Текст книги "Негоциант (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Дикий граф. Негоциант

Глава 1

– Не возьму! Хоть вы мне этой медяшкой весь склад обвешайте!

Голос Архипыча долетел до меня от самых ворот. За полмесяца торговой должности старик выучился орать так, что чайки снимались с частокола.

Я как раз шёл к торговому двору мимо новых пакгаузов, хрустя под ногами снегом и вдыхая морозный воздух. После долгой ситкинской туманной хмари молодое тело морозу только радовалось: щёки горели, шаг пружинил. Зима спохватилась ровно через неделю после того, как «Эбигейл» увезла мой лёд за море, и Ново-Архангельск за эти две недели сильно переменился. Частокол, наконец, замкнули, над крышами тянулись дымы, между домами протоптали тропинки, у ворот скучала охрана. Выпал, наконец, первый снег, а отмели у берега прихватило первым ледком.

Спасибо, погода. Очень вовремя.

Дела, впрочем, шли отлично. Зерно приняли и заперли в амбары – Баранов над ведомостью едва не пел. Картечные патроны Архипыч отстрелял ещё до морозов: на полусотне шагов пуля с тремя картечинами дырявила доску так, что старик перекрестился и запер их отдельно ото всего. А ромовая торговля развернулась – куда там ярмарке.

Зима только началась, а четверти запасов рома как не бывало. Люди Каунхана приходили снова и снова, за ними потянулись другие кланы – и каждый новый оставлял аманата, а то и двух. Аманатов мы держали без цепей, прилично кормили, с роднёй видеться не мешали. Родня разносила по берегу: русские слово держат. Слух работал лучше грохота пушек, и в Ново-Архангельск потянулись разные прибрежные племена. Только племя Котлеана упорствовало.

Но меня огорчало одно: русских пленных как не было, так и нет – загул на том берегу шёл, судя по всему, третью неделю. Я обещал, что без сведений о них цена вырастет, – и цена росла. Сначала бочка стоила шестнадцать добрых шкур и шесть скверных. Потом стала – двадцать и восемь. Теперь – двадцать четыре и девять. Плати или иди домой.

Ну, они и платили.

Вот и сейчас возле склада стояли люди Каунхана, – десятка полтора. На расстеленных циновках лежал мех, и даже издали было видно: маловато. Кусков ворошил шкуры с лицом человека, которого пытаются обмануть с самого рождения.

– Вот, батюшка граф, полюбуйтесь, – Архипыч ткнул пальцем. – Каланов добрых – восемнадцать всего. Остальное – рвань да сухопутные меха.

Несортового меха натащили от души: медведи, рыси, две росомахи. Рядом – связки юколы, мешочки сушёной ягоды. Кусков переводил всё это в шкурный счёт, шевеля губами, и выходило, что на бочку они не набирали.

– Пропились, – сказал он мне вполголоса. – Вчистую пропились. Вот и скребут по сусекам.

И тут вперёд вышел молодой воин – тот самый, с простреленным нагрудником. Сняв нагрудник через голову, он шагнул к циновке, положил его поверх мехов.

И посмотрел на меня так, будто спор окончен, а мы ещё и сдачу должны.

Тлинкиты разом замолчали. Все, даже те, что переругивались у бат, теперь стояли и смотрели на меня.

А я все никак не мог взять в толк – а что они от меня ожидают? В этой пластине фунтов пять, от силы – шесть. Красная цена цене этой дырявой медяшке – рубля два-три. Против каланьей шкуры даже плохонькой– смех один.

Только пятнадцать вооружённых индейских мужиков ни хрена не смеялись.

– Что смотрите, ваше сиятельство? Медь у них – первое богатство, – негромко сказал Мезенцев за моим плечом. – Тут исстари так повелось: железо у них пришлое, от белых, а медь – своя, старая. Для колоша его медная пластина – что у нас родовое серебро.

– Верно, – буркнул Кусков. – Мы и сами медь в обмен пускаем. Только наша цена ихней не родня: у них за медь – как у нас за золото.

Гм. Стало немного понятнее. Парень выложил на циновку не три рубля лома, а самый что ни на есть родовой капитал – с дырой от моей пули вместо пробы.

Я взял нагрудник, взвесил на ладони, провёл пальцем по рваному краю. Обидеть его сейчас было проще простого – и дороже всего.

– Переведи, – сказал я Тыгаку и протянул медь обратно, обеими руками, как подают саблю. – Эту вещь оставь себе. Родовую медь на ром не меняют – за неё твои предки платили. А своей медью лучше выкупите наших людей. Ром вы всё равно сами выпиваете – потому и цена растёт.

Тыгак переводил долго. Парень слушал, не двигаясь. Потом принял нагрудник – обеими руками, как я подавал, – и надел. Старейшина каркнул что-то своим, и к циновке полетели остатки: ещё юкола, ещё ягода, две рысьи шкуры, которые до того придерживали.

Кусков считал безжалостно. Одну шкуру перевёл из добрых в скверные, юколу брал по весу, ягоду нюхал из каждого мешочка. Наконец кивнул Архипыча. Бочку выкатили по жердям, и, пока её грузили в бату, я сказал вслед:

– Вернётесь без наших людей – дешевле уже не будет.

Обещать нам ничего не стали. Погрузились и отгребли.

Под конец торга подошёл Баранов и стоял теперь рядом, глядя батам вслед.

– Неладно получается, Фёдор Иванович, – сказал он.

– Что именно неладно? Мех – вот он. Аманаты – вон сидят, целые.

– То и неладно. – Баранов кивнул на уходящие баты. – Каунхановы люди аманатов дали, мир держат, торгуют честно. А мы их за это спаиваем. Котлеан же – вон, за проливом. Сидит трезвый и силу копит. Его люди рома в глаза не видали. Выходит, друзей гноим, а врага бережём.

Я попробовал отбиться от гнусного навета:

– Мирные кланы несут мех. Аманаты – верный залог. Соседи глядят и видят: с русскими можно иметь дело. Верное же дело, Александр Андреевич! Политика!

– Политика, – согласился Баранов. – И инструмент знатный. Только работает не на ту сторону! Пленных как не было, так и нет: Каунхан с каждой бочкой беднее, а Котлеан – он слабее не делается.

Поразмыслив, я решил, что он прав, и перевёл разговор:

– Тогда объясните другое. Малый этот с нагрудником. Кусков говорит: медь у них – что золото. Откуда ж она к ним идёт, коли своей тут нет?

– С севера, от медновцев – атна они себя зовут. – Баранов повернулся ко мне. – Сами к себе никого не пускают, а медь колошам продают. Те её по всему берегу развозят – посредники. За медь берут железо, ткань, котлы. А британцы, прости господи, и ружья с порохом дают. Мы – нет!

– И почём тут медь ходит?

– На алтын медью можно шкурок на цельный рубль накупить, – сказал Баранов со вкусом, как приговор зачитал.

Я мысленно присвистнул. Один к тридцати, вот это ни хрена себе! Даже в девяностые, когда совершались самые безумные сделки, с такой маржой открывали банк. Правда, здешним вкладчикам пришлось бы наливать ром и держать их в аманатах.

– Так скупайте медь. Хоть корабельную казну выгребайте.

– Считали уже, – Баранов махнул рукой. – Доброе железо в глубине ещё дороже стоит, а весу в нём против цены меньше. Железом менять выгоднее, навару больше.

– Тогда зачем вам Медная река? Вы же от неё который год не отступаетесь.

Баранов вздохнул.

– Зверь уходит, Фёдор Иванович. Сами же говорили: калан не вечен. А Компания одним каланом жива. Завтра меня пайщики спросят: «Где выплаты?» А я в ответ что, руками разведу?

– Понимаю. Сам о том же вам говорил.

– Ну вот! Медь же… коли самородки в торгу не переводятся – значит, где-то лежит целая гора руды. Я и мастеров медного дела сюда заманил, двоих: руду сыщут, выплавят, огнём очистят. Всё есть… Хода нет. Не пускают нас атна к себе. Один человек туда сходил и живым вернулся – да и тот едва ноги унес.

Ага, вот в чем дело: не пускают. Значит, есть дверь, перед которой все топчутся, – а тот, кто её откроет, соберёт кассу за вход.

– Опять же, граф, взять того же Котлеана с его племенем. Он ведь чем силён? Не только ружьями. Он на торговой дороге сидит: всё, что идёт с глубины на берег, идёт мимо него, и он с этого кормится.

Вот тут меня заело. Идея перехватить торговый путь у прямого врага – эту уже не про деньги, а про выживание.

– Значит, нам надо заняться этим вплотную! Надо искать выход на медные рудники, а заодно – союзников. Тех, кому Котлеан поперёк горла. Выйти на этих «атна» напрямую, в обход колошских перекупщиков: наше железо и ткань – на их медь и мех. Заодно про наших пленных спрашивать – торговые дороги вести разносят лучше почты. А там поглядим, кто из глубинных с Котлеаном не в ладах.

Баранов слушал молча – только губы шевелились, как над ведомостью.

– Складно, – признал он наконец. – Только атна не одно племя, а десять. С одним родом сговоришься – другой обидится. Котлеан ждать не станет, пока вы у него дорогу из-под зада вынимаете. А главное – ходил уже человек. Насилу ноги унёс.

– Вот его мне и давайте.

– Дам. А допрежь того поглядим, что мы этим атна дать-то можем. С пустыми руками к ним и соваться нечего.

– Отлично. А что ценят атна?

– Да что все, то и они ценят! Железо доброе. Ткань, котлы, табак. Ружья с порохом – первым делом, да этого не дадим. Ну и ром, конечно, пьют, не хуже колошей.

– Железа у нас сколько?

– Привозного – кот наплакал, и всё расписано. Топоры лесорубам, инструмент плотникам, корабельное не тронь.

– А своё варить пробовали?

– Пробовали, да не сильно что выходит. Сейчас покажу….

Баранов кликнул человека, и со склада принесли тесло. Рабочая кромка была замята и завёрнута, будто им тесали не бревно, а гранит.

– Вот всё наше железо, – сказал он с отвращением. – С виду инструмент, а в деле горе. Руду берём болотную, варим сами. Крица выходит, а доброго железа не выходит. Кузнецы привозное чинить горазды, а своего сварить не умеют.

– Баба ухватом в печи шевельнёт – ухват и гнётся, – добавил Кусков. – Хоть плачь.

Я повертел тесло. Поплавский внутри честно доложил всё, что помнил о металлургии: «я ни хрена не знаю». На «ни хрена» его инженерное образование заканчивалось.

Ладно. Не боги горшки обжигают – боги нанимают горшечников.

– А отчего железо такое плохое? Может, руда скверная? Или плавить не умеете?

– Того и другого понемногу, – Баранов забрал у меня тесло, поскрёб ногтем замятую кромку. – Руда у нас болотная, дерновая – ржавец по-простому. Руда, что говорить, не из знатных. Да только на Руси из того же ржавца мастера доброе железо варят – умеючи. Стало быть, не в одной руде дело.

– А берёте где?

– Известно где – в болоте. Летом туда не сунешься, топь. Зимой иное дело: мороз болото скуёт – снимай дёрн да режь руду, как хлеб краюхами. Я и прикидываю который день: посылать людей на ржавец, не посылать… Руки-то все при деле, каждый мужик на счету.

Прикинув, я решил, что пожалуй, этот самый «ржавец» стоит запасти. Руда лежит даром, мороз работает на нас бесплатно, а железо – это и свой инструмент, и товар для атна. Пусть варить научимся хоть к осени – сырьё должно копиться уже сейчас. А не научимся – тоже ничего. Все равно загоню лохам каким-нибудь. Где наша не пропадала!

– Тогда так. Пока зима, добывайте эту руду, сколько подымете, да и складывайте под навес. Только кладите раздельно, где какая взята, – чтоб знать, которая добрее. Пока болота стоят, добудем руды побольше, угля нажжём, а летом станем думать, как из неё доброе железо сварить.

– Людей нет, – привычно сказал Баранов.

– Много и не надо. Малую артель – из тех, кто с частокола освободился.

Кускову поручили сыскать места, отобрать людей и поставить старшого – чтоб добыча не обернулась очередной каторгой без счёта и толка. Хозяйствование я любил именно в таком виде: утром придумал – к вечеру поручил.

– Теперь дорога, – сказал я. – Нужно судно до тех берегов. Собаки и нарты. Проводник. Толмач. И товар для первого раза. Хочу я проехаться по окрестным селениям, против колошей народ поднять, да и насчет этих медных залежей потолковать!

– Толмача нет, – извиняющимся тоном ответил Баранов. – Язык у атна такой, что и Тыгак плюётся. Не колошская речь, вовсе другая.

– А тот ваш человек, что ходил и вернулся?

– Баженов, Семён. Он по-ихнему малость разумеет, – встрял в разговор Кусков. усмехнулся в бороду. – Он ведь с Медной реки не один пришёл, а с бабой. Она его и выучила. Теперь венчанная жена ему. Тут они, на Ситке, зимуют.

– Зовите завтра же.

– Позову. – Баранов поскрёб подбородок. – А судно… «Елисавету» ждём, с Кадьяка. Ежели не застряла – со дня на день покажется. Её лейтенант Сукин ведёт.

– Тот самый?

Фамилию эту забыть было невозможно при всём желании. Сукина мне ещё с осени сулили – в помощь по батареям, а я все никак не мог его выловить.

Между тем, если я поеду в экспедицию, заместитель мне крайне нужен. Конечно, навряд ли зимой кто-нибудь сюда припрется, но кто знает…

– Тот. Вот вам разом и судно, и батарейный помощник.

Баженова привели назавтра, к полудню, в контору Баранова – туда, где на столе лежала грубая, в полпальца врисованных заливов, схема побережья.

Мужик оказался средних лет, крепкий, с загорелым, изрезанным ранними морщинами лицом. Вошёл, степенно, с достоинством поклонился, сел, куда показали, руки положил на колени. Из тех, кто слова не боится, но и лишнего не даст.

За ним в контору скользнула женщина – и встала у двери, у самого косяка, будто её тут и нет. Невысокая, крепкая, скуластая. Юбка суконная, платок ситцевый, а поверх – парка мехом внутрь, по подолу расшитая иглами дикобраза. В тёмных косах медные кольца. В ушах медные подвески. На запястье гнутый медный браслет. Ходячая ярмарка меди. Я ещё слова не сказал, а уже знал, откуда она родом.

– Жена моя, – ровно сказал Баженов. – Дарья. По-ихнему Цедина. По-русски мало говорит.

Дарья чуть наклонила голову и осталась у двери.

Про приключения я расспрашивать не стал. Спросил про дело: где видел медь, кто ею торгует, сколько шёл, где высаживаться, что берут тамошние люди, и кто его хотел убить.

Отвечал он медленно, взвешивая. Где не знал – так и говорил: того не ведаю.

– Вёрст сотен пять прошёл, может и больше. Медь у всех: у кого кольцо, у кого пластина, у тойонов – щиты целые. Большая медь – в верховьях, далеко. Слыхал и про ближние места, к морю. Проверить не поспел.

– Почему?

– Резать меня собрались, – сказал он спокойно, как о дожде. – Один тойон посулился показать, где медь лежит. Образцы мои забрал, а после удумал кончить меня. Чтоб я, значитца, других не привёл.

– За что так?

– А за то, ваше сиятельство, что им медь – первое богатство. – Баженов впервые подался вперёд. – Одна у них торговля: эти самые корольки медные. Ну а коли русские сами место найдут – они без торговли останутся. Потому чужого, что про медь расспрашивает, там режут раньше, чем он до места дойдёт. А придёте с солдатами – будет война со всеми родами разом.

– А ушёл-то ты от них как?

Баженов на миг глянул на дверь. На жену.

– Добрые люди упредили.

Понятно. Вся история, без романов.

– По-ихнему сколько разумеешь?

– Мало-мальски. Поздороваться, о простом сторговаться. Дарья учила. Мудрёный разговор не сдюжу.

– Зато вдвоём сдюжите, – сказал я и покосился на дверь.

Дарья глядела в пол. Баженов сжал лежавшие на коленях руки – и не ответил.

– А теперь слушай, Семен Батькович, зачем зову. Мне надо открыть торговую дорогу. Малым отрядом, с товаром: железо, ткань, подарки. Про медные места – ни слова, ни в первый день, ни в десятый. Сначала понять, кто с кем в родстве и кто с кем в ссоре. Найти тех, кому колошские перекупщики поперёк горла. Предложить прямой торг, а если дело пойдет – то и союз против Котлеана. А еще и искать наших: говорят, одна баба и двое мужиков проданы куда-то за большую реку, а куда дальше – никто не ведает. Глубинные дороги вести разносят лучше почты.

Баженов думал долго. Потом спросил то, что надо было спросить:

– А коли они железо ваше возьмут, а воевать за вас не захотят? Им Котлеан не сват…. Да ведь и вы – не брат.

– И не надо воевать. Для начала пусть с Котлеаном не торгуют: на себя всю негоцию перевести надо. Мех несут нам, а не перекупщикам. Укроют моего человека, коли прижмёт. Война – услуга последняя, Семён. Сперва покупают дружбу помельче.

– Это можно, – согласился Баженов. – Это по-ихнему.

– А кто поедет-то? – Баранов, слушавший от печи, шагнул к столу. – Уж не сами ли, Фёдор Иванович?

– Сам.

– Ну уж нет! Крепость на ком? Батареи на ком? Вам тут сидеть надо!

– Александр Андреевич. Баженов дорогу знает, а обещать ничего не может. Пошлём приказчика – кто с ним говорить станет? Товаром распорядиться, условие переменить, слово дать – это всё моё. И спросить потом, ежели обманут, – тоже моё. Вожди нюхом чуют, кто пришёл: хозяин или посыльный. К ним должен прийти человек, который может обещать.

Внутри, признаться, оба моих жильца для разнообразия сошлись. Поплавский видел суть: медь, мех, железо, дорога в обход всех посредников. А Федькина кровь просто хотела туда, где опасно и куда никто ещё не совался.

Баранов поворчал ещё – про батареи, про весну, про «А ежели что случится?» – Но все же затею одобрил. Дал срок: к весенней воде я должен быть в крепости. Людей брать самых нужных, гарнизон не оголять. И бумагу составить, самую настоящую: он, правитель, меня упреждал, а я, граф Толстой, пошёл своей волей.

– Компания спросит – а у меня отписано, – объяснил он без малейшего смущения.

Ну что, молодец. Одобряю.

Баженов выставил свои условия:

– Отряд малый, не боле десятка. Про землю и захват – ни слова. Про медь не спрашивать, покуда сами не покажут. Вперёд меня к чужим не соваться. И первый разговор – мой: кому что говорить, кому что дарить, я скажу.

– Принято. Всё, кроме одного: последнее слово – моё.

Баженов посмотрел на меня, на Баранова, снова на меня.

– На то вы и граф, – согласился он.

Оставалась дорога по тамошним снегам. Ответ был известен: собаки. Упряжки и нарты, которых в Ново-Архангельске не водилось: алеуты особо по земле не промышляют, это народ, целиком привязанный к морю.

Делать было нечего, и я послал за Тыгаком: пусть скажет колошам – граф покупает две упряжки с нартами и платит хорошо.

Знал бы я, что из этого выйдет, – формулировал бы аккуратнее….

Новость уехала с очередными ромовыми батами. А через день меня разбудил вой. Многоголосый, тоскливый – будто за частоколом хоронили вожака стаи.

К воротам согнали, по-моему, всех собак с юго-восточной Аляски! Буквально сотни псов, привязанных к кольям, к нартам и друг к другу: старые, молодые, ездовые, охотничьи и просто лишние. Всё это мохнатое счастье выло, грызлось, рвалось с ремней и валило сложенные у склада шкуры. Нарт пригнали добрых полтора десятка, и возле каждой стоял хозяин, уверенный, что его псарня тянет никак не меньше бочки отменной огненной воды.

Архипыч метался вдоль этого зоопарка, прижимая к груди связку ключей.

– Уберите псарню от казённого добра! Батюшка граф, да что ж это! Вы же две упряжки просили!

– Просил.

– Они, видать, решили, что ваше сиятельство здесь, прости Господи, собачье царство основывает!

Люди Каунхана тем же заходом привезли очередной мех за ромом – и с ходу попробовали засчитать собак в бочковый счёт: псы, мол, знатные, добавь бочку.

Бочку! За саночки и свору бобиков! Наглость – второе счастье, но не за мой счёт.

Порядок я навёл быстро. Мех за ром – по нынешней цене, отдельным счётом. Собаки и нарты – отдельным. За старых, больных и дурных не плачу вовсе. И лишней бочки за то, что псов много, не будет: я собак покупаю, а не псарню содержу.

Платил, понятно, ромом – чем же ещё, другой валюты этот берег пока не имел. Сговорились отдать бочку за три своры с тремя нартами. Дикари пошумели, но согласились.

Выбирали втроём: Баженов, Тыгак и Кусков. Баженов щупал псам лапы, смотрел зубы, гонял на ремне по кругу. Тыгак заключал коротко:

– Этот – плохой. Кусать.

– Этот – сильный. Бежать долго.

– Нарты старые. Ломаться.

Попутно выяснилась и родословная товара: своих ездовых у береговых колошей отродясь не водилось – и собак, и нарты они сами выменивали у глубинных народов.

Сукины дети. Даже собак мне продавали через прокладку. Прям как в Москве в 94-м: денег ни у кого нет, один сплошной клиринг с бартером.

Взяли три полные упряжки и четырёх запасных псов, две нарты покрепче и одну грузовую постарше – Баженов сказал, сойдёт. Плюс запасные полозья и упряжь выторговал отдельно, сверх счёта.

Отвергнутые владельцы шумели и требовали рома хотя бы за то, что пришли. Архипыч стоял насмерть.

В разгар торга у лучшей нарты обнаружилась Тея. Она обошла её кругом, села, примерилась и объявила:

– Эта – моя. Кататься. С горы. Как волокуша, только хорошая.

– Да ты што, охальница! – охнул Архипыч. – Она казённая! Его сиятельству для походу!

– Поход – потом. Гора – сейчас!

– Ваше сиятельство, извольте же ее унять! Она сейчас и собак запряжёт!

– Обязательно запряжёт, – согласился я. – Но не этих и не сейчас.

Тея вылезла из нарты. Отступила – но, судя по задорному виду, не сдалась.

Стало быть, сани у моих жён из головы не выветрились. Зима обещала быть весёлой.

И тут с частокола заорали:

– Пару-у-ус!

Берег снялся с места, как всегда при этом крике. Из снежной мороси на входе в бухту медленно вылепился парус. Баранов глядел из-под руки долго, до слёз на ветру, потом выдохнул:

– «Елисавета». Всё-таки дошла.