Текст книги "Негоциант (СИ)"

Автор книги: Игорь Гринчевский

Соавторы: Виктор Коллингвуд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Тут я выложил свою схему – она была готова ещё с Ситки и отшлифована, как бизнес-план перед банкирами. «Эбигейл» берёт партию и идёт в Кантон; шкуры продаются через проверенных торговцев; Компания получает выручку, Уоткинс – фрахт и долю, я – свой процент за организацию и риск. Расчёт честный, бумаги – какие угодно.

И вот тут Его превосходительство, вчера сиявший над «Юноной», замялся, как гимназист у доски.

– Не положено, – выговорил он наконец. – Надо через Сибирь отправлять. Так заведено.

Я кивнул на уходящие в темноту штабеля.

– Кем заведено, тот пусть сам сюда и приедет нюхать. А торговля в Кантоне – дело, мол, тёмное? Лисянский с Уоткинсом только что расторговались там – любо-дорого.

– В Европе и Петербурге цены выше кантонских, – возразил он.

– Зато оборот быстрее! – Я разложил выкладки прямо на тюке. – Пока один обоз ползёт через Сибирь, «Эбигейл» обернётся минимум трижды. Три раза по кантонской цене бьют один по петербургской, как туз шестёрку.

Тут кашлянул Фоссе и добавил свою ложку дёгтя: груз уходит иностранному капитану, точный счёт шкурам не сверен, качество партий разное, а после продажи – кто, извините, проверит выручку? Бумаги, между прочим, тонут вместе с судами.

Возражал он занудно, зато по делу – чистый аудит: я бы на его месте спрашивал то же самое. Давить не стал – выдал готовую защиту. Партии не смешивать; на каждый тюк – номер и клеймо Компании; описи в двух экземплярах – Резанову и Уоткинсу; Лисянский свидетельствует погрузку; люки после неё опечатываются; продажа в Кантоне – отдельным счётом. Первый рейс – испытательный, вроде экзамена: расчёт покажет, кто чего стоит.

Фоссе попробовал навесить сверху ещё пяток проверок. На две я согласился, остальные вежливо послал подальше: они продержали бы шхуну у причала до лета, а это на хрен никому не надо.

Резанов слушал, кивал – и всё тянул. Наконец выложил главное:

– Риск большой! Своему офицеру – и то опаску имею такой куш загрузить. А тут – бостонец. А ну как расторгуется – и исчезнет?

Уоткинс налился краской, но смолчал: не его разговор, чёрт подери. Я отозвался сам:

– Готов поручиться.

– Да чем вы ответите, граф? – Резанов даже руками развёл. – Таких денег у вас и близко нет!

– Посчитаем. – Я загнул палец. – Долговых расписок Компании у меня тысяч на полста. – Загнул второй. – Груз выпивки на моих складах – ещё десятки тысяч, и это по оптовым ценам. – Третий. – Векселя британских банков, в фунтах. Хватит для начала?

– Шкур там в разы больше! – не сдавался Резанов.

– Это по ценам продажи! А по закупочным… Хотя бы своё точно вернёте. А за остальное я ручаюсь своей честью. Если Уоткинс не потонет, вернётся с деньгами и товаром! Или вы сомневаетесь в моей чести?

Слово было сказано – и повисло в холодном складском воздухе, попахивая порохом. Дуэль его превосходительству была ни к чему, гноить меха дальше – тем более. Он обвёл взглядом штабеля, Фоссе с его книгой, багрового Уоткинса и я увидел, как его губы шевельнулись, совсем как давеча у капитана. Оп-па! Когда клиент сам начинает считать выгоду – торг наполовину выигран. Это в любом бизнесе так – что в меховом, что в нефтяном.

Оставалась вторая половина. И у неё, как скоро выяснилось, были клыки.

* * *

Наутро Резанов сдался, но лишь наполовину: выдал разрешение на пробную партию, под описи и печати. Утренняя планёрка у его превосходительства вышла короткой: Фоссе – считать, клеймить и вести ведомости, Лисянскому – свидетельствовать, а Уоткинсу и его боцману – готовить трюмы. Работа закипела.

Брали не подряд, а лучшее из старых запасов: сухое, без гнили и ровно сложенное. Совсем дохлые тюки я отставил сразу – платить фрахт за то, что в Кантоне выкинут, дураков нет. Фоссе тут же возмутился: лучшие-де партии и обычным путём продать легко, извольте брать залежалое.

– Первый рейс должен доказать, что схема живая. Повезём труху – получим убыток, и второго рейса не будет. – Я похлопал по отобранному тюку. – А труху вашу пристроим следом, когда отладим процесс.

Резанов, подумав, встал на мою сторону.

Уоткинс тем временем мерил трюмы и урезал мои аппетиты. Я хотел грузить под завязку – партнёр упёрся: осадка, шторма, запас воды. Один удачный рейс приносит прибыль. Один лишний фут осадки отправляет её на дно. Спорить я не стал: как ледяное поле вскрывает перегруженное судно, мне уже объяснили.

Зато у меня была идея, как добрать выгоды без лишнего фута. Лёд! Не морской, солёный, а чистый пресный – из здешнего озера. На Уналашке он даром, а в Кантоне студёные напитки – роскошь для богачей; даже если половина растает, остаток окупит возню, а нижние блоки заодно поработают и балластом. Трюм-холодильник, доставка прохлады на дом – я на этом уже поднимался, гавайскую мою коронку Уоткинс помнил.

Резанов покрутил пальцем у виска – вежливо, по-камергерски. Уоткинс же кивал: если уложить с умом, отчего не попробовать. А Фоссе спросил сухо: собирается ли граф утопить казённые шкуры в талой воде?

И ведь попал в точку. Навалить лёд без ума – подмочить тюки, сгноить мех и приехать в Кантон с компостом вместо товара. Пришлось слегка повозиться, переделывая ледовый отсек: в прошлый-то рейс шкур было намного меньше, а льда – больше! Талой воде обеспечили сток к помпам, записали обязанность откачивать талую воду дважды в день. Уоткинс поставил условие: если потечёт перегородка – весь лёд летит за борт, шкуры важнее. Я подписался под этим без спора.

За льдом снарядили артель к озеру: прорубить блоки, вытащить на берег, довезти на нартах. Вернулась она через час – и совсем не с тем грузом.

На передних нартах лежал человек – вернее, то, что оставила от него медвежья лапа: парка в клочья, лицо серое, снег под ним чернел от крови. Вторые нарты пришли пустыми: их седок пропал.

Медведь. Белый, огромный, вышел из снежной пелены прямо у дороги. Люди успели пальнуть – он даже с шага не сбился, сволочь такая. Одного отбили баграми и пешнями, второго утащило в белую муть.

Рассказчиков было много, и сходились они в одном:

– Ружья его не берут!

История тянулась не первый день: сперва медведя видели у берега, затем пропал промышленный, а после зверь разорил и мясной амбар. Били его из тяжёлых стволов, находили кровь на снегу – и всё. После ранения он стал осторожнее и злее. Я вспомнил, что и сам читал когда-то: белые очень тугие на рану, ходит такой, будто в бронежилете, – а уж подранок и вовсе…

Тилезиус с Лангсдорфом на удивление не спорили и поддакивали хором:

– Никогда такого зверя тут не видывали. Наверное, его принесло течением на той гигантской льдине!

Ну да, у здешней науки на всё один ответ. Но ведь, и правда, сходится. Картина нарисовалась сама: мишка устроился в снегу и сладко проспал бурю; проснулся – льдину уже несёт, зато кругом нерпы, харч сам подплывает, бежать некуда и незачем. Пока дрейфовал, его и прибило к Уналашке. Нерпы разбежались – и на берег сошёл пассажир первого класса: злой, голодный и никем не званый, чёрт бы его драл.

Раненого унесли в тепло. Артельщики смотрели в землю: к озеру больше ни ногой, хоть двойную плату посули. Я их не винил: тут спецназ нужен, а не мужики с пешнями. Заготовка льда встала ко всем чертям, вместе со всеми моими дедлайнами. Да что лёд, люди боялись от домов отходить, замирал весь промысел.

И тут «общество» дружно повернулось ко мне. Кто-то из компанейских брякнул:

– Вот если б вы, граф, зверя убили – вы же у нас известный смельчак!

Ага. Смельчак – это который лезет в пасть, пока остальные рассказывают. А вот это уже разговор: мысль моя крутилась туда же, только заходила по-деловому.

– Убить можно, – сказал я, когда гомон стих. – Только я не благотворительное общество. Медведь сорвал мне заготовку льда и распугал грузчиков. Решу вашу проблему – а вы, Ваше превосходительство, отгружаете на «Эбигейл» не одну партию, а всё, что возьмём. Всё равно ж сгниют!

Резанов долго смотрел на меня. Затем – на штабеля мехов, мысленно, сквозь стену. И наконец – на притихшее «общество».

– Не будем складывать все яйца в одну корзину! – решился он. – Вот вернётся ваш Уоткинс, вторым рейсом остальное повезёт! А вы, граф, обещались решить проблему с медведем. Действуйте!

Тут же на бочке было написано распоряжение: отгрузить половину запаса, а прочее готовить к следующему приходу шхуны. Фоссе принял бумагу с лицом человека, у которого из рук уводят самое дорогое, но смолчал.

Ладно. Полмиллиона шкур против одного медведя – курс обмена, каких поискать! Осталась сущая ерунда: уговорить вторую сторону сделки.

* * *

Первым делом я устроил стрелявшим допрос – с пристрастием, но без обид. Ружья их осмотрел лично и даже присвистнул: тяжёлые промысловые стволы, против моего штуцера – чистая артиллерия! Тем страшнее выходило для публики: уж если такие пушки зверя не остановили – значит, он заговорённый, и точка.

Я держался мнения попроще – баллистического. Расспрос показал простую вещь: стреляли в сумерках, сквозь снег, издали и второпях; один заряд чиркнул вскользь, после другого нашли кровь; в голову или под лопатку не целил никто – не до того было. Итого: зверь не бессмертный. Медведь – раненый, учёный и оттого вдвое опасный. Тут не чудо – тут гранатомёт нужен! А за неимением оного придётся думать головой.

Погоню по следу я запретил первым же распоряжением: подранок в снегах умнее любого загонщика – обойдёт, заляжет, ударит сбоку. Вместо геройства – скучная оборона: посты у складов, у дороги к озеру и возле собак; отходы и рыбьи потроха возле жилья не бросать, харчи убрать под замок. Резанов предложил два десятка людей с ружьями, но я отказался: толпа зверю, что колокольчик, за версту слыхать! Нет, тут требовалась не облава, а приманка – такая, чтобы он сам пришёл и сам всё сделал.

Вечером у печи мы перебрали способы. Засада у приманки? Почует и уйдёт – этот уже стреляный, во всех смыслах. Яма? В мёрзлой земле её долбить до Пасхи. Самострел с верёвкой? Перебьёт к чертям половину собак, а то и какого-нибудь любопытного человечка. Отрава? Быстрого яда нет, а от медленного он сдохнет где в торосах – ищи его потом. Короче, весь охотничий арсенал по очереди улетал в корзину.

И тут в памяти всплыла книжка из детства – про север и зверобоев. Эскимосская ловушка: полоску китового уса распаривают, сворачивают тугой спиралью, замораживают в куске жира – и подбрасывают. Мишка глотает угощение, не жуя, жир в брюхе тает, пружина освобождается и распрямляется. Дальше догадайтесь сами. Впрочем, правда это или охотничья байка – я понятия не имел. Значит, проверим: у меня и лаборатория под боком – целых два доктора натурфилософии, грызущихся, как коты в мешке.

– А как тут у вас с китовым усом? – спросил я Фоссе.

Оказалось – лучше некуда! Алеуты испокон веку бьют китов: выходят на байдарках, в одиночку, на зверя размером с бриг – и как-то ухитряются. Как именно – молчат: охота эта у них дело сакральное, чужих в подробности не посвящают. Поговаривали, что копья у них с каким-то секретом, – но правды не дознался никто. Компания же с самого основания выкупала добычу по «сказочно щедрой» цене – двадцать пять рублей за тушу! Мясо – аборигенам, всё прочее – себе. Сделка чистый вин-вин – особенно если считать со стороны Компании. Так что ус лежал на складах – связками, только выбирай.

Поутру Ефимка приволок целую охапку. Ус оказался охренеть как хорош: длинные полосы, гибкие и прочные, как рессора. Распарили одну в котле, согнули в кольцо, стянули бечёвкой и выставили на мороз – каменеть. К вечеру я устроил презентацию: печь, таз с горячей водой, публика подобралась солидная – Тилезиус с Лангсдорфом, Фоссе, Уоткинс и Ефимка при кружке сбитня. Даже болезный Горнер порывался присоединиться, но его прогнали обратно в постель.

Я срезал бечёвку и опустил кольцо в таз. Сначала не происходило ничего. Совсем. Публика заскучала. Фоссе поглядывал со значением: вот они, дескать, графские затеи. Ефимка осмелел и сунулся с кружкой к самому тазу:

– Барин, а барин, скоро ль мы медведя студнем потчевать ста…

Договорить он не успел. Ус ожил – враз, со злым мокрым хрустом: кольцо развернулось, хлестнуло по воде, окатило всех брызгами и выбило у Ефимки кружку из рук! Чёртова пружина оказалась живее всех живых. Сбитень – на Фоссе, черепки – по всему полу, а Лангсдорф выразился по-немецки и очень понятно.

Первым опомнился Тилезиус. Он поднял мокрую полосу, посмотрел на просвет и выдал формулу, которой позавидовал бы любой профессор:

– В холодный жир она спит. В тёплый живот – просыпат!

– Вот именно, – сказал я.

Праздновать я запретил – прежде всего, себе. Оставались вопросы, и каждый с зубами: длина полосы, тугость скрутки, чем вязать. И главное – приманка: чтоб клиент проглотил её, не жуя, и не делился с собаками. Это всё – на завтра, на свежую голову.

А пока я стоял у печи и вертел в пальцах непокорную полосу – она, сука, так и норовила спружинить, швейцарским часовщикам такое и не снилось. Потом повернулся к Уоткинсу:

– Ладно. Кажется, я знаю, чем кормить нашего медведя.

За стенами опять поднимался ветер. Со стороны берега залаяли собаки.

Глава 19

Утро началось с двух новостей. Хорошая: погрузка шла полным ходом – тюки двигались к берегу, Фоссе клеймил их и записывал, Уоткинс дирижировал трюмами. Плохая: капитан же и напомнил, что безо льда его холодильник – просто сырой подвал, а лёд при живом медведе никто резать не пойдёт. Короче, дедлайн рычал на меня в полный голос. Пришлось из торговца срочно переквалифицироваться в конструктора смертоносных закусок.

Мастерскую развернули в углу пакгауза: печь, котёл, верстак и два немца в роли научных консультантов. Полосы уса мы щепали вдоль и заостряли по концам – материал обрабатывался ножом, гнулся, как хороший пластик, и не ломался. Первую боевую скрутку я связал суровой нитью и утопил в растопленном жиру: пусть схватится единым куском. Застыло. В тёплой воде жир послушно сполз – а скрутка и не подумала раскрываться: нить-то, сука, никуда не делась!

Тилезиус констатировал смерть проекта с прямотой прозектора:

– Так ус связанный. Он не может делайт убийство. Он просто лежит.

Ладно, на хрен нить. Скрутили туже, залили жиром, выставили на мороз… Полоса дождалась, пока отвернёмся, и распрямилась прямо в остывающем жиру – разнесла всё к чертям, только брызги полетели! Жир держит её, лишь, когда застыл камнем, – а каменеет он полчаса. Замкнутый круг, чёрт возьми: пружина сильнее клея.

Решение пришло из детства, от эскимо. Лёд! Полосу складываем зигзагом, буквой Z, зажимаем в разъёмной деревянной форме – Ефимка сколотил её из двух створок – и заливаем водой с кровью. На морозе схватывается за час: получается твёрдое ледяное ядро, внутри которого спит согнутый ус. Форму снимаем, сердцевину обмазываем жиром, оборачиваем мясом – и с виду это обычный мороженый кусок, какие медведь на разделке видал сотни. А внутри – туго взведённая пружина!

Пока формы промерзали, я, кстати, потолковал через толмача со старым китобоем – сморщенным, как сушёный гриб, и торжественным, как архиерей. Про копья и их секрет он молчал наглухо, зато про самое важное сказал спокойно, как о погоде: кит после удара уходит – на день, на два, бывает, и на неделю. Потом и тушу ищут по всему морю, по птицам да по запаху. Я намотал на ус – на свой собственный: быстрых смертей этот промысел не обещает никому.

Испытание вышло не столь эффектным, как давешний фокус с кружкой, зато честным. Тюлений желудок – Тилезиус раздобыл у местных – наполнили тёплой водой, чтоб по градусу выходило как в медвежьем брюхе, и опустили туда готовую приманку. Ждали долго: я успел дважды проверить погрузку и один раз поругаться с Фоссе. Наконец, лёд внутри дотаял, ус развернулся и пропорол оболочку насквозь – жёстко, злобно, только вода плеснула!

– Проколол. А сколько времени ушло? – Я кивнул на почти догоревшую свечу.

Тилезиус развёл руками:

– Долго. Медведь успеет далеко ходить.

Сюрприз! Ловушка не убивала – она калечила. Клиент сожрёт угощение, отойдёт на полверсты – и только там поймёт, что обед был с сюрпризом. Итого, расклад честный: ус его притормозит, а точку ставить придётся штуцеру. Что ж, мне не привыкать доделывать за техникой.

К вечеру на морозе стояла батарея готовых форм, а Ефимка с гордостью показывал всем желающим дырявый желудок. Оставалось выбрать место, накрыть стол и дождаться гостя. Я ещё не знал, что первыми на банкет явятся совсем другие гости – мелкие, наглые и совершенно незваные.

* * *

Место выбирали, как под лавку в торговом ряду, – с умом. Местные показали медвежью тропу: от разделочных мостков вдоль береговой складки, мимо дороги к озеру и обратно в торосы. Я походил, принюхался и ткнул пальцем в прогалину: зверь тут уже кормился, ветер тянет от него к морю, а вокруг – чистое поле, стреляй не хочу!

За день артель поставила вышку: четыре толстых столба, настил, упор для штуцера и лестница, которую можно втянуть наверх. Не крепость – насест, зато с него простреливалась вся прогалина. Земля, правда, промёрзла, как бетон, и ямы под столбы дались мужикам тяжелым трудом, кровавыми мозолями и руганью на трёх языках.

Для затравки разбросали простых пищевых отходов – рыбьи головы, мясную обрезь, требуху. Боевые заряды я решил придержать: пусть гость сперва привыкнет к дармовой столовой. Утром пришли проверять – и застали полный, к такой-то матери, разгром. Снег вокруг был истоптан мелкими лапками, отходы исчезли подчистую, а поодаль сидели двое наглецов и ждали добавки. Песцы! Мелкие, пушистые – и прожорливые, как саранча.

Ефимка вскинулся за ружьём – я поймал его за шиворот:

– После твоего выстрела сюда только глухой медведь придёт!

Стрелять у приманки нельзя ни при каких раскладах, хоть бы песцы у нас с рук ели. А просто гонять – толку нет: эти тати возвращаются быстрее, чем успеваешь отвернуться.

Решение подсказали местные: раз нельзя шуметь – надо бить тихо. К вечеру на вышке устроился алеутский охотник с луком – немолодой, спокойный, с лицом человека, которого не удивишь ни песцом, ни графом. Работал он тихо, как сама зима. Первого песца мы с Ефимкой прозевали оба: только что сидел, воровато прижав уши, – и вот уже лежит со стрелой, а парнишка хлопает глазами: когда⁈ Второй оказался умнее – пошёл в обход, против ветра. Охотник не шевелился четверть часа и взял его с двадцати шагов. Шкурки забрал себе – такая у нас назначена плата, и в результате обе стороны остались довольны.

Короче, выкладку я перестроил по науке. Мелкие куски – дорожкой, пищевым следом. Обычное мясо – первым блюдом, на виду. Боевые – дальше и на совесть закреплены: колышками и ремнями, так, что песцу не сдвинуть, а медведь сможет сорвать одним движением лапы. Собак велел запереть и не выпускать, следы затоптать, людям уйти засветло: пусть позёмка приберёт за нами не только остатки следов, но и запахи.

Первая ночь наверху вышла долгой, как нудная проповедь. Мороз забирался под парку, ветер нёс сухой снег, у берега ворочался и потрескивал лёд, из поселения доносился собачий лай. И – ничего. Ни тени, ни звука, ни жёлтых глаз. К третьему часу Ефимка застучал зубами и зашептал, что зверь, видать, ушёл насовсем. Я думал иначе: этот битый жизнью господин попросту ждёт, когда выветрится наш запах. Игра на выдержку – чистый покер, только ставки мохнатые. На рассвете мы убрались, не тронув выкладки.

День прошёл в заботах: я принимал у Уоткинса укладку, лазил щупать перегородку ледового отсека и воевал с Фоссе из-за расписки – тот, сука, вписал туда мою личную ответственность «за всякую гибель груза». То есть, и за шторм, и за молнию, и за кита с дурным характером. Морскую гибель я вычеркнул сам, при свидетелях: за неё пусть отвечает Нептун.

А к вечеру с прогалины прибежал дозорный мальчишка – глаза в пол-лица. На свежем снегу вокруг выкладки лежал след: лапы шире моей ладони с растопыренными пальцами! Гость приходил днём, пока мы возились с бумагами. Обошёл угощение по кругу – раз, другой, – постоял… и ушёл, чёрт учёный, не взяв ни куска.

Оп-па! Клиент-то у нас с высшим образованием. Итого: теперь он знал, что стол накрыт, но опасается, что даром тут не кормят. Оставалось выяснить, кто кого пересидит. Я нутром чуял: этой ночью – придёт!

* * *

Во вторую ночь я сократил до минимума людей: я, Ефимка и лучник-алеут – весь гарнизон насеста. Остальных вооружённых отвёл к дороге, за складку: сигнал – два взмаха фонарём, раньше не соваться. Чем больше народу, тем гуще запах, а у моего клиента нюх – получше, чем у любой таможни. Путь эвакуации у нас был ровно один – наверх, и лестницу мы втянули за собой.

Хозяйство разложил по-походному: штуцер заряжен и лежит на упоре; мушкетон – рядом, с картечью гаубичной щедрости; пистолет за поясом – на самый крайний случай. Ефимке наказал сидеть тише мыши. Он и сидел – так старательно, что сопел на всю прогалину.

Часа два не было ничего, кроме мороза и звёзд. Затем собаки в посёлке разом смолкли – как выключили. Алеут, не поворачивая головы, тронул меня за рукав. Я ничего не видел и не слышал, но поверил сразу: у этого человека выдержке и чутью позавидовал бы сам Штирлиц.

Зверь пришёл не со стороны тропы, он обошёл прогалину широкой дугой и вытек из темноты против ветра – беззвучно, как утренний туман. Я заметил его, только когда он остановился: гора свалявшейся чуть желтоватой шерсти, тёмная полоса старого рубца на боку и низко опущенная голова. Хищник стоял и смотрел на вышку. Долго! Минуту, другую, третью… Сердце моё стучало, как отбойный молоток, и я всерьёз опасался, что эту музыку слышно снизу.

Не дождавшись от насеста подвоха, он двинулся к выкладке. Первый кусок – простое мясо – потрогал лапой, покатал по снегу, съел. Второй сожрал, уже не чинясь. Ефимка задышал мне в ухо:

– Стрелять?

– Рано.

Впрочем, расстояние – под двести шагов, свет – одна луна сквозь позёмку. В таких условиях промазать – легче лёгкого, а приманивать зверя в третий раз я не собирался.

До боевой приманки мишка добрался, как ревизор до кассы, – неторопливо и с подозрением. Понюхал. Толкнул. А потом взял в пасть и сдавил – с хрустом, от которого у меня заныли зубы. Ледяное ядро раскололось, полоса выхлестнула прямо ему по морде! Зверь отпрянул, мотнул башкой и уселся на задницу. Всё, подумал я, приехали! Спугнули, на хрен! Сейчас уйдёт – и поминай, как звали.

Но голод оказался сильнее науки. Потоптавшись, он вернулся и пошёл вдоль пищевой дорожки, сметая её подчистую. Вторая боевая была меньше и одета толще – мясной слой в два пальца. Он сжал её зубами – раз, другой, – не расколол… и проглотил целиком. Я впился глазами так, что заслезилось: ну же, чёрт возьми, работай!

Ни фига!

Он доел остатки, облизал снег и неспешно двинулся прочь.

– Не сработало, – выдохнул Ефимка одними губами.

В голове у меня щёлкали варианты, один другого гаже: раскрылась, стало быть, раньше и осталась в жире; сломалась; легла вдоль брюха и выйдет, извините, естественным путём. Зверь тем временем уходил – мерно, вперевалку, в своём бронежилете из сала – и до снежной складки ему оставалось шагов тридцать. За ней его не достал бы уже ни один штуцер – и разыскивай потом эту тварь по торосам!

И тут он остановился. Просто встал посреди шага, будто наткнулся на стеклянную стену. Сел. Поднялся. Прошёл несколько шагов боком, по-крабьи. Начал хватать пастью снег – жадно, горстями. Тяжело, со всхлипом, задышал, извернулся и куснул себя за бок – туда, где у людей печень, а у него теперь просыпалась моя пружина. Он не падал. Стоял на открытом месте, качаясь, и никуда больше не шёл.

Итого: неподвижная цель. Двести шагов. На пределе, считай!

Я целился так долго, что заломило шею. Дыхание – в четверть, всё лишнее – вон. Мушка легла за лопатку, ниже горба, – и я мягко выбрал спуск. Выстрел ударил по ночи, как гром по стеклу! Зверь рухнул – и тут же поднялся, сволочь. Он даже сделал три шага к нам. Постоял. И завалился снова – уже мягко, боком.

Вниз я никого не пустил. Перезарядил штуцер – пальцы слушались через раз, – подал фонарём сигнал и ждал, пока от дороги подойдут люди. Зверь лежал, но голова его ходила над снегом – медленно, как маятник. Такие «мёртвые» и ломают охотникам хребты.

Спускались по уставу: впереди я с мушкетоном, по бокам – двое промышленных с тяжёлыми стволами, Ефимке – стоять наверху, и без разговоров. Мой маленький спецназ шёл шагом, по дуге, не отрезая зверю видимого пути к морю. На пятнадцати шагах медведь подобрал под себя лапы и попробовал встать.

Мушкетон рявкнул в упор.

Стало тихо – той особенной тишиной, какая бывает после очень большого шума. Мы стояли над тушей, и пар от дыхания стоял столбом. Первым прибежал, конечно, Тилезиус – с фонарём, свёртком инструментов и криком:

– Желудок, граф! Умоляю – не повредите!

– Сначала выясним, умер ли. – Я держал перезаряженный мушкетон стволом на тушу и отступать не собирался. – Наука пять минут подождёт.

А сверху, с насеста, донеслось восторженное и абсолютно счастливое:

– Ага-а! А кто-то говорил – не сработало!

* * *

Напряжение отпустило разом – и оказалось, что я взмок, как в сауне, хотя вокруг стоял добрый мороз. Парка нараспашку, рубаха хоть выжимай, а шапка и вовсе где-то слетела при спуске – ищи её теперь по всей прогалине. Пар от меня валил, как от самовара.

Тилезиус, не будь дурак, выхватил бумагу с карандашом и принялся зарисовывать. Я возмутился – нашёл, на хрен, натурщика! – а потом махнул рукой. Пусть его! Хороший понт дороже денег, это ещё Ситка подтвердила.

Встал, картинно поправил парку, поставил ногу на тушу поверженного гиганта и постарался замереть, подчиняясь требованию художника.

Очень быстро почувствовал, что обнажённая голова начинает замерзать, и крикнул Ефимке принести головной убор – любой, лишь бы уши не отвалились.

И вот тут я дал маху с формулировкой. Ефимка слетал к нартам с вещами и приволок первое, что нащупал в бауле: мой чёрный цилиндр, который я берёг для парадных случаев. Я посмотрел на это глянцевое чудо, на свои заляпанные кровью рукавицы, на тушу… и надел. А что: голове тепло, окружающим – праздник!

Тут представил, как выгляжу со стороны и с трудом удержался от кривой улыбки. «Федя-отморозок»™ стоит, красуясь перед окружающими: одна нога на поверженном властелине северных льдов, рука сжимает штуцер с диковинным прицелом, в расстёгнутой парке и цилиндре. Хоть сейчас на афишу – Голливуд удавится от зависти!

К вечеру по посёлку уже ходила готовая легенда: русский граф сгубил пришедшего со льда зверя хитрой приманкой, а после стоял на нём в чёрной шляпе, как на параде. Ребрендинг имиджа удался – теперь меня тут будут слушаться даже песцы.

Потом наука получила своё. Посмертный медосмотр Тилезиус с Лангсдорфом провели с восторгом пополам с руганью – и вытащили на свет мою полосу: распрямившуюся, злую, отработавшую внутри по полной. Вердикт учёные вынесли хором: повреждения тяжкие, зверь был обречён – но помирал бы долго и ушёл бы за это время далеко за горизонт. Итого: без штуцера ловушка – полдела.

– Значит, способ не гарантирует ни добычи, ни даже убийства! – подвёл я итог. – Зато он годится, чтобы не дать зверю уйти. Для того, кто умеет стрелять, – самое то!

Короче, делили добычу быстро. Мясо и жир я отдал местным – «за разделку», как это испокон делается; те приняли с достоинством, только печень, посовещавшись, оттащили подальше и закопали: её тут не ест никто, и охотники знают почему. Себе я требовал две вещи: шкуру и череп. Потом спохватился, и потребовал все лапы.

– Зачем вам шкура? – не удержался Фоссе. – Да и лапы принадлежат тем, кто разделывает

– Шкуру на пол постелю, вместо ковра, у меня скоро детки родятся, пусть не ползают по холодному! А стоимость мяса с лап компенсирую ромом. Не обижу, договоримся!

Фоссе поморгал, но записал. По его лицу было видно: в опись «шкура медвежья, одна» ложится куда легче, чем всё остальное, что я тут устроил.

На череп тут же нацелились учёные – им, дескать, для академических коллекций совершенно необходимо. Я прижал добычу к себе, как скупщик краденого:

– Подумаю, что мне за него от науки требуется.

Такой актив на дороге не валяется: за него с господ натуралистов можно стрясти немало полезного – от лишней пары рабочих рук до перевода нужных бумаг. Торг отложили, но глаза у Тилезиуса загорелись нехорошим огнём коллекционера.

– Подскажите лучше, как мясо лап сохранить до самого Китая? Капитан Уорнер возьмёт их с собой.

Учёные снова заспорили, но в итоге предложили четыре способа: закоптить, залить крепкой водкой, засолить или хранить на смеси льда с солью, такая даёт более сильный холод, чем чистый лёд. Я посоветовался с Уорнером, но тот честно признался, что понятия не имеет, что китайцам больше по нраву. Я и решил: лап четыре, и способов столько же. Вот и попробуем все, а рынок покажет, какой из них лучше. Хотя-я-я… Насколько я слышал, китайцы всё едят!

«Главное – не отправлять им летучих мышей!» – мелькнула ироническая мысль.

А главное – посёлок ожил в то же утро. Весть «граф убил зверя» обежала дома быстрее пожара, и к полудню на озере уже стучали пешни: артели резали пресный лёд, нарты потянулись к берегу вереницей. Люди шли мимо туши, снимали шапки и качали головами. Охрану у дороги я, впрочем, оставил – чёрт его знает: вдруг у покойника найдутся родственники.

К вечеру шкуру растянули на раме для первичной выделки – и вот тут я впервые оценил бывшего клиента по достоинству. Белое поле в раме выходило шириной с добрую горницу. Я прикинул её на пол будущей детской и хмыкнул:

– На таком ковре не только дети – вся семья поместится!

Ефимка рядом сиял так, будто медведя добыл лично он. Кстати, цилиндр он у меня взял подержать – и нёс его до дома перед собой, как чашу Грааля.

* * *

Через два дня «Эбигейл» сидела в воде по грузовую марку – ни дюймом ниже. Тюки легли на решётки ровными ярусами, ледовый отсек забили голубоватыми блоками под самую перегородку, мхом и опилками проложили каждый ряд. Помпы прогнали вхолостую – работают. Люки опечатали при Лисянском, а Фоссе устроил финальный аудит – пересчитал всё трижды и почти остался счастлив!

Напоследок Резанов не удержался: в трюме, дескать, глазу просторно – может, и ещё сотню-другую тюков? Уоткинс упёрся, как утёс. Я встал рядом:

– Свободное место и безопасная грузоподъёмность – не одно и то же. Пусть лучше десяток тюков дождётся второго рейса, чем весь груз – дна.

Резанов вздохнул и отступил: интерес у нас с ним теперь был общим.

Прощались коротко, по-деловому. Уоткинс обещал беречь груз, не продавать первому встречному и разузнать в Кантоне цену льда; я посулил к его возвращению вторую партию – уже отобранную и посчитанную.