Текст книги "Негоциант (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

На «Елисавете» тоже что-то происходило. Стучали топоры, матросы таскали снасти, часть команды жила на берегу, и Сукин через день докладывал Баранову о ходе работ – коротко и свысока, как о своём одолжении человечеству. На общих работах лейтенанта не видали ни разу. Приметил я и другое, вполглаза, между своих забот: мешки с выданным командным зерном носили не только на судно, но и в тёплый складской закуток у берега, туда же прошла корзина сушёной ягоды, а на вопрос встречного приказчика матрос буркнул, что командир-де велел готовить команде зимнее питьё. Я пожал плечами и пошёл дальше: морской командир за своё довольствие отвечает сам. Своих дел было по горло.

К исходу недели Дарья с Анной Григорьевной подбили итог: запасов для похода на Медную реку набрали достаточно.

Только выяснилась новая напасть.

– Соль, – сказала Дарья и показала ладонью на дне туеска, сколько её осталось. – Мало. Совсем.

Анна Григорьевна подтвердила: корабельные запасы вышли, по семьям соль уже занимают друг у друга по горсти, и отдать нам в нарты последнее – означало бы оставить без соли всю крепость.

Приехали! Мясом мы себя завалили, а посолить его было нечем.

Архипыч, узнав про беду, высказался в своём жанре:

– Кругом целое море стоит, прости Господи, – а щи посолить нечем. Издевательство Господне, иначе не скажу-с.

Сказал – и пошёл себе с дровами. А я остался стоять, потому что старик, сам того не зная, ткнул пальцем в решение.

Море…. Целое море соли – вон оно, свинцово-серое, плещется в ста шагах. Даровое сырьё в любых количествах, бери – не хочу. Вся загвоздка в том, что из пуда морской воды соли выходит около фунта, а дров на выпарку уходит много: топливо съест всю затею. Потому и возят соль кораблями через полсвета.

Но у меня был мороз. Бесплатный, казённый, работающий круглые сутки – я его уже нанимал на болотную руду. Лёд на луже – это почти пресная вода, сбежавшая из рассола; сколи его – и в остатке соли гуще. А ещё у меня была баня, которую и так топили: жар от каменки уходил в небо задарма. В девяностые за неучтённое тепло я бы с котельной содрал деньги. Здесь предстояло содрать соль.

У бани как раз доканчивали купель – для тех, кому сугроба мало. Её я и мобилизовал: залить морской водой, дать прихватиться, лёд сколоть и выбросить, долить свежей, снова сколоть. Раз за разом – пока в яме не останется рассол злой, как тыгаковская ругань. А рассол уже нести к печи.

Через три дня морозов я зачерпнул из ямы и лизнул. Рот свело. Годится.

Дальше я, каюсь, поспешил. Вечером, в парной, вместо пресной воды плеснул на камни ковш своего рассола – для пробы.

Пар вышел знатный: густой, тяжёлый, духовитый.

– Море! – обрадовалась Тея. – Тёплое море пришло!

Моана потянула носом и одобрила. Наутро я явился соскребать урожай. На камнях белела корка – я её наковырял, растёр в пальцах, попробовал… и сплюнул. Соль пополам с золой, сажей и каменной крошкой. Этим можно было чистить котлы, но никак не солить еду.

Архипыч, наблюдавший за моими раскопками, отпустил со всем почтением:

– Отменная соль, батюшка граф. Ею только грехи присыпать-с.

Ладно. Первый блин. На камни лить – дурь: соль должна выпариваться в чистой посуде, а не по всей печи. Я стребовал с хозяйства широкие котлы, пару старых медных тазов и всё плоское, что имело борта. Кусков упёрся, как всегда:

– Посуда кухонная, другой не привезут. И медь крепким рассолом травить – жалко: где лужение худое, там швы поест.

– Начнём с битой и лежалой. Целую не трону, пока не выйдет толк.

Тазы поставили не в парной, а подле каменки, на приступке: пусть берут жар со стенки и сверху, пока баня топится, и досыхают на остаточном тепле после. Первый вечер дело шло позорно медленно – рассол лениво парил и не думал густеть. Я потребовал огня. Архипыч встал стеной:

– Куда ещё⁈ Тут и так не баня, а кузня, люди веники роняют!

Жар добавили с умом, вполсилы. И на вторые сутки по краю таза пошла белая кромка – первые кристаллы, мелкие, как иней.

Тут я вовремя вспомнил то немногое, что знал о соляном деле из прошлой жизни, – досуха выпаривать нельзя. В последнем остатке сидит вся горечь; упаришь до дна – испортишь продукт. Стало быть: кристаллы снимать по мере роста, тёмный остаток сливать прочь, соль сушить на чистых досках у печи.

Пробу снимали комиссией: я, Дарья, Анна Григорьевна и Архипыч. Соль вышла сероватая, с лёгкой горчинкой – но соль, честная, своя.

– Годна, – вынесла Дарья и тут же построжела: – С чистой не мешать. Отдельно держать, пока не проверим.

– Первую партию – на рыбу пустим, – рассудила Анна Григорьевна. – Рыба горчинку скроет. А что почище выйдет – то для похода.

Архипыч попробовал последним, долго жевал и признал сквозь зубы, что «солоно», – в его устах это была овация.

Дальше оставалось превратить разовый фокус в постоянный промысел. Я расписал порядок: в каждый мороз заливать яму свежей морской водой; лёд скалывать ежедневно и выбрасывать подальше; рассол отстаивать от песка и водорослей, в баню грязь не таскать; выпаривать только в чистых сосудах; до дна не упаривать никогда; готовую соль – в сухой ларь и под замок.

Ключ от ларя получил известно кто.

– Прежде я у вас ром считал, – Архипыч принял ключ, как вторые вериги к первым. – Теперь, стало быть, соль. Скоро воздух по кружкам выдавать станем-с?

– Станем, если дармовой кончится. А он при таком хозяйстве кончится, помяни моё слово.

Побочное следствие обнаружилось через неделю: баня, топленная теперь почитай ежедневно – соль же варится, дело важное! – сделалась самым людным местом крепости. Промышленные записывались париться с рвением, какого я не видал у них ни на частоколе, ни на батареях; бабы отвоевали себе отдельные часы; Моана с Теей ходили как на службу. Архипыч бухтел, что половина поселения сыскала законный способ не работать вечерами, – и был, разумеется, прав.

А я был доволен. Люди мылись, соль капала, тепло не пропадало зря. Нормальное хозяйство во все века строится одинаково: отходы одного производства – сырьё для другого, а служебная надобность – любимое развлечение персонала.

За полдюжины топок набралось несколько фунтов. Для колонии – слёзы, но походный запас мы закрыли, по домам занимать перестали, и главное – метода работала. Кузнецу я заказал на будущее широкие выпарные противни: раз пошло, будем расширяться.

Соль из моря. Даром. Ну, почти.

Казалось, жизнь налаживается. На следующее утро я встал в убеждении, что все хорошо, все получается и дальше будет только лучше и лучше. Сглазил!

Снаружи вдруг донесся какой-то гомон и крики. Выглянул на крыльцо и оторопел: через двор ко мне неслась баба – простоволосая, в наспех накинутой шали, красная, как её же рябиновые бусы. Бабу звали Фёкла, – жена промышленного из камчатской партии. Летела она так, будто началась ядерная война, ну или, в местном эквиваленте – пришествие Антихриста.

– Судите его, ваше сиятельство! – грянула она с десяти шагов. – Судите ирода! Он нам хряка испортил!

– Кто испортил? Волки?

– Кабы волки! Лейтенант ваш, Сукин! Муж мой хряка с самой Камчатки привёз, на руках, почитай, нёс! Пуще дитя берегли – один производитель на всю крепость! А теперь не хряк, а наказание господне!

По дороге к её двору Фёкла вываливала подробности кусками, не переставая креститься: скотина третий день будто бесом одержима – перегородки ломает, никого не подпускает, всё рвётся в один и тот же тёплый сарай у берега, давеча дитё едва не стоптал. А лейтенант заместо ответа грозится мужа выпороть – за дурное, вишь, содержание скота!

Обычная хозяйственная свара, думал я на ходу. Разберём.

У сарая уже стояла толпа. Изнутри неслись грохот, треск досок и визг – не поросячий, а какой-то загульный, с переливами. Хряк обнаружился при входе: здоровенный, пудов на восемь, он стоял, широко расставив ноги, и раскачивался, как матрос в увольнении. Глаза мутные, морда по уши в жидкой каше, и всей своей тушей он снова и снова наваливался в сторону дальних бочек – трое мужиков с жердями еле сдерживали. Походка у зверя была… знакомая. Где-то я такую видел. Каждую пятницу девяносто четвёртого года, возле каждого ларька.

Потом до меня дошёл запах – сладковатый и тёплый бражный дух. Им тянуло из закутка, как из хорошего шинка. Там, в тепле у задней стены, рядком стояли кадки под рогожами, валялись порожние мешки с компанейским клеймом, темнела россыпь давленой ягоды и блестела на земляном полу разлитая жижа.

– Ихние матросы тут питьё ставили! – Фёкла ткнула пальцем. – Лейтенант, вишь, приказал! А хряк дверь выбил да всё и вылакал! Цельну кадку!

Вот тебе и «зимнее питьё для команды». Рома лейтенанту не дали – так он поставил себе брагу сам, из казённого зерна, выданного под работы. Вот куда уходили мешки с ягодой в тёплый закуток, и вот отчего на «Елисавете» так бодро стучали топоры при полном безлюдье на общих работах! Хлеб, которым Баранов собирался дотянуть до весны, булькал тут по кадкам.

Ну и сукин же сын этот Сукин!

Пока я предавался размышлениям, хряк Борька вырвал жердь, качнулся, уставился на меня мутным глазом – и пьяно, с достоинством икнул.

– Ваше сиятельство, – переступил с ноги на ногу кто-то в толпе, – лейтенант Сукин сюда идут-с.

Глава 4

Сукин протиснулся сквозь толпу и остановился перед распахнутой дверью. Выглядел лейтенант вроде прилично: мундир застёгнут, шейный платок повязан ровно, и сапоги начищены. И всё-таки, когда он остановился в трёх шагах, меня накрыло густое амбре. И между прочим – явно не от Вдовы Клико.

Окинув всех мутным взглядом, он тут же принялся качать права.

– Что здесь происходит? И кто позволил вскрывать помещение, отведённое под припасы моей команды?

– Помещение вскрыл хряк, лейтенант. С ним и объясняйтесь.

Борька в подтверждение своих полномочий с визгом рванулся к кадкам, чуть не расшвыряв троих мужиков вместе с жердями.

На шум подошел Баранов.

– Что тут за безобразия? На всю бухту крики, полгорода сбежалось, а работать кто будет? Пусть каждый скажет, как было. По порядку.

Фёкла бойко отбарабанила своё: хряк стоял в соседнем загоне, третьего дня к ночи учуял, проломил перегородку – доски-то в палец! – вылакал целую кадку, а с той поры сделался буен, всё ломает, дитё намедни едва не стоптал.

Муж её, здоровенный молчаливый мужик, добавил:

– Закуток наш. Разрешения мы не давали. Матросы пришли, сказали – лейтенант велел, и заняли.

– Возражать не пробовали? – спросил я.

Он глянул на Сукина, потом в снег.

– Мы люди простые, ваше сиятельство.

Архипыч подошёл со своей книгой – он теперь таскал её за пазухой вместе с ключами.

– По ведомости, батюшка граф, на «Елисавету» отпущено зерна на усиленное довольствие команды перед походом. Опосля – ягоды сушёной, две корзины, писано «людям от скорбута». Более ничего-с не выдавалось.

– А сюда, по-твоему, сколько добра ушло?

– Судя по мешкам, – старик кивнул на снег, – почитай, половина зерна.

Кладовщик с «Елисаветы», мелкий мужичок в замусоленном тулупе, отвечал, глядя мимо всех:

– Ставили по приказу господина лейтенанта. Сказано: питьё для людей, зимнее. Первый спуск взяли они сами да штурман. Матросам… матросам после обещано.

Баранов мрачно оглядел закуток: перевёрнутые кадки, бродящая жижа по земляному полу, растоптанная ягода, мешки с компанейским клеймом. И в углу – Борька, мутноглазый, с мордой в каше, всё ещё рвущийся к источнику счастья.

А я начинал закипать:

– Стало быть, хлеб, которым Александр Андреевич думал дотянуть колонию до весны, вы поставили на брагу?

– Припасы переданы кораблю, – отбоярился Сукин. – Форму довольствия определяет командир. Брага слабая, не на продажу – людям. – Он повернулся к Фёкле, и с мрачным торжеством заявил:

– А скотину надлежит содержать как должно. Свинья уничтожила корабельное имущество. С этой бабы я ещё взыщу, а мужика ее выпороть велю – впредь наука.

Фёкла охнула и вцепилась в шаль.

Баранов попытался его урезонить. Без криков – он не кричал никогда, даже если злился всерьёз.

– «Елисавета» – судно Компании, Иван Андреевич. Не ваша вотчина. Припасы выданы под поход, под роспись и под работы. Обращать хлеб в вино без спросу вы не вправе. Люди ново-архангельские вам не подчинены, они мои. А пороть их у вас права не было, нет и не будет. За расход извольте отчёт.

– Александр Андреевич, вы вольны распоряжаться своими складами, – Сукин слегка поклонился с видом «да пошел ты на хрен, тоже мне начальник нашелся». – На палубе и в делах команды отвечает командир.

Вот сукин сын этот Сукин. Под свой явный косяк подводит какое-то обоснование! Знавал я таких: любой закон читают исключительно в свою пользу, а по чужой странице у них глаза не открываются.

– А брагу кто велел ставить? – спросил я.

Сукин посмотрел прямо, не отводя глаз.

– Я. Для команды. Людям предстоят тяжёлые работы на морозе.

– Команда получила?

У двери зашевелились матросы. Один кашлянул и уставился в землю.

– Ну? – повернулся к ним Сукин.

Молчание вышло красноречивее доноса.

– По чарке офицерам выдали, – наконец буркнул плечистый матрос. – Нам, Ваше сиятельство, пока не досталось. Сказано было, когда поспеет.

– А судно кто готовил, пока вы здесь винокурню разводили? – спросил Баранов.

– Старшие нижние чины. Для того они и поставлены.

– Три дня на «Елисавете» без вас ни одной снасти не сменили.

– Не полагаю нужным отчитываться в каждой сращённой верёвке перед береговым начальством.

Фекла шагнула к нему.

– А хряка кто оплатит? Пять лет берегли! Прокоп из Петропавловска его вёз, в море чуть не заморил. Теперь к свиньям не подпустить, бешеный стал!

– Ваш муж плохо держал животное, – отрезал Сукин. – Хряк уничтожил судовые запасы. Ещё взыскать с вас надобно.

Прокоп побагровел.

– Да мы и знать не знали, что вы тут пойло поставили!

– А с бабы этой я сам взыщу, – продолжил лейтенант. – Мужа выпороть велю. Пусть впредь скотину содержит как должно!

Толпа притихла.

Баранов медленно вынул руку из-за борта.

– Вы здесь никого пороть не станете, лейтенант.

– На корабле я отвечаю за порядок и довольствие команды.

– Здесь не корабль.

– Припасы выданы кораблю.

– Под поход, а не под вашу брагу.

– Форма довольствия определяется командиром, Александр Андреевич.

Говорил Сукин вежливо. Даже «Александр Андреевич» произносил исправно. Но каждое слово ложилось на стол, как карта шулера: вроде чистая, а крап всё равно виден.

Подойдя к разбитой кадке, я зачерпнул пальцами мутную жидкость. Понюхал. Брага ещё молодая, кислая. Зато хряк подошёл к вопросу основательно. На морде засохла зерновая каша, глаза налились красным, ноги заплетались. При виде ковша зверь снова рванулся вперёд.

– Сколько он стоит? – спросил я.

Фекла прижала руки к груди.

– Пятьдесят рублей. Меньше не возьму. Мы за него сорок два отдали, да доставка, да корм…

Пятьдесят рублей. За такие деньги доброго скакуна купить можно. А тут передо мной стоял пьяный свин, который даже седла не терпел.

– Архипыч, принеси деньги.

Старик округлил глаза.

– Пятьдесят целковых за эту душегубную скотину⁈ Батюшка Фёдор Иванович, да она же нас всех пережрёт!

– Принеси. И в книгу запиши: долг лейтенанта Сукина.

Сукин дёрнул подбородком.

– Я не давал согласия.

– А оно не требуется. Фекла получит деньги сейчас. Из вашего жалованья удержим потом.

– Вы не вправе распоряжаться моим жалованьем.

– Еще как могу. Архипыч, тащи шкатулку с казной!

Я достал из-за пазухи шкатулку и выложил на крышку бочки полсотни рублей испанскими долларами. Народ аж дыхание затаил: звонкую монету здесь видели реже кометы. Над двором стало тихо, как в церкви.

– Фёкла, принимай. Убыток покрыт нынче, а не когда господа офицеры промеж себя разберутся. Архипыч, запись: выдано из моих денег, взыскать с жалованья лейтенанта Сукина, а недостанет – с будущего.

Архипыч отсчитал Фекле серебро, каждую монету сопровождая тяжёлым вздохом Полугодовое офицерское жалованье, между прочим. Прокоп проверил монеты на зуб. Жена пересчитала ещё раз и завязала платок узлом.

И тут же взмолилась:

– Токмо скотину заберите, батюшка! Не надобен он нам боле! Убьёт кого али опять пьянствовать полезет!

– Забираю.

Сукин молчал. Повернувшись к лейтенанту, я дружелюбно оскалился (Сукин вздрогнул, Баранов побледнел, Архипыч мелко перекрестился) и самым дружеским тоном сообщил.

– Смотрите какое дело, господин Сукин. Я – военный комендант Ново-Архангельска и ваш непосредственный начальник. А еще – немного провидец. Так, самую малость. Поэтому сообщаю, что произойдет в ближайшее время. Вы признаете ущерб, отменяете порку, возвращаете остатки припасов и готовите судно. Если этого не случится, значит, выходит, что вы назвали меня лжецом.

Я помолчал и веско добавил:

– Тогда останется выбрать пистолеты!

За спиной у него кто-то шумно втянул воздух, на скулах Сукина заходили желваки.

Репутация Федьки Толстого в таких разговорах работала лучше любого приказа. Все знали: этот придурок, и правда, пойдёт стреляться из-за пьяного хряка.

– Дуэлью вы не докажете своей правоты, граф.

– Зато быстро закончим спор.

– Вы мне угрожаете?

– Предсказываю, Сукин, предсказываю.

Тот недоуменно посмотрел на Баранова – правитель не вмешался. Потом перевёл взгляд на Феклу, на разлитую брагу, на мешок с клеймом судна.

– Ежели хозяйству причинён ущерб, я его возмещу, – наконец выговорил лейтенант. – Злого намерения не имел. Наказывать хозяев не стану.

– И отчёт по припасам, – добавил Баранов.

– Представлю.

– Вот и славненько, – просияв акульей улыбкой, я дружески хлопнул лейтенанта по плечу. Тот отшатнулся, едва не упав. – Еще момент: в ближайшие дни нам надо добраться до устья реки Медной. Корабль готов к отплытию?

– Никак нет. Такелаж требует починки.

– Срок подготовки «Елисаветы»?

– Через три дня дам полный перечень работ. Через четыре судно сможет выйти в море.

– Вот и славно, – сказал я. – Умеете же нормально разговаривать… когда горло не занято горячительным.

Глаз у Сукина дёрнулся. Однако смолчал. Быстро учится, сукин сын.

– Борьку – в отдельный загон. Стены укрепить, следить и к складам не подпускать.

Архипыч горестно воздел руки:

– Мало мне людей ваших кормить, теперь ещё и пьяную скотину сторожить!

– Не скотину, а специалиста по сыску тайных винокурен. Единственного в колонии, между прочим! Гордись! – веско сказал я и оскалился так, что народ снова шарахнулся.

Сукин откланялся и ушёл, гордо держа спину. Баранов посмотрел ему вслед:

– Загуляет теперь пуще прежнего.

– Не дадим. Завтра начнём лечение.

Наутро лейтенант явился по приглашению. Вид имел такой, будто ночь провёл под килем собственного судна. Лицо отекло, кожа приобрела серо-зелёный оттенок, руки мелко дрожали. Но мундир снова застегнул на все пуговицы.

– Вы меня звали, граф?

– Звал. Раздевайтесь.

Лейтенант отступил на шаг.

– Простите?

– Банька истоплена. В вашем нынешнем виде серьёзные разговоры вести бессмысленно.

Подозрительно осмотрев сруб, Сукин всё же снял мундир. Спорить сил не осталось. В предбаннике Архипыч уже поставил кувшин с брусничной водой.

– Пейте, господин лейтенант, – велел старик. – Кисленькая. Авось внутренности обратно к душе прирастут.

Сукин сделал глоток, поморщился и осушил кружку до дна.

– Ещё.

– Во как! А вчера ром тоже небось «ещё» просили.

– Архипыч, – предупредил я.

– Молчу-с. Человек лечится.

После второго ковша руки у Сукина задрожали меньше. В парной он сначала устроился на нижней лавке и сидел, уставившись в пол. Плеснув воды на камни, я поднял облако жара. Лейтенант закашлялся.

– Убить меня решили иным способом?

– Для дуэли слишком мокро.

Через несколько минут лицо его покраснело. Потом ожило. После второго захода Сукин уже сам попросил добавить пару.

– Как «Елисавета»? – спросил я.

– Корпус держится хорошо. Течи в пределах обычного.

– А что чинить?

Сукин загнул палец.

– Правый якорный канат менять. Износился, доверять ему нельзя. На фок-мачте трещина возле эзельгофта – пока невелика, но в тяжёлую погоду разойдётся.

– Мачту менять надо? – уточнил я.

– Нет. Достаточно стянуть железом и укрепить. Ещё два паруса следует перешить.

– Запасной руль?

Лейтенант поморщился.

– Дрова. Его только на растопку. Придётся делать новый, ежели найдём подходящий лес и мастеров.

– Помпы?

– Исправны. Обе проверил.

– Команда как?

– Устала, – Сукин вытер выступивший на лбу пот. – Но работать может. Дайте людей нормально кормить и не мешайте командовать – через четыре дня «Елисавета» выйдет в море.

Ни путаницы, ни пустого хвастовства. Говорил точно, называл сроки, людей и материалы. Даже пояснил, без чего никак нельзя выйти сейчас, а что потерпит до весны.

Пьяница передо мной сидел скверный. Офицер – вполне годный.

– Александр Андреевич поход к Медной реке одобрил, – сказал я. – Судно понадобится не раз. Пойдёт дорога – станут нужны постоянные рейсы. А там и не одна посудина.

Поход, к слову, Баранов одобрял с редким пылом. Подозреваю, медь занимала его лишь немногим сильнее возможности на пару месяцев избавиться от шумного графа.

– Где вы возьмёте суда? – усмехнулся Сукин. – Команды? Деньги на ремонт? И кто, позвольте, назначит меня командовать вашей флотилией – уж не вы ли?

– Сперва докажите, что вам можно доверить хоть одну посудину. После поговорим о нескольких.

Мы вышли остывать – и попали на представление.

Посреди двора Архипыч с Ефимкой переводили Борьку в новый загон. Точнее, Борька переводил их. Верёвку он оборвал сразу, Ефимку протащил на животе сажени три, Архипыча обошёл по дуге и с разгону влез мордой в бочку с водой – проверить, не переменилось ли содержимое к лучшему.

– В барина пошёл, ирод! – вопил Архипыч, отбиваясь шапкой. – Вылитый барин!

Сукин впервые за два дня усмехнулся:

– Намаетесь вы с ним. Раз питьё распробовал – теперь всюду искать станет.

– Ничего. Мы из него борова сделаем. Сразу сделается тих и послушен. Кстати, сударь, вас это тоже касается!

Пауза.

Резать Борьке причиндалы я, понятное дело, и не думал: единственный производитель на всю колонию, да еще и пятьдесят рублей моих денег. Но лейтенанту об этом знать было вовсе не обязательно.

До лейтенанта между тем дошло. Повернулся ко мне медленно, голос дрогнул:

– Вы что же… и меня этаким манером от запоев исцелить намерены? Я офицер Флота Его Императорского Величества, а не хряк какой!

Улыбаться я перестал.

– Нет. Вас лечить проще. Будете пить и дальше – нарвётесь на дуэль. И всё! Отстрелю!

Чего именно отстрелю, уточнять не стал. Пусть достраивает сам: воображение всегда работает страшнее конкретики.

– Пьёте вне службы – дело ваше, я вам не поп. Пьёте перед походом и во время подготовки – это уже жизни людей, которые с вами пойдут. А повторится растрата – второго разбирательства при народе не будет. Я не побегу жаловаться Баранову и писать в Петербург. Просто пришлю к вам секундантов.

Он поверил. По лицу видел – поверил и сразу осознал всю глубину своих ошибок.

Тут я сменил тон.

– А теперь о приятном. Пойдёт дорога на материк – вдоль побережья нужны будут постоянные рейсы: медь, мех, припасы на посты. Тлинкитские баты придётся отгонять, британских и бостонских ловкачей – тоже. Значит, со временем поставим тут верфь. Будем делать свои малые суда, быстрые и верткие. Кто-то всем этим будет командовать. Мне просто некогда этим заниматься, да и флотской практики не имею, хоть и учился в Морском корпусе. Вы же можете стать старшим морским офицером Ново-Архангельска – и моим заместителем по батареям, пока я хожу на материк.

– Красиво излагаете, Ваше сиятельство.

– Это присказка. Красиво будет дальше. Вот Лисянский приплывёт из Кантона, долю прибыли получит – никак не менее пятисот-семисот целковых, а может, и тысячу. А вы чем хуже? Только Лисянский уже при деле, а вы покамест брагу по сараям ставите. Мелко это, Сукин. И стыдно!

Попало. Услышав сумму, он аж дёрнулся.

– Кого угодно спросите – я человек щедрый. Толковому мореходу готов отстегнуть хорошие деньги. Премия за удачный рейс, доля с законной торговой прибыли, а через три-четыре года – капитал и чин по заслугам. А в конце концов – возвращение в Россию не спившимся лейтенантом с края света, а командиром, который тут всё построил. Мне не нужен святой, Иван Андреевич. И мне не нужен человек, который никогда не пьёт. А нужен заместитель на батареях, на которого я могу положиться. Не проповедник – морской офицер. Но такой, который в нужный час командует людьми, а не кружкой.

Сукин долго молчал, глядя на бухту.

– Клясться не стану, – сказал он, наконец. – Врать не хочу. Но покуда готовим судно, в походе, на вахте и перед делом – без вашего или Александра Андреевича дозволения ни чарки!

Он повернулся и веско сказал:

– Покажите дело, Ваше сиятельство. А я покажу службу.

– Принято!

Архипыч, подобравший, наконец, Борькину верёвку, посмотрел лейтенанту вслед:

– Что, батюшка граф, помогло лечение-то?

– Поглядим. Хряка исправить не вышло. С офицером, кажется, есть шанс.

Три следующих дня Сукин будто задался целью меня удивить.

На «Елисавету» он являлся до рассвета. В первый же день выдрал из готовой работы небрежно сращённый канат и заставил переделать при себе; на матроса, зевнувшего с концом, наорал так, что чайки поднялись, – но остался работать со всеми до темноты. В обед от чарки отказался. А вечером не пошёл ночевать в каюту, где под рукой стояло всё корабельное, а перебрался на берег и разыскал Архипыча.

Старик потом докладывал мне шёпотом, будто о знамении:

– Приходит и говорит: без письменного распоряжения графа али Александра Андреевича рома мне не выдавать. Я, батюшка, аж переспросил. Он вдругорядь сказал. Господи, твоя воля.

На второй день лейтенант подал перечень работ: отдельно необходимое, отдельно желательное. На мой вопрос, точно ли желательное может подождать, лейтенант ответил утвердительно и пояснил, что не стоит задерживать выход. Также командир «Елисаветы» проверил якорные канаты, перебрал запасной рангоут и вычеркнул два бесполезных требования, вписанных ещё до него.

На третий явился выбритый до синевы, в приведённом в порядок мундире. Настроение при этом имел мерзкое и кидался на всех. Приятным человеком он не сделался – только полезным. Однако меня это полностью устраивало.

Вечером я предложил ему сыграть в карты.

Выглядело дружеским приглашением, а было проверкой. Мне требовалось знать, нет ли под первой ямой второй: пьющий картёжник – это уже не сотрудник, это статья расходов. И, чего греха таить, зацепи он крючок – я получил бы на него рычаг понадёжнее всяких обещаний. Мой обычный набор инструментов: страх, деньги, тщеславие, слабости.

Сукин посмотрел на колоду и покачал головой.

– Я, может, и не лучший офицер Флота, да и к выпивке слаб. Но я, ваше сиятельство, не пропащий. Не картёжник.

Секунду я держал это как личный укол – и, признаться, разозлился. А потом разозлился уже на себя. У человека, оказывается, имелись принципы. Причём ровно в том месте, где у меня их отродясь не водилось.

Вот с этой минуты я начал его уважать.

Наутро за частоколом устроили окончательный отбор в экспедицию.

– Мне не нужен лучший стрелок с упора, – объявил я собравшимся. – В походе стрелять придётся после версты на лыжах, с гружёной волокушей и на морозе. Потому глядим не на то, как вы бьёте в мишень, а как бьёте, когда язык на плече.

Трассу разметили: подъём, спуск с поворотом, первый рубеж, перезарядка в рукавицах, перетаскивание мешка, второй рубеж, возврат. Ефимка следил за временем по склянке, Баженов с Тыгаком – за стрельбой. Сам я стоял в стороне и смотрел: хозяйство хорошо тем, что придумываешь его ты, а бегают другие.

Сукин подошёл будто мимоходом. Постоял, потом взял у Мезенцева грифель.

– Промахи считаете, ваше сиятельство. А ошибки не считаете. Вон тот заряд урезал, чтоб в плечо меньше било. Тот шомпол в снег бросил – в походе он его к вечеру искать станет, а не идти. Третий после промаха порядок нарушил, стрелял вне очереди. По-хорошему за это вычитать надобно, а не за одну дырку в доске.

Он мыслил не выстрелом, а командой, где каждый связан с каждым, – и я вдруг понял, отчего «Елисавета» при таком командире дошла с Кадьяка целой.

Отсеял я в итоге лучшего бегуна. Здоровенный промышленный по имени Митяй прошёл трассу быстрее всех и стрелял неплохо – а после промаха сцепился с Баженовым, обругал ружьё, на команду «стой» не остановился и пальнул второй раз без дозволения.

– Он же первый по времени! – загудели мужики.

– Мне не бегун нужен, – сказал я. – Надобен человек, который не развалит отряд, когда всё пойдёт наперекосяк. А оно всенепременно пойдёт, это уж вы поверьте!

К концу испытаний народу на снегу собралось изрядно: Баранов, мастера, промышленные, бабы от пакгаузов. При них я и сказал:

– «Елисавета» готовится по делу, не для отписки. Ненадёжного человека мы отставили по указанию лейтенанта Сукина – он раньше нас разглядел. Дисциплину Иван Андреевич понимает, такому и батареи оставить не страшно.

И добавил громче:

– А будет служить так и дальше – сделаем его начальником всей нашей флотилии!

– Флотилию сперва построить надобно, – сухо заметил Баранов.

– Начальника тоже сперва построить надо. С этим уже начали.

Толпа посмеялась. Сукин стоял прямо, будто ничего и не слышал, но уши при этом у него горели.

А дальше пошло по вечному сценарию. Вдовая Устинья, до того лейтенанта в упор не замечавшая, вдруг первой пожелала ему доброго здоровья. Другая баба задержала взгляд дольше приличного. Молодая девка прыснула над сухой сукинской остротой, в которой смешного не было ни на грош.

Лейтенант одёрнул мундир и провёл пальцем по усам. Женщины во все века безошибочно чуют рост должностной капитализации. Тут и биржи не надо.

Я стоял, глядел на своё хозяйство и был почти доволен собой. Отряд отобран, судно готовится, офицер приведён в чувство, соль варится, пеммикан уложен.

Тут-то и подошёл Мезенцев.

– Фёдор Иванович. Тот молодой колоша пришёл, которому вы нагрудник прострелили. Говорит – дело важное.

Он ждал у ворот, оставив, как заведено, оружие при лодках. Стоял свободно, не просителем, и знал, куда идти.

Нагрудник был при нём. Дыру от моей пули закрыли изнутри пластиной другой меди, темнее и краснее, приклепав по кругу, – заплата вышла нарочито заметной, будто орденская лента. Молодой тлинкит эту дыру не прятал, он её носил с достоинством.

– Гляжу, мой выстрел починили.

Он тронул заплату ладонью и выговорил по-русски, старательно:

– Я видеть корабль. Большой. Много ружьё. Английский.

Дальше пошёл Мезенцев и начал переводить. Выяснилось, что судно видели третьего дня к югу от этих мест. Держалось оно ближе к земле, чем ходят торговые, шло медленно, заглядывало в бухты, будто высматривало. Людей на палубе много. Пушки видны.