и часть так давно, что качество теряетс: мех – товар живой, ему движение нужно! А отправка одна – через Сибирь, обозами, там год пути и половина цены на расходы.

– Так грузим на «Эбигейл» – и в Кантон! Вот же он, оборот, сам в руки просится!

Баранов даже руками замахал:

– Везти его в Кантон не велено! Порядок компанейский: весь уналашкинский запас идёт своими судами через Охотск. Я тебе медь с оловом по чрезвычайной надобности разрешил – и то до сих пор перед конторой не отчитался. А тут – главный товар Компании, самовольно, да на американском судне, да за границу… Это, батюшка мой, уже не хозяйственная надобность – это голова с плеч!

Он не дурил и не жадничал – просто не имел права, и мы оба это знали. Ругаться с Барановым было всё равно, что пинать запертую дверь на чужом складе. Следовало поискать ключ «выше».

– А граф Резанов мог бы такое решить?

– Граф – может, он к Государю Императору близок, да и в головной конторе его слово высоко ценится!

Оп-па! Вот и ключ, чёрт побери! А Резанов, если верить Лисянскому, аккурат идёт на Уналашку – прямиком к гниющему меху. Судьба буквально тыкала меня носом в маршрут. Уоткинс сообразил быстрее всех:

– Так что мы стоим, граф? Идём на Уналашку – шхуна быстро добежит, вы даже не заметите.

Я прикинул. Письмом Резанова не пронять: бумагу откладывают в долгий ящик, а вот живого меня отложить не выйдет. Такому человеку нужны выкладки на столе, гарантии под ними и моё личное давление– весь торговый бизнес, разложенный, как колода перед сдачей. Значит, плыву сам. «Не велено» на деле означает одно: разговаривали не с тем человеком.

* * *

К Резанову я собирался не с челобитной, а с бизнес-планом. Два вечера мы с Фролом раскладывали его по полочкам, и вышло красиво. Просим не весь уналашкинский запас, а половину – вторая пусть идёт себе через Охотск, как деды завещали. Риск страхую лично: в закладе мои компанейские расписки, груз выпивки по оптовой цене и британские векселя – добра этого у меня накопилось на такую сумму, что самому страшно! Оборот быстрый: Кантон рядом, не Петербург, чай! А прибыль пустим на хлеб, порох и развитие колоний, всё по-честному, всё в дом. Против таких выкладок устоит либо святой, либо дурак – а Резанов, если верить слухам и личному впечатлению, ни тем, ни другим не был!

Баранов мой план одобрил, но зачитал напутствие строгим голосом:

– Ты только, Фёдор Иванович, за Компанию лишнего не сули! Обещай своё – своим и отвечай! А то знаю я тебя: наобещаешь с три короба, а краснеть перед конторой мне.

Суда тем временем снаряжались. Уоткинс гонял команду в хвост и в гриву: налить воды, принять свежей еды, подлатать мелочи, переложить груз и дать людям отоспаться до выхода. Сборы напоминали пожар в борделе – быстро, шумно и с руганью на трёх языках. «Нева» готовилась туда же, к Уналашке, и Лисянский, узнав о попутчиках, скис окончательно: запретить он нам не мог – терпел, стало быть. Идти одним курсом с наглым графом и его летучим американцем – удовольствие, прямо скажем, невеликое!

А дома меня ждал допрос почище любого РУБОПа. Шёлк на сарафаны – целый салон на дому – жёны приняли благосклонно, но военную хитрость раскусили мгновенно: чёрта с два таких проведёшь подарками.

– Ты – море? Опять⁈ – Тея упёрла кулачки в бока, и глаза у неё сузились до бойниц. – Рыба – фу! Море – фу! Ты – дом сидеть!

– Дети скоро, Феодор, – негромко добавила Моана, а от её тихого голоса делалось страшнее, чем от крика. – Два ребёнка. Ты помнить? Ты стрелял, тебя чуть-чуть убивали. Котлеан живой. А ты опять уплывать?

Пришлось клясться и божиться, что я мигом: одна нога тут, другая там, они и заметить не успеют. Моана поглядела на меня долгим подозрительным взглядом, но всё же кивнула. Тея надулась, посопела и выторговала гребень, зеркальце и клятву вернуться до родов. Дал её с лёгким сердцем: тут и врать не пришлось. Гребень с зеркальцем, само собой, был обещан и Моане.

Собрался я налегке, взял одного Ефимку: не на войну иду.

Короче, вышли мы почти одновременно, поутру, с приливом. И тут Джерри не удержался – устроил на выходе из бухты маленькое представление: «Эбигейл» распустила паруса и пошла рядом с «Невой», не отставая ни на сажень, а потом вырвалась вперёд. Лисянский смотрел на это с мостика, и на лице его читались злость пополам с завистью.

При этом оба капитана притворялись, будто заняты исключительно навигацией.

Курс проложили на Уналашку. Я был уверен, что еду выпрашивать у важного вельможи разрешение на полусгнившие шкуры – процесс знакомый, расклад ясный, козыри при мне. Знал бы я, что ждёт меня на этом острове на самом деле, – начал бы репетировать ещё дома.

Глава 18

Уналашку я представлял себе островком: сопка, бухта, десяток изб – вся география. Реальность выглядела иначе. Из снежной пелены то выступала, то снова пряталась целая горная страна: белые склоны, чёрные каменные обрывы, и края ей видно не было. Уоткинс, поймав мой взгляд, пояснил: остров куда больше, чем рисуют карты, и до поселения ещё идти и идти вдоль берега. Ветер свежел, снег летел зарядами, «Нева» тяжело шла у нас за кормой.

Первым белую возвышенность впереди заметил дозорный. Сперва решили – заснеженный мыс или островок. Потом Джерри приник к трубе и помянул чёрта со всей его многочисленной роднёй: мыс шевелился. Медленно, относительно берега – но шёл.

– Это уже айсберг или просто здоровенный торос?

– Ни то ни другое, граф. Хуже!

С «Невы» ударил сигнал об опасности, и Лисянский принялся убирать паруса. Уоткинс геройствовать тоже не стал: сбавил ход, поставил людей с промерами на нос и велел держаться мористее. Белая гора вблизи оказалась полем старого морского льда – громадным, в торосах по краям, которые издали и впрямь гляделись скалами. Поле застряло у берега и перекрыло добрую половину удобного подхода.

Я стоял у борта и смотрел на эту красоту без всякого восторга. Кстати, слово «айсберг» я знал главным образом по «Титанику» – той истории только предстояло случиться лет через сто, и кончилась она хреновато. А самое поганое: лёд, сука, не колыхался. Волна била в него, как в бетонный причал, – а он даже не вздрагивал. Значит, сидит глубоко и весит столько, что нашей шхуне лучше с ним не знакомиться: вскроет обшивку, как консервную банку, и не заметит!

Из снегопада вынырнули байдарки, это местные углядели паруса и вышли встречать. Проводники показали проход между краем поля и берегом: узкий, но чистый. «Эбигейл» пошла первой, малым ходом, с промерами; «Нева» тянулась следом на почтительном расстоянии. Короче, четверть часа я честно проскучал, вцепившись в планширь и слушая, как за бортом шуршит по обшивке ледяная каша. Потом вода раздалась, поле осталось за кормой, и все на палубе разом вспомнили, что умеют разговаривать.

А за очередным выступом берега нас ждал сюрприз повеселее. Из-за мыса выглянули мачты – надо же, в здешней глухомани зрелище почище всякой ледяной горы! Я уже прикидывал, кого нелёгкая занесла на Уналашку, когда на судне подняли русский флаг.

– «Юнона», – опознал Уоткинс и удивлённо крякнул. – Бостонская посудина, я её знаю. Откуда она у русских?

Ответ ждал нас на берегу. Резанов – в шубе, при полном параде, сияющий, как начищенный самовар, – обнял меня, будто родного, и повёл рукой в сторону рейда:

– Купил у прежнего владельца.

Произнесено это было тоном, каким докладывают о взятом на абордаж неприятельском фрегате. Я искренне поздравил его превосходительство, а про себя прикинул изнанку: ещё один корабль – это лишний трюм, команда, ремонт и снабжение. Покупка судна – это вообще женитьба в ипотеку: празднуешь один день, а платишь потом всю жизнь. Впрочем, трюм в хозяйстве лишним не бывает, а кто его наполнит – вопрос интересный, и у меня на него уже зрел ответ.

Суда встали на якорях поодаль от поселения – ближе не пускала осадка. Нас с ящиками переправили шлюпками, а на снегу уже ждали нарты с собаками. Местные развозили гостей и груз, как хорошо налаженная служба доставки, и рвали со старта так, что Формула-1 отдыхает! Ехать до конторы пришлось куда дольше, чем я думал. По склонам лежал снег, у моря чернела мокрая земля с прошлогодней травой, и ветер гнал крупу почти горизонтально – не погода, а пескоструйка!

С нарт я ещё раз увидел за прибрежными холмами верхушки торосов – белые зубья над чёрной грядой. Рядом ехали учёные, которых Резанов привёз с собой на «Юноне»: Тилезиус и Лангсдорф, оба закутанные до бровей, оба страшно довольные новым слушателем. Я и спросил, кивнув на зубья:

– Как эту дуру сюда вообще занесло?

Лучше бы я промолчал! Оба немца ответили одновременно, тут же услышали друг друга, и над нартами грянул учёный спор – с «найн», «пфуй» и взаимными обвинениями в невежестве. Собаки прижали уши. Каюр покосился на меня с укоризной: зачем дразнил?

Похоже, скучать на этом острове не придётся!

* * *

До конторы – главного, так сказать, офиса Компании на краю света – учёный спор доехал вместе с нами и даже не запыхался. Тилезиус стоял на своём: холодная вода спускается от полюса и несёт лёд, большой лёд, очень старый. Лангсдорф взвивался: найн, вода через пролив идёт НА север, а лёд пригнал винд – дует долго и толкает сюда! Тилезиус парировал, что винд гонит верхний вода, а это тоже течение – что и требовалось. Лангсдорф ядовито соглашался: вы всегда правильно сказал, даже когда совсем неправильно. Я слушал и наслаждался: один валит всё на воду, другой на ветер, а случись тут Горнер – обвинил бы земное притяжение. Впрочем, как выяснилось, Резанов и швейцарца прихватил, просто тот слёг с сильной простудой, и по этой уважительной причине не участвует в диспуте.

Меня же мучил вопрос попроще. Ещё дома, глядя на карту, я держал Уналашку за филиал полюса. А ведь по широте этот «север» лежит южнее Тулы – не говоря уж про Москву. Это любой школьник с атласом знает, и я проверял лично: линейкой.

– Почему ж там холодно так?

Немцы переглянулись – и впервые за день ответили хором, слаженно, как на репетиции:

– То вызвано действием холодного течения, идущего через Берингов пролив, граф!

И оба разом кивнули в сторону моря, где за холмами белели торосы:

– Его холодным течением и принесло!

Оп-па. Стало быть, помирились – на целую минуту. Куда делся давешний ветер, я уточнять не стал: наука в этом веке – дело молодое, пусть растёт.

Уналашку я тем временем разглядывал со своим интересом. Леса тут не было вовсе – после ситкинских чащоб глаз отдыхал и удивлялся. Зато открытой земли – во все стороны: низкие равнины у моря, озёра подо льдом, склоны в снегу и чёрный вулканический камень. И трава – прошлогодняя, мокрая, но настоящая, целые луга. Я устроил учёным перекрёстный допрос: можно ли пасти скот, сколько тут выйдет сена, промерзают ли озёра, где брать дрова и долго ли лежит снег. Немцы отвечали наперебой и опять начали ссориться, но Резанов замахал руками: господа, всё потом, обед стынет!

За столом – горячим, с бараниной из компанейских запасов и наливкой – разговор сам собой пополз на север. Я спросил, что там, дальше, за краем карты. Оказалось – Анадырь и Чукотка: Резанов с учёными были в устье, договаривались об открытии фактории. Народ там, объяснили мне, делится надвое. Береговые чукчи живут морем – бьют зверя, ловят рыбу. А тундровые кочуют со стадами – те олешек пасут!

Я зацепился ухом.

– Огромными стадами – это какими? Десяток голов? Сотня?

– Сотни, граф. У богатых родов – тысячи.

Я отставил чарку. Тысячи! Вот тут в голове у меня и щёлкнуло – звонко, как курок на взводе. Мясо. Живое мясо: ходит своими ногами, кормится подножным кормом и себя же возит. Стадо – это склад с самодоставкой, да ещё и с приплодом: гениальнее в снабжении ничего не придумали. А у меня под Ситкой – колония; её год корми то охотой, то рыбой, то привозным зерном, и каждая зима – как экзамен, который хрен пересдашь.

Дальше я спрашивал уже без всякой светскости: продают ли чукчи живой скот, выдержит ли он путь морем, снимутся ли семьи пастухов с места вместе со стадом и есть ли открытая земля поближе к нашим широтам. Тилезиус предостерегающе поднял палец:

– Олень не корова, граф. Он кушат мох, ходит много. Закрыть за забор – олень умират.

– Потому и спрашиваю не про загоны, а про людей! – Скотину без пастуха возить – деньги сжигать: стадо разбредётся или сдохнет к чертям в первую же зиму. – Везти надо не оленей. Везти надо оленеводов – с оленями в придачу.

Резанов слушал благосклонно, а на словах «собственное мясо для колоний» у него отчётливо потеплели глаза: снабжение – его больная мозоль. Ничего он, понятно, тут же не решил – но мысль легла куда надо. Ладно, оленья программа подождёт: я записал её в тот же бизнес-план, где уже значились киты и свиньи.

А потом я перешёл к делу, ради которого приплыл. Отодвинул тарелку и выложил прямо: мне нужны уналашкинские шкуры. Загрузить «Эбигейл», отвезти в Кантон, продать – и вернуть Компании деньги вместо гниющих тюков. Готовился я к долгому спору – хрен бы кто отдал такой товар без боя: держал в голове все выкладки и даже первую уступку заготовил.

Резанов не вспыхнул и не обрадовался. Он поставил чарку, помолчал и поглядел на меня со странным выражением – смесь надежды с зубной болью.

– А пойдёмте-ка, граф, я вам сперва кое-что покажу, – сказал он, наконец. – Разговор у нас выйдет длинный. И начинать его надо не со слов.

«Капец!» – подумал я. Интересное начало торга: покупателя ведут смотреть товар раньше, чем назвали цену. Так делают в двух случаях: если он великолепен – или когда его столько, что страшно говорить вслух.

Как выяснилось назавтра – верно было второе.

* * *

Наутро Резанов повёл нас смотреть обещанное «кое-что». Делегация подобралась представительная: я, Уоткинс, Лисянский и Фоссе – здешний правитель конторы, сухонький аккуратный господин с повадками старого ревизора. Под мышкой он нёс толстенную книгу; такие обложки я видал только у главбухов, и ничего доброго они не предвещали.

Склад стоял на отшибе – длинный, приземистый, воротами хоть подводу заводи. Внутри было темно, холодно и пахло зверем: густой дух старого меха шибал в нос прямо с порога. Когда глаза привыкли к полумраку, я присвистнул. Тюки поднимались от пола до самых балок: улицы, кварталы – целый город, и в переулках его тускло горела одинокая жестяная лампа.

– Сколько же их тут? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Фоссе раскрыл книгу и приступил. Читал он вдохновенно, как поэму: год такой-то, артель такая-то, промысел островов Прибылова, принято по описи, хранится в магазине номер… На третьей минуте я не выдержал:

– Всего сколько?

– Ежели по всем магазинам, со старыми партиями… – Фоссе пробежал пальцем по итогам и поднял на меня глаза. – Без малого восемьсот тысяч.

Я попросил повторить – и услышал то же самое, с лёгкой обидой человека, у которого усомнились в арифметике. Восемьсот. Тысяч! Шкур!!! Я, честно говоря, охренел: такой цифре, сука, тесно даже в голове! Кантонские расценки я помнил наизусть; начал перемножать – и бросил: хрен с ней, с точностью, порядок цифр и так ясен. Это не склад. Это золотой прииск, которому до сих пор не хватало дороги.

Уоткинс перестал улыбаться ещё на второй сотне тысяч и теперь молча шевелил губами – прикидывал объёмы трюма, как заправский менеджер.

Резанов моего восторга не разделял. Он шёл вдоль штабелей, как ходят по кладбищу, и жаловался. Промыслы, дескать, несут мех быстрее, чем Компания успевает вывозить: кораблей мало, вся логистика – на Охотск, а дальше обозами через Сибирь, год пути и половина цены на расходы. Старые партии лежат по десять лет и тихо преют. На бумаге Компания – богачка; на деле главный актив гниёт на краю света, и каждый сезон подваливает новые горы.